Брак за сотку

— На чём приехал? — На такси. — А почему таксист поцеловал тебя? — Бизнес-класс.       О том, что Юнги приехал сам, да ещё и нашёл место жительства, Хосок умалчивал. Хотя Киюнг наоборот, считала это более, чем важной информацией. Авантюра с фиктивным браком по началу казалась лишь временным развлечением с полезными для парня последствиями, но по тому, как Чон опускал глаза и смущённо улыбался, когда речь заходила о Мине, девушке с тонким умением чувствовать людей, тем более брата, на внутреннем уровне сразу всё стало понятно. По одному «Мин чёрт бы его подрал» можно было заподозрить неровное дыхание парня. Это вам не «Любимый» с сердечком в конце, не «Зайчик» или «Котик». Это куда интимнее, ближе и чувственнее. И Киюнг, и Хосок это прекрасно понимают, но молчат.       Но, когда Юнги вызвался подвезти Хосока до дома Сокджина, молчать было невозможно.       «Напиши, когда тебя забрать» — отправил Юнги в сообщении перед тем, как уехать, а Хосок уже розовеет в щеках и чувствует себя содержанкой у папика. Оставляя без ответа, сам себе кивает, вдохнув поглубже, чтобы обсудить последние события и отпуск сестры с Сокджином, от посещения которого за компанию отказывается, мол, не хочет мешать молодым. В их случае, старым. Об истинных мотивах умолчал, косясь в сторону телефона.       Хосок уже начал забывать, какого цвета была его любимая и единственная (потому и любимая) игрушка детства, принесённая Киюнг откуда-то из неизвестности, но взгляд Юнги, стоящего напротив дома на колёсах в трейлер парке не забудет никогда. Чон прочитывал много вопросов в его глазах, на которые хотелось дать ответы, но ни то, ни другое так и не было произнесено вслух. Хосок молча поехал с Юнги «домой». Молча встретился с хозяйкой квартиры, в этот раз не переигрывая. Молча принимал от Мина поцелуи в щёку и объятия за талию, бережные, поддерживающие. И получив на свой комментарий о том, что Юнги неплохо сыграл, вопрос «А кто сказал, что я играл?», не смог найти на него ответ. Оказалось, что искать их, ответы, сложнее, чем играть в покер. А молчать, принимая мягкую улыбку на своём лице, больнее, чем принимать удары по нему.       Парней у Хосока было достаточно. Завоёвывать их внимание учился у Киюнг. Один джентльмен, всегда открывающий дверь в машину, отодвигающий стул в ресторане и спрашивающий разрешения перед тем, как позвонить, чтобы просто поговорить, казалось, надолго встал в топ лучших мужчин в жизни парня. Но не занимал первое место, потому что, всё же, что-то в нём было не так.       Другой, подтянутый и смотрящий с высока, потому что сидел на сторожевой вышке пляжа, улыбкой мог затмить само солнце, и активно катил свои ягодички, обтянутые пляжными шортами, к Чону. В целом, парень неплохой, с чувством юмора и хорошим телом, но глуховат на одно ухо, потому либо слишком громко говорил, либо повторять по несколько раз приходилось Хосоку. Всё бы ничего, но что-то не так.       Про третьего лучше не вспоминать, но если бы спросили, Хосок достал бы бутылку вина. Парень — сорви голова, гормоны подростковые не бушуют, а держат бразды правления двадцать четыре на семь. На затылке у него точно есть отсек для батареек, потому что иначе Хосок не представляет, как можно функционировать всю ночь, полежать на утро пару часов и вновь отправиться покорять горные вершины, морские волны, неписанные законы. На его фоне Хосок ощущал себя скучной домашней плесенью, что только и может, как согласно кивать на авантюры и сожалеть, что идея о них пришла не в его косматую голову. В нём было не так всё.       А в Юнги было всё так. Вежлив, но уверен в себе, умеет не только говорить, но и слушать, любитель повеселиться, но внимание позволяет забрать Хосоку, с улыбкой наблюдая за ним со стороны. Создавалось ощущение, что всё, что бы Хосок не сделал — Юнги спустит ему с рук. Разольёт кофе — и ладно, можно вытереть, разобьёт посуду — купит новую, вскроет всю ложь и правду о себе — примет таким, каким есть, потому что «прошлое в прошлом». Хосок и рад бы прошлое оставить, если бы из него не воспиталось настоящее. Потому, даже под страхом потерять всё, что обрёл, продолжает глупо молчать до последнего. — Ты сдался, — подмечает Чон, садясь в машину Юнги после визита к сестре. — Я знаю, — с лёгкостью отвечает тот, чётко понимая, о чём идёт речь. — И я об этом не жалею.       Обычно те, кто сдались перед Хосоком, выглядели иначе. Смотрели пьяными глазами с туповато растянутыми в нелепой улыбке губами, лепетали о бесконечной любви и горах золота, которые обрушат к ногам парня по одному его слову. Юнги смотрел не на Хосока, а на дорогу, но и губы его в улыбке не дрожали, даже лицо не напрягалось в серьёзности, весь он выглядел, как совершенно спокойный и уверенный в завтрашнем дне человек. Уверенный даже в том, что в «Завтра» будет и Хосок. — Юнги, слушай… — Пристегнись, мы по центру едем.       Морща нос, Хосок послушно тянется за ремнём безопасности и уже теряет желание высказывать гнетущую мысль вслух. — Я насчёт недавнего… — Хочешь мне что-то рассказать?       Обычно всегда и обо всём знал сам Хосок. Он же для окружающих казался открытой книгой, но с пустыми страницами. Смотрели, пролистывали, уходили. А Юнги остался стоять и пытаться разглядеть в пустоте строчки, пока глаза не заболят. — Наоборот. Я бы хотел, чтобы мы не поднимали эту тему. — Меня не волнует, где ты живёшь. Какую-то часть времени ты всё равно проводишь в моей квартире. — Я не только о жилье говорю.       Юнги понимающе кивнул, тем самым закрыл тему. Хосок не знал, куда себя деть — радоваться тому, что Мин не собирается копаться в его грязном белье, или обижаться на то, что не настаивает на желании узнать его лучше. Оба варианта вынуждали молчать.

* * *

      Когда Чимин заявился в квартиру без предупреждения, громко стуча во входную дверь, пронёсся мимо в гостинную комнату и кинул на кофейный столик пачку каких-то распечатанных бумажек, нарушая весь идеализм интерьера, Юнги был на гране возмущения. Прошаркал тапочками до стола, влепил немой подзатыльник и по-старчески присел в кресло, шурша взятыми бумажками с лаконичным «Ну и что это за дерьмо?». Для полного антуража не хватало очков с толстыми стёклами и майки, заправленной в треники. — Мне хватило всего недели, чтобы вывести его на чистую воду. Ну разве я не гений?       Чимин самодовольно улыбается, стоя в позе сахарницы, демонстрирует зубы и гордость, пока Юнги одаряет его скептическим взглядом прежде, чем вчитаться в бумаги.       А там копии паспортов, какие-то статьи, выписки. И везде чёрно-белые фотографии Хосока разного возраста, где-то он похож на себя нынешнего, только более уставший и замученный, где-то совсем юный с детскими бликами в округлых глазах, что уже повидали мир. Юнги внимательно вчитывается в каждую строчку, вглядывается в каждое лицо. Чимин терпеливо ждёт бурной реакции, которой так и не следует. — И что? — И что?! — подрываясь с места, юноша тычет пальцем на копии паспортов. — Ясуши, Кианг, Адисон, Хосок. Это всё его документы! — И-и… Что? — Юнги, ты тупой или тупой? Он подделывал документы! Несколько раз его ловили на мелком воровстве, и это, я уверен, ещё не всё. Да он даже не из Кореи! — А откуда? — Вьетнам.       Юнги задумчиво кивает головой, почёсывая щеку, и поднимается с места, направляясь в сторону кухни, пока бормочет под нос. Чимин заторможенно оборачивается за ним и аккуратно шагает следом. — Вьетнам… Как я сразу не догадался, там же тоже гондолы есть… — О чём ты говоришь?       Юнги поставил закипать воду для рамёна, а Чимин закипал сам, продолжая яростно трясти бумажками в воздухе, словно отгоняет пчёл от себя, прилетевших на запах сладких духов. — Могло бы быть и хуже. Он мог бы быть из Северной Кореи, — хмыкает Мин, выбирая между острым и сырным путём последствия для своего желудка. Выбор пал на сырный. — Как ты вообще узнал это всё? — Сводил на свидание одну влиятельную даму. — Мне казалось, тебя привлекают только парни. — А мне казалось, что у тебя есть мозги, — с хлопком припечатав бумаги к столу, Чимин хмурится, смотря в затылок парня. — Я уверен, что всё это было подстроено, чтобы он получил гражданство, они с этой сучкой изначально хотели использовать тебя! — Эй, — резко повернувшись, Юнги угрожает палочками. — Не оскорбляй Киюнг. — Они обманули тебя, Юн! — жалобно взывает юноша, пригибаясь к столу. — Да насрать мне! — в ответ сдаётся Юнги, повышая голос, от чего брови Чимина распрямляются, приподнявшись наверх от удивления. — Мы заключили фиктивный брак ради выгоды, я получил своё, он получил своё, чего ты пристал? — Юнги, это неправильно… — Чимин, ты ревнуешь.       Вздохнув, со звоном Юнги бросает палочки на кухонный гарнитур и поворачивается лицом к парню, упираясь ладонями в стол напротив него. Давно очевидная вещь, которую видели все, официально стала открыта, словно самого Чимина выставили голым на сцене перед толпой любопытных зевак. А он стоит, даже не прикрывая от отчаяния достоинство, рыщет взглядом по незнакомым головам знакомое лицо, что, в отличии от окружения, не выражает желаемых эмоций. Ни сожаления, ни жалости, ни милости. Ровным счётом ни-че-го, что могло бы хоть как-то спасти от падения сквозь пол в холодную пустоту. — Прекрати это делать, пожалуйста, — ловя взгляд парня, Юнги едва смягчается, что можно списать на обычную усталость. — Пойми, что Хосок… Он мне нужен. Он тот, кого я искал, кого мне не хватало всё это время. — Мне казалось, тебя не привлекают парни, — отречённо бормочет юноша в стол. — Да, но… — запустив пальцы в волосы, Юнги сжимает их на затылке, будто в попытке сдержать то, что вырывается изо рта. Попытка не удаётся. — Меня привлекает он.       Рывком сминая бумажки ладонью, Чимин отталкивается от стола, чтобы поспешно двинуться в сторону выхода. Юнги не идёт за ним. Вода на плите даёт о себе знать активным кипячением.

* * *

      Многие вещи стали Юнги понятны. Например, почему Хосок отдаёт предпочтение вьетнамской кухне, в его плейлисте много музыки на незнакомом Мину языке, а сам он отличается отсутствием привычных для корейцев жестов и тянущихся гласных в речи. Юнги, оказывается, много чего не замечал, упускал из виду, и мог бы понять гораздо раньше, если бы придал значение, а не шёл по импульсу прямо, не смотря по сторонам и не делая остановок на перекур.       В широко открытые от новой информации глаза могла с лёгкостью попасть пыль из страха быть ещё больше обманутым, как и сказал Чимин, оставшимся без ничего, но самым главным страхом для Юнги стала возможность остаться без Хосока. В его выстроенную долголетиями жизнь он ворвался ураганом, снёс все постройки из целей, мечтаний, разрушил сады нереализованных вещей, сравнял всё с землёй и, пока опешивший от резкого явления природы Юнги бездейственно стоял на месте, начал отстраивать всё заново, но по своему. Возвёл новый дом, где будет место для них двоих, посадил новый сад из общих планов на ближайшее будущее, озеленил пересохшую почву вниманием и заботой, а затем молча встал рядом и привычно поправил встрепавшиеся от его же ветра волосы. Оглядываясь на всё, что сделал Хосок, Юнги понимает, что дальше в одиночку эту ношу нести он не сможет. — Чем занимаешься?       Проходя мимо с чашкой кофе, Хосок проводит ладонью по плечам, присаживаясь на подлокотник кресла по правую сторону от Юнги, не без интереса заглядывая в экран ноутбука, подозревая о скучной работе, которой Мин начал уделять больше времени. — Выбираю, куда полететь отдохнуть. Хочешь со мной? — ответ для него будто бы был очевиден, но спросить всё же нужно было. — М-м, звучит неплохо. Что выбрал? — пригнувшись ближе, Чон сдержанно хмыкает и выпрямляется. — Ну уж нет. — Чем тебе не нравится Вьетнам? Мне кажется, там интересно, — пролистывая фотографии с тур-поездок, Юнги останавливается на самых красочных видах и ярких улыбках. — Смотри, людям нравится. Да и ты ведь часто ешь вьетнамскую еду, разве не хочешь попробовать её из первоистоков? — Не хочу. — Почему? — Просто не хочу, Юнги, — соскакивая с места, парень уходит обратно на кухню. — Давай закроем эту тему. Лети с кем-нибудь ещё.       Захлопнув крышку ноутбука, Юнги идёт следом, чтобы поймать Чона на проходе со спины в объятия за талию, вынуждая того затормозить и вздохнуть. — Я не хочу с кем-нибудь ещё. Хочу с тобой.       Звонко чмокнув в щёку, Юнги улыбается, но Хосок кривится, отклоняя голову в сторону, тем самым демонстрируя шею, к которой сразу же припадает губами Мин, восприняв за намёк. Хосок поджимает губы в улыбке, невидимой для Юнги. — Тогда выбери что-нибудь другое… — Хосок. — М? — Anh Yêu Em.       Язык, который Хосок знал с рождения, удивил не так сильно, как фраза, которую именно на родном языке он слышал только от сестры. Тело словно обдало током, после немого ступора Чон отходит от Юнги, будто тот сказал ему самую страшную тайну политики, роняя чашку кофе. На политый напиток и осколки не смотрит, как и Юнги. — Как тебя зовут? — Что ты… — По-настоящему. Ясуши, Кианг, Адисон. С кем я сейчас разговариваю? — Я… Я…       Заикаясь, Хосок делает шаг назад, от чего задевает звякнувшие под ногами осколки. Юнги тут же делает шаг вперёд и парень шугается, как от летящего в его сторону баскетбольного мяча. Мин удивлённо вскидывает брови, медленно поднимая руки в сдающемся жесте. — Так… Спокойно. Дай-ка я уберу тут всё, хорошо? Ты можешь порезаться ненароком.       Перед ним сейчас стоял не Хосок, а маленький мальчик, держащий в руках свою жизнь, что прежде ничего тяжелее игрушечного робота то и не держал. Стоял неуверенно, будто впервые надел ролики и не знал, с какой ноги начать, чтобы не упасть. Подав открытые ладони, Юнги аккуратно вывел парня из кофейного моря с кораблями керамических осколков, посадил на стул в кухне, позволяя отдышаться какое-то время, но ограничивая в возможности сбежать через парадный вход. Единственный путь — в окно, на которое Хосок тайком поглядывал, как на возможный вариант отступления.        — Итак. Всё ещё не хочешь поговорить? — закончив с уборкой, Юнги разливает по стаканам газировку, решив, что та станет неплохой заменой кофе. — Всё в порядке, я не собираюсь ссориться. Мне просто интересно, кто ты действительно такой.       Кинув недоверчивый взгляд исподлобья, Хосок не принимает стакан с напитком, продолжая сидеть с виноватым лицом перед стоящим напротив Юнги. — Синх. — М? — не расслышав слово, что больше было похоже на невнятный выдох, Юнги чуть склоняется корпусом, от чего парень сжимается сильнее. — Это моё первое имя. Так меня назвали родители. Синх. — О… Вот как. Тогда… — отставляя стакан на стол, Юнги с краткой улыбкой протягивает открытую ладонь. — Приятно познакомиться, Синх. — Нет, пожалуйста, — тем же тоном бормочет парень, косясь на ладонь. — Называй меня Хосоком. — Оу, хорошо, — опуская руку, Мин пододвигает стул и присаживается рядом, чтобы удобно заглянуть в опущенные глаза. — Теперь-то ты поговоришь со мной, Хосок?

* * *

      Юнги знал, что о некоторых вещах лучше стоит умолчать. Некоторые истории должны оставаться в тайне, некоторые моменты в секрете, а подробности могут оказаться не всем понятны, но рассказ Хосока слушал с интересом, не перебивая и дав время подготовиться. — Из Вьетнама мы сбежали в Камбоджу и какое-то время бедствовали там. Пытались заработать на грязных делах, спали на улице, ели объедки. Потом добрались до Тайланда, но и там дела были не лучше. Нас спас один торговец, когда Киюнг была при смерти от болезни.       Становилось ясно, что эту историю Хосок рассказывал нечасто и далеко не всем. Он неуверенно перебирал пальцами, поджимал губы и всё время отводил взгляд, пока Юнги упорно смотрел на него, подпирая голову ладонью. — Мы работали у него сутками напролёт, уже успели привыкнуть и освоиться, но его самого свалила та же болезнь и скоро пришлось бежать дальше. — В Китай? — догадался Юнги. Хосок кратко кивнул. — Там мы смогли подработать и договориться с одним матросом, чтобы нас на портовых суднах зайцами переправили в Японию. Долгое время мы жили в Осаке. Было хорошо, так спокойно… Мы собирались остаться там, но Киюнг встретила парня из Южной Кореи.       В голове всплыл образ Сокджина, о котором наслышан Юнги, пазлы начали тихо сходиться, а он продолжал слушать, уже догадываясь о последующих событиях. — Он говорил о любви с первого взгляда, звал к себе и мы переехали. Но уже спустя полгода жизни здесь Киюнг попала в больницу с переломом руки и сотрясением.       Выпрямившись, Юнги слабо хмурится, отогнав картинки, как современная восходящая модель Ким поднимает руку на хрупкую девушку, доводя её до больничной палаты. А Хосок продолжал, жуя нижнюю губу в паузах. — В полиции нас не слушали. Семья того парня требовала с Киюнг деньги за моральный ущерб, собирались подавать в суд за кражу какой-то побрякушки у матери. — А она крала? — Конечно, нет, — фыркнув, Хосок поднимает взгляд на Юнги и выдыхает, расслабленно опуская плечи. — Киюнг никогда ничего не крала… Только я.       Мин успокаивающе поглаживает по плечу, слабо кивая в знак того, что готов слушать дальше и слова о краже его мнения о парне не изменят. — Мы в очередной раз оказались в чужой стране одни без документов, без денег, без крыши над головой, без всего. Снова тяжёлая и грязная работа, болезни, передающиеся половым путём, слёзы, истерики… Ты знаешь, каково это, перевязывать кровоточащие руки собственной сестре и извиняться за то, что лучше, чем эти грязные бинты, ничего не нашлось?       Появилось резкое желание всё прекратить, притянуть к себе и прижать к груди в объятиях, успокаивая словами о том, что всё озвученное уже в прошлом, больше никогда не повторится, а Юнги сделает всё для этого. Но Хосок упорно сидел в одной позе, всем своим видом показывая, что к тесным прикосновениям сейчас не готов. — Ещё через год она снова встретилась с парнем. Он долгое время ходил в стриптиз-клуб, где она работала, но никогда не трогал, не звал в приват, просто сидел и… Смотрел на неё.       В этот раз представления о парне стали более лояльными, но всё же Юнги подозревал неладное в продолжении и напряжённо кусал внутреннюю сторону щеки. — Они встретились после её смены у выхода из клуба и он сказал, что это не её жизнь. Что она рождена, чтобы носить Гуччи, Луи Витон, выбирать говядину на ужин, а не курить самокрутки и собирать мелочь на проезд. — Это был Сокджин? — с лёгкой надеждой предполагает Мин. — Он оказался хорошим парнем, — кивает в ответ Хосок. — Он вытащил Киюнг из борделя. Долго добивался её доверия и в конце концов позвал замуж. Он получил её сердце и руку, а она… — Гражданство, — на выдохе заканчивает Юнги, наконец, сложив одну часть головоломки. Хосок кратко улыбается. — Они до сих пор живут счастливо, а я… Я просто рад, что Киюнг в порядке.       Хосок позволил взять себя за руку, уголки губ дрогнули в улыбке, когда тыльную сторону нежно поглаживал большой палец Юнги, а сам он с сожалением сопел, смотря на парня по-новому. — Почему вы сбежали из Вьетнама? — спрашивает тихо, боясь, что эта часть истории всё же должна остаться в тайне, но Хосок вдыхает поглубже, в той же улыбке поднимая голову. — От родителей, — легко пожав плечами, парень пытается восстановить их лица в памяти, но видит только мыльные пятна. — Отец зарабатывал на петушиных боях, когда побеждал — спускал всё на бухло, а когда проигрывал, пил от обиды и злобы. На остальных за то, что их петухи оказались сильнее, на мать за то, что невовремя кормила его бойца, на нас с Киюнг потому, что мы были рядом и попадались под горячую руку. — Он бил вас? — с опасением Юнги сжимает ладонь Хосока крепче. — Не часто. Мы сбегали из дома с детства, к соседям, на работу в караоке к матери, просто на улицу. Чаще он просто громил всё вокруг, а мы с Киюнг убирались, когда он спал или уходил за реваншем. — А мама что? — А что мама… Она почти всё время была под наркотой. У неё, знаешь, как бывает, все руки и ноги были в пятнах, со временем ей даже ходить труднее стало. Когда отец совсем выходил из себя, она бежала с нами, но однажды её тело настолько ослабло, что она просто не смогла выйти за порог дома. — И… Что случилось?.. — Он забил её до смерти. Минуты за две. Она даже не кричала.       Сердце ощутимо ударило по грудной клетке, Юнги почувствовал, как оно сжимается и с трудом разжимается, направляя брызги из глаз, от чего пришлось проморгаться и вдохнуть поглубже. Хосок аккуратно вытащил ладонь из его рук, берясь за стакан с газировкой, чтобы смочить горло. — Мы бежали так долго, как могли. От отца, от полиции, от органов опеки. Нам было так страшно, что нас вернут найдут. Это как игра в прятки, только проигравший не становится водящим. — Поэтому ты менял имена?       Хосок нехотя кивает, а Юнги поджимает губы из лишнего любопытства, хочет закончить и отправить парня кутаться в одеяло, чтобы под спокойные мультики тащить ему любимые вкусности и придать комфорту не только на остаток дня, но и на остаток жизни. Но Хосок не подаёт виду тяжести, поворачиваясь к парню лицом. — Когда мы были в Китае, я много и усердно работал, поэтому Киюнг назвала меня Кианг. Это переводится как «Сильный» с китайского. Я говорил ей, что мои ровесники могут унести по пять, по шесть мешков за раз, а я максимум три. Но она сказала, что имела в виду не физическую, а духовную силу.       Тогда Хосок впервые заплакал перед сестрой. Но она не восприняла это за слабость, как и не воспринял Юнги, заметив отблески в уголках глаз. — А в Японии люди, у которых мы работали, были слишком добры к нам. Дали жильё в комнате на первом этаже своего дома, кормили за одним столом, соседи всегда улыбались и интересовались нашим здоровьем, поэтому там я перестал воровать. Не мог предать их, — вспоминая о доброте совершенно чужих людей, Хосок слабо хмыкает в улыбке. — Тогда Киюнг назвала меня Ясуши. Честный и мирный. — А Синх? — в нетерпении узнать о настоящем имени интересуется Мин, сразу же прикусывая кончик языка. — Родители были очень оригинальные, — закатив глаза, парень фыркает. — Синх переводится как «Рождение». Все вокруг говорили, что я — сама жизнь, во мне её полно и я буду помогать и другим ощутить вкус жизни, но проблема в том, что я сам его не чувствовал. Думаю, у матери просто не было денег на аборт. — Эй, ну не надо так… Это неплохое имя. — Одно из моих любимых было Адисон. Того торговца в Тайланде звали Адам, а Адисон переводится как «Сын Адама». Меня так местные прозвали. — Тоже оригинально, не находишь? — ловя улыбку парня, Юнги улыбается в ответ. — Он называл меня Ади, — мягко вспоминает парень, чётко воспроизводя лицо торговца в мыслях. — Говорил — «Ты, Ади, станешь великим. Сделаешь что-то великое, пообещай мне, Ади». И я пообещал… А потом больше никогда и никому ничего не обещал, потому что Адам умер, а я так и не сделал ничего великого.       Юнги мог бы поспорить. Лично для него перебраться через несколько стран, преодолеть бедноту и голод, болезни и страх, уже великое дело, на которое способны далеко не многие. И смотря на парня, он отчётливо понимал, почему чужой мужчина из чужой страны называл парня именно так. — А когда здесь, в Корее, настало время делать новые документы, Киюнг снова прозвала меня великим. Она дала мне имя, которое должно распространиться по всей стране. — Хосок, — предугадывает Юнги, поднимая глаза на парня, а тот уже смотрел в ответ с мягкой улыбкой и едва заметно кивнул. — Ты менял имя трижды… — Больше не буду. Мне нравится, как звучит «Хосок» от тебя. — Иди сюда, — вздохнув, Юнги протягивает руки и парень, соскользнув со стула, беспрепятственно падает в его объятия, утыкаясь носом в шею. — Знаешь, я для каждого, кто когда-либо интересовался мной, придумывал отдельную легенду. Врал о возрасте, о работе, однажды у меня даже был сын, но одного япошку это не остановило, — с глухой усмешкой Чон прикрывает глаза, расслабляясь под чужими руками и мягким поглаживанием по спине. — Но одно всегда было в моих историях. Всегда я был при деньгах, состоятельный, доступный человек. — Что пошло не так со мной? — С тобой… Всё пошло так, Юнги. Я не хочу тебе врать, — сжимая пальцами футболку на спине Мина, Хосок покрепче зажмуривается. — Поэтому я думаю, что не подхожу тебе. У меня трудности с деньгами, нет никакой привязки, да даже гражданство я получил только благодаря тебе. — Мне не важно, сколько ты зарабатываешь, где живёшь и откуда родом. Если ты готов поделиться со мной, я приму всё, лишь бы ты остался.       Открыв глаза, Хосок отстраняется от Мина, укладывая ладони на его лицо. Долго смотрит в глаза, пытаясь найти в них ложь, но находит искренность, удивительную для себя же правду. А Юнги в свою очередь начинает видеть строчки, постепенно проявляющиеся в открытой книге Хосока. — Нельзя такое говорить, ты можешь быть обречённым иметь со мной дело до конца, — хмуро ворчит в ответ Чон, комично надувая губы, в которые Юнги с тихим смешком целует, окольцовывая за торс. — Я уже сдался тебе. Обратно отступать не собираюсь.       Хосок промолчал, со смехом принимая серию быстрых щекотных поцелуев в лицо и шею, но понял, что оказывается, говорить о некоторых вещах правильным людям куда легче, чем молчать, а страх после разговоров бесследно пропадает, пропуская вместо себя уверенность в спокойной жизни без побегов и пряток.