Не выводи меня

Знаешь, мама, мне казалось, что я сильная, Что в меня в упор стреляй — я выстою. Думала, что умная, стабильная, А, по факту, оказалась дура дурою. Ведь уже жизнь била и калечила, Что порою страшно и рассказывать. Я себе «Терпи, — твердила, — Мелочи», Продолжая раны перевязывать. @Холодная Ольга

***

Совсем нежный звук. Напоминает всплеск воды. Перекаты волн. Шум ветра где-то далеко, не рядом. Словно, она приложила морскую раковину к уху. Детский смех. Маленькая девочка лет восьми. Она бежит по песчаному берегу, не обращая внимания на чужие голоса. Они шумом где-то на заднем плане в чужой голове. Её ноги невольно зарываются в песок, что то прибывает, то отходит под движением волн. Лёгкий ветер раздувает только что сделанное каре, шустро щекоча румяные щёки светлыми прядями, пока её взгляд тонет в горизонте. Кажется, ей кричат, чтобы она отошла от берега. Солнца нет, но небо без туч, а серый туман наползает, охватывая диагональ берега и скрывая её ноги. Но она видит их. Казалось бы, такой густой и непроглядный туман у её ног совсем светлый, прозрачный… Почему она плачет? Кожа такая мягкая, на уроке биологии им не говорили, что хрящи такие ломкие. Её руки… Мама не разрешает ей красить ногти, даже нейтральными тонами. Она будет ругаться. Маму нельзя расстраивать. Почему её трясёт? Взгляд скользнул от рук к воде, не веря в происходящее. Мёртвое маленькое тело поддавалось движению волн, перекатываясь в окружающем его тумане. Детские карие глаза застыли от ужаса с приоткрытыми губами. Её больше нет. Она в прошлом. — Нет! Не надо! Тонкий крик уносил морской ветер, и она не слышала его. Сейчас же он догоняющим эхом отзывается в её сознании, вынуждая закрыть уши и глаза, чтобы она сейчас их открыла, и этого не было. Просто страшный сон. Страшный сон. Но картина не изменилась. Она сидит сверху на тощем детском теле, продолжая сжимать хрупкую шею, пока волны не начали бушевать, отвлекая её, заставляя посмотреть в голубую бездну. И утонуть в ней. В своём отчаянии. В собственном крике, срывающем связки, до хрипа, до боли. Это не она. Это не Гермиона. Кто-то за неё в отражении с красными глазами и дьявольской улыбкой, душит её маленькую копию. Это не она. Не она. Не она. С всплеском поднявшись, то, что заняло её тело, отползло назад, хватаясь за собственное горло. Почему она так отчётливо это чувствует? Как тогда, в маленькой комнате, наедине с Малфоем. У неё нет кислорода. Она не хочет этого. Не понимает. — Очнись. — Вернись…смотри… Шёпот окружил её, отвлекая, позволяя сделать рваный вдох. Ветер нёс его, вгоняя насильно в сознание, как и противоречие. Переплетение двух голосов, совершенно чужих в её голове, сводило с ума. Она упала на песок, не обращая внимание на то, как он лезет в рот, глаза, нос, перекрывая и без того ничтожный воздух. — Убей…убей…давай же… — Очнись, Гермиона. Как? Она не может. Не понимает. Она просто ползёт наверх, хватаясь за песок и подтягиваясь, подальше от воды, от тела, от неё самой. Руки в ссадинах от мелкого мусора и ракушек, но она двигается, вгоняя всё под ногти. Кусает губы тот боли, но ползёт, пытаясь отогнать лишний шум. Ветер. Голос. Шёпот. Крик. Волны. Она слышит всё. Крикнуть так хочется, но не дано. Её голоса нет. Только хрип. Слёзы клеят песок к щекам, царапая кожу кремнем и галькой. Пытаясь стереть то, что мешает, с горечью понимает, что не в силах поднять руку. Что-то держит её руку. Ведёт плечом, смахивая тяжесть туши. Глаза расширяются от ужаса, и пробивает холодный озноб. Ничего. Она сама не позволяет телу двигаться, вызывая боль. Голова с телом движут отдельно. Она не контролирует. — Давай, ты же устала… Реши всё раз и навсегда. Туман рассеялся, освобождая участок песка рядом с ней. Сталь блеснула из-под пресса жёлтого золота моря, как последнее спасение. И она повелась. Не смеет отказывать. С силой поднимая своё тело, корчась от боли, опора на руку подвела её, и она упала, прикусывая язык от удара челюстью. Твою мать. Блять. Как ей больно. Как тяжело собственное тело. — Чуть-чуть… Пожалуйста, замолчи. Никакой истерики. Кошмарный страх, что ещё не в полной мере наступил, затормаживая восприятие происходящего. На выдохе, для самой себя. Так легче. Протянув руку, она напрягла пальцы, стараясь задеть кончик железа, но он ускользал, больше зарываясь в пески. — Отпусти… — Бей! Тяжесть дыхания давила на лёгкие. Голова кружится, а сталь всё больше расплывается перед глазами. Совсем немного. Просто подтянуть себя повыше. Протянуть пальцы до сводящей судороги. Да. Холод обжёг ей пальцы, и резким движением, скручиваясь от боли, она вытянула нож из песка. Больше не было второго голоса. Только один. Чужой. Не её. Манящий шёпот смерти. Такой желанной, такой сладкой. То, что она хотела. То, о чём она желала, то, что она осуществит, занося лезвие к шее. Смерти? Разве Гермиона хочет умереть? Это не она. Что она делает? Руки отказываются разогнуться, не отпуская сталь от уровня глаз. Когда она стала хотеть смерти? — Ты убила её… своими руками. Нет. Не она. Хватит. Это была не она. Она просто массовка. — А кто же? В стальном холоде отражались её глаза. Карие, честные, переживающие дежавю. Смотри на меня, Гермиона. Слушай мой голос. Расскажи мне что-нибудь. Щелчок. Её ударило током. Конечно же. Какая она глупая. От осознания происходящего захотелось вырвать собственные волосы, просто чтобы почувствовать и понять, права ли она. — Ты… ты убил её. Истеричный смех разрушил тишину острова, заглушая чужой голос. Она поняла, Господи, она поняла. Поднявшись на локтях, её силы прибавились, и Гермиона смогла сесть, не сгибаясь от боли. Рукоятка серебряного клинка переливалась в её ладони, вызывая усмешку. Чёртов туман. Чёртова сталь. Будь ты проклят, Малфой. Взмах руки, и капельки крови кольцом побежали по груди, стекая с окружённой шеи. Последнее, что Гермиона запомнила: сумасшедшую улыбку на медовых губах и нагретый металл в раскрытой ладони. Так тихо. Хочется рассмеяться, но она больше не может. Небо воистину голубое, почти прозрачное.

***

Ударив сына по руке посохом, Люциус не знал, что следы от зубов змеи навсегда останутся шрамом на руке мальчика, что успешно спрятал боль за маской Малфоевского достоинства. Не спрашивая, а хочет ли мальчик, чтобы его день рождения праздновали незнакомые люди, это просто делали. Мальчик убегал с празднования в столовую, чтобы поговорить с домовиком, а ночью рассказать маме свои эмоции о некрасивых и чрезмерно богатых людях. Пока этого домовика не убили, а ночные разговоры с матерью запретили. — Ты уже сел на метлу, а всё возишься за мамкиной юбкой. Он запомнил это презрение навсегда. Отпечаталось на подкорке мозга. Высеклось на сетчатке глаза. Мальчик, что заставили убить великого мага. Мальчик, что насильно принял метку. Мальчик, что даже жену выбрали за него. Мальчик вырос, и теперь только он принимает решения за себя. Никто не посмеет им командовать, никто не отважится поднять на него глаза. Он слишком много прошёл. Переклеил. Перештопал. Собрал себя по осколкам, намеренно пропуская частички прошлого, чтобы вставить новые, настоящие и, чёрт возьми, живые. И Гермиона стала одним из новых осколков его души. Какая ему разница на её кровь. Она такая же как у него. У него давно нет никаких предрассудков. Он больше не Драко Люциус Малфой. Он Драко Малфой. Один и единственный. И ему нужна она. Живая Гермиона. С живыми эмоциями и чувствами. Его кудрявый крестраж. — Поттер? Не заметив никого в гостиной, Малфой спустился к старому знакомому. — Где Гермиона? Подняв круглые глаза, Гарри поправил очки, отвлекаясь от работы с бумагами. — Наверное, ушла куда-то с Пэнси, та тоже её искала утром. — Нет, я её так и не нашла. Вздрогнув от внезапного голоса, Гарри повернулся к ней, забывая о наличии Малфоя, пока тот не подал голос. — Куда теперь отправите? Скрестив руки на груди, он прислонился к дверному косяку, закуривая из новой пачки. Ёбаные кошки-мышки Задумавшись, Гарри пожал плечами, провожая взглядом удаляющуюся на кухню Паркинсон, и снова зарылся в бумаги. А ведь если так подумать, он не видел Гермиону со вчерашнего дня. Он уверен, после Рона она обязательно бы ему всё рассказала. Что-то не то. На душе прыгает комок, не сидящий на месте. — Она вчера была на встрече с Роном. После я её не видел. Встретившись взглядом с Малфоем, Гарри понял, что пожалеет о своих словах. Уже начал. Наклонив голову набок, с садистским прищуром Малфой изучал, не врёт ли он. — Уизли? Сколько презрения в пяти буквах. С таким ядом он не говорил это, кажется, даже в школе. Лишь кивнув, Поттер отвернулся посмотреть на часы, как от Малфоя остался лишь запах сигарет. Город никогда не спит. Час пик. Пробка. Четыре утра. Не важно. Люди ходят, жизнь течёт, переплетается, бьёт тебя, выбивая воздух из груди, заставляя хрипеть от боли, пока тело сгибается от собственной, внезапно навалившейся тяжести. Рон никогда больше не будет отрицать, насколько быстротечна жизнь, особенно под угрозой жизни. — Малфой? — Где Грейнджер, Уизли? Вытирая руку о белый платок, он всем своим видом показывал, что этот удар причинил Малфою больше пытки, чем Рону. — Я… я не знаю… — Проебался. Взяв Узли за грудки, Малфой занёс кулак для нового удара, как Рон, защищаясь, стал размахивать ладонями у его лица. — Я серьёзно, Малфой! — Драко остановился, отодвигая руку. — Мы вчера ужинали, я предложил её проводить, но она сказала, что сама на машине. Ему хватило пары секунд принять его правду, пройдясь по завиткам сознания Уизли. Отбросив того в стену, он покинул его дом. Нет, проебался не Уизли. Проебался он сам. Гермиона не могла сбежать. Она не могла его покинуть. Не могла оставить в их доме чёртового Поттера. Гребаный патронус должен прилететь к Забини быстрее, чем он аппарирует. — Где Грейнджер? — Что? — переспросил Забини. Всего пару секунд назад ему прилетел разъяренный дракон с шипением змеи, приказывая спуститься в холл, что он с Норт и сделал. Сбросив пиджак, Малфой сел в кресло, сверля их взглядом. Всё его нутро кричало, что что-то не так и это что-то последний пазл. И он сейчас его соберёт, а потом разрушит к чёртовой матери, как жизни тех, кто посмел навредить ему и его людям. Некогда стоявшая Норт присела на подлокотник соседнего кресла, отделяясь от мужчин. — Уизли сказал, она уехала вчера после ужина. — Уизли? — Блять, Забини, — прошипел он, заставляя того поднять руки в протесте. Она знала, что рано или поздно её разоблачат. Самозванец, спрятавшийся за их спинами. Паника накатывала новой волной. Все понимают, что Гермиона не могла сама по себе пропасть. — Лекс, ты, кажется, связывалась с ней через вашу коробку. Вскочив с дивана слишком резко, чем надо было, на трясущихся ногах она побежала в комнату за телефоном. — Он разряжен, — пожала она плечами, пока Малфой не выхватил железо из рук, пуская заряд тока из палочки. Синий экран загорелся, приветствуя свою хозяйку, что уже судорожно перебирала приложения. Ничего. Ничего. Ничего. — Она звонила несколько раз. Пожалуйста, Гермиона, пожалуйста. Услышав знакомый голос, компанию пронзили мурашки. Они молились услышать совсем не это. — Лекс, я на трассе сорок семь. За мной едет синий внедорожник пятьсот сорок седьмой. Я… мне некуда скрыться. Чёрт возьми, заряди телефон. Зажав рот рукой, Норт сползла по стене, не в силах выдержать ношу. Ей ли не знать, что будет дальше. Она не хотела. Она сделала всё, чтобы этого не совершилось. Чёрт возьми, чувства сейчас задушат её. Наблюдая, как она пытается не зареветь во весь голос, Малфой ломал сигареты. Тянется к новой, но они ломаются в пальцах. Вот он, его пазл. Он всё понял и, Мерлин, лучше бы он продолжал быть слеп. — Что ты знаешь, Норт? — прорычал он, кусая фильтр, сдерживая себя из последних сил, откинувшись на спинку. — Я знаю, где она, — прошептала Лексан, поднимая глаза. Два изумруда растёртых глаз, смотрели в его злые серые, позволяя залезть в голову. И он вошёл. Грубо, открывая все двери, срывая замки, причиняя боль, пока та не закрыла глаза, пытаясь отдышаться. — Когда-то я спроектировала дом. Юношеская. Он попросил, — вспоминая прошлое, хотелось выжечь себе последние чувства. Она не хочет это помнить и жить, расплачиваясь за ошибки. — Аарон сказал, что это для него, чтобы наказывать плохих людей. Я не знала, что делаю. Он сказал, что это для убийц, чьи судьбы оправдали вместо смертной казни. — Где он, Норт? Неотрывно смотря на тело знакомой, с каждым её словом его гнев становился сильнее. Эта сука всё продумала. Скрыла главные детали размытой пеленой. — Ты не можешь туда войти, — всхлипывая, она предприняла попытку встать, опираясь ладонями в стену. — Я войду куда угодно, сломаю что угодно, но найду и войду. Не в твоих, сука, интересах меня останавливать, — выдыхая дым через нос, он лишь наклонился вперёд, облокачиваясь на колени, донося как можно доходчивее информацию. — Нет, Малфой, это правда. Он спроектирован так, чтобы менять своё местоположение как захочет само здание. Оно живое. Это не простая магия. Всё, на что я повлияла в этом вопросе, особняк находится в горах. Аппарировать к дверям нельзя. Он пустит тебя внутрь с разрешения хозяина или если захочет сам. — А иначе? Помедлив, Норт отвела взгляд от пронизывающей ярости и презрения. — Он убьет тебя. Если Гермиона там, — она поджала губы, сдерживая новый позыв слёз, — если она там, то шансы на то, что она выйдет невредимой, равны нулю. Это здание само по себе отвергает всё, что попало в его лабиринт. Чужая рука сомкнулась на её шее, преграждая доступ к кислороду. Она могла поклясться, если бы не загородившая её фигура Забини, Малфою стоило сильнее сжать пальцы, чтобы она больше не проснулась. Чувствуя хватку, он смотрел сквозь Блейза, не разрывая контакт с Норт. Сжимающая его рука плотнее сомкнулась у его шеи, сжимая рубашку. — Убери руки, Малфой, — предупреждающе сказал Забини, заставляя обратить на него внимание. — Молись, чтобы я её нашёл раньше, — прошипел Малфой, отпуская горло Норт. С громким хлопком аппарировав, он оставил их наедине. Не желая смотреть на Лексан, Забини сел на диван, призывая огневиски. — Сядь. Она не сопротивлялась. Незачем. Она всё устроила, она во всём виновата и не скрывает. Больше не лжёт. — Что ты знаешь, что не могла сейчас сказать Малфою, видя его состояние? От его взгляда невозможно уйти. Забини не поддаётся эмоциям. Он думает от третьего лица, и эти глаза для неё были намного страшнее, чем серые. Эти глаза она запомнила. Наизусть. — Если дом примет Гермиону, то он сможет ей помогать, но для этого нужно время и всё её гриффиндорское нутро. Кивнув, тот налил ей стакан, прокатив стекло через стол. — Где камни, Лекс? — Почему ты думаешь, что я об этом должна знать? Не вышло. Не стоит — говорят его глаза, предупреждая. И со вздохом она опустошает стакан. — Я спрятала то, что нашла в надёжном месте, а корона… считай, она похоронена. Ни Бирн, ни Малфой её не найдут. — Почему? — скептически выгнув бровь, мулат продолжал подливать ей алкоголь, внимая каждое слово. — Я передала её дому. В тот день, когда ты меня застал в холле. Ты думаешь, я не знаю, зачем она ему? — разведя руки, он буквально жестами говорил: «удиви меня» — Малфой хотел уничтожать своих врагов, а для этого нужна всего-то собственная наркота и непринуждённый разговор за любым напитком, — она продолжала говорить, обводя каёмку стакана пальцем. — Но этот камушек не удался. Он не убивал, наоборот, помогал расцветать душе и обретать силу телу. Не правда ли? — Мне стоит спрашивать, откуда ты это знаешь? — Взяла осколок, чтобы проверить. Кивнув, Забини обрабатывал всю информацию, что только что получил. Чёрт бы с этими камнями. Они могут попытаться воссоздать новый генетический код для копии, если оригинал действительно больше не найти. Его волновало совершенно другое. — Что сейчас с Гермионой? Отведя взгляд, Норт дрогнувшей рукой задела край стакана, выливая содержимое на стол. — Умирает, сходя с ума, — тихо прошептала она, наблюдая, как жидкость расползается по столу.