Тихийдом

Твои прекрасные глаза

А в них печаль, боль и тоска

Искрятся словно майская гроза

Которая никогда не была мне близка

Хрупкость костей и сонный взгляд

Ломкость голоса, любовь к вину

Идя вперед, оглядывался назад

Не замечая любовь твою.

Утро встретило Дазая головной болью и встречей с родителями. Его врач сказал, что необходимо с ними поговорить, но если парень совсем не готов, то не стоит пытаться. Осаму, конечно, не в восторге от этого предстоящего разговора, но прояснить ситуацию нужно. Он виноват перед своей матерью, что заставил ее переживать за себя. Несмотря, на обиду на мать, Дазай действительно любит ее. Надеется, что однажды она поймет и извинится за все, но этого не происходит. «Когда-то все было хорошо», — думает он, черкая новый стих в блокноте, подаренном Мори Огаем. Кстати, сегодня необходимо зайти к нему. Как следует отблагодарить и на ежедневную рутину. В последнее время Дазай пристрастился к стихотворениям, без конца черкает на полях и клетках их. А рядом иногда рисует кота, похожего на Тика. Скучает по своему котенку. От одних воспоминаний в груди тепло разливается. То, как Тик ложился на его коленки, как мурчал словно трактор, как аккуратно жевал кошачий корм. Осаму действительно скучает. А еще он чувствует вину за то, что не смог сразу объяснить ситуацию Накахаре. «Он же хотел приехать еще», — эта мысль его весьма пугает. Шатен не знает готов ли он к этой встрече или нет. Но парень однозначно хотел бы увидеть Чую своими глазами, прикоснуться к нему и ощутить его тепло. А то замерз сидеть в этой чертовой больнице. Курить хочется, но ожидаемо сигарет здесь он найдет. Хочется так что аж зубы сводит. Зато у него есть наушники и ночи, поведенные с музыкой. На его телефоне почти не осталось памяти, практически все занимает музыка и случайные фотографии. Их он не сможет удалить, потому что слишком красивые. Возможно, это что-то вроде мечты, но Дазай хотел бы фотографировать. Профессионально или нет он не задумывался, но было бы весело. А еще хотелось бы сесть на электричку поздним прохладным вечером и уехать куда-то далеко-далеко, слушая старые песни Ланы. В этом блокноте рождается все больше и больше идей, которые Осаму выписывает, чтобы, когда они исполнились зачеркнуть. Дазай хочет побывать в Токио, по рассказам из интернета там красиво. А еще он хотел бы посетить какой-нибудь нелюдимый городок у моря, где очень мало людей и морской запах в легких пылью оседает. «Может когда-нибудь музыка станет тише», — выдыхает он, наблюдая за происходящим в окне. В комнате немного прохладно, так что мурашки по коже бегут. Осаму в хорошем настроение. Он не чувствует тревоги, боли и дикого тремора. Сегодня парень хочет смеяться и кататься на карусели, прыгать и танцевать что-то под веселую городскую музыку. Шатен бы хотел погулять с Ацуши и Акутагавой и спросить все ли у них хорошо. Этот Накаджима так смотрел на Рю, что счастье накатывало. Дверь в палату открывается и на белый кафель наступает аккуратная нога его матери, а рядом врач. Отец, как и думал Осаму не пришел. Мать грустная. На ее нежном лице залегли синяки, а ресницы будто бы все это время смаргивали влагу. Она в простом свитере и джинсах. Смотрит так проникновенно печально, что Дазаю хочется ее пожалеть. — Я вас тогда оставлю, — тихо поговорил Каору, подмигнув Дазаю правым глазом напоследок. Женщина аккуратно пододвинула стул к кровати Дазая и села на него. Она словно бы собиралась с силами и думала, что сказать. Между сведенных бровей пролегла маленькая морщинка. Мать посмотрела на него, немного задрожав. — Привет, Дазай, — тихонько проговорила она, заламывая руки в замок. Осаму аккуратно придвинулся ближе и взял ее холодные руки в свои тонкие, осторожно сжимая, чтобы женщине не было больно. — Как ты себя чувствуешь? — Привет, мам, — чуть улыбнувшись сказал парень, поглаживая большими пальцами кисти рук матери. — Намного лучше, чем было до этого. Даже не болит внутри, представляешь. Женщина всхлипнула и согнулась, роняя голову на колени и зарыдала. Громко. Словно бы она рыдает так в первый раз. Мать тряслась в руках Дазая, пока парень аккуратно поглаживал ее худую спину с выпирающими позвонками. Осаму понимает, что ей нужно время выплакаться. Сын будто бы и сам чувствует ее переживания и боль. Дазай хочет забрать это чувство у матери. Даже после всех избиений и оскорблений, он продолжает ее любить и ждать. Как преданный щенок. — Прости меня, Осаму, прости, — выдыхает женщина, продолжая плакать в руках своего сына. Она готовила речь, думала, что скажет и как будет реагировать Осаму, надеялась, что сдержится. Но не смогла сдержаться. Даже сейчас. В такой ответственный момент не может просто сдержаться. — Все хорошо, ну ты чего? — он продолжает бережно поглаживать ее дрожащую спинку, терпеливо выжидая, когда поток эмоций кончится. — Я испугалась, Осаму, очень сильно испугалась, — вставая и аккуратно садясь на стул, проговаривает она, утирая носовым платком слезы и сопли. Нос опух и глаза тоже, но даже так его мать хороша. — Когда ты звал меня там, в коридоре. Я испугалась, что тебя не станет. А потом задумалась. Поток слез не прекращается, и женщина продолжает плакать и всхлипывать, стирая новые слезы. Осаму теперь тоже не до радости, предательская влага собирается в уголках глаз. Дазаю жалко ее. Он знает ее судьбу, знает через что ей пришлось пройти, и как она медленно ломалась на части. Как все окружающие люди выкручивали ее тело словно через мясорубку. — Прости меня, Осаму, — она сглатывает. — Я правда хочу быть хорошей матерью для тебя, но у меня ничего не получается, — вытирает новые слезы, раздражая нежную кожу. — Давай попытаемся вместе построить нормальные отношения? Мать Осаму держится за теплую руку сына, смотря в его карие глаза. Он так вырос, стал таким мужественным и красивым. Его не узнать. — Прости меня за свое испорченное детство, но я правда хочу поменяться, я сделаю все что в моих силах, чтобы этого не произошло повторно, — говорит женщина, пытаясь обнять Дазая, а Дазай и не препятствует. Он тоже плачет. — Я прощаю тебя, мам, — шепчет парень ей на самое ухо. — Теперь все будет хорошо. *** После разговора с матерью стало изрядно легче внутри. Словно вся тяжесть в раз упала с хрупкого юношеского сердца. Осаму сидит в кабинете Огая, ожидая пока мужчина заварит им чай. Как оказалось Мори хороший и общительный человек, но под маской врача это пугает. Сильно пугает. Похож на злобного доктора из старой песни, где врач отрубает конечности пациентам. «С таким бы я пообщался», — думает про себя Осаму, постукивая ноготками по грубой столешнице. В голове играет четкий ритм заезженной песни. Это успокаивает немного, хотя поводов для переживаний совершенно нет. На Йокогаму аккуратно ползут черные тучи с дождем. Скоро будут слышны мерные постукивания каплей воды о стекла больницы, а запах свежести и сырости забираться в душу будет. — Какой чай хочешь, ребенок? — говорит задумчиво Огай, перебирая какие-то пачки в своем ящике около стола. Мужчина с аккуратным пучком на голове, без маски и перчаток, но в красивом белом халате. Этот халат идет Огаю. — А какой есть? — немного смеясь спрашивает Дазай, перегибая стол, заглядывает в ящик Пандоры от врача Мори. — Разные, — как-то непонимающе выдает старший, поворачиваясь к шатену, а потом принимается читать. — Каркаде, черный, черный с лимоном, зеленый, зеленый с ромашкой, зеленый с мелиссой, белый чай, китайский пуэр, чифир, улун, черный с бергамотом, брусничный чай с лимоном и мятой. Осаму поднимает одну бровь в удивлении. Очень много видом чаев. Вопрос, откуда у простого врача такое огромное количество чая? — Пациенты и начальство дарят, а мне кофе нравится, — предугадывая вопрос Дазай, говорит Огай, покачивает плечами и смотрит выжидающе на парня. — Че пить-то будешь? — Водку! Врач бьет себя по лбу широкой ладонью. — Спирт этиловый есть, — шепчет он озадаченно. — Но для вегетарианцев нашатырный. Вот после него и улун, и пуэр литрами пойдет. — Черный с бергамотом, пожалуйста, — шепчет младший, посмеиваясь с отпущенной шутки брюнета. Врач аккуратно достает пакетик и кружку. На кружке надпись: «Кто тут людей калечит?». Чайник закипел, пока они вопрос чая решали. Ну не только чая, а в частности спирта, но это другое дело. Такое после чая хлещут. — Спасибо огромное, — говорит Дазая, дуя на чай. Мальчишка ждет, когда он остынет немного, чтобы можно было насладиться приятным вкусом бергамота на языке. Мори кидает ложку растворимого кофе в другую кружку и заливает в нее оставшийся в чайнике кипяток. По комнате разлетается приятный аромат кофе. Огай втягивает его носом и улыбается. Настоящий кофеман. Не то что ваши чаепития и англиканская резиденция с чайком. — Ты мой блокнот не выкинул же? — спрашивает Огай, поглаживая непослушные волосы Осаму, а сам попивает свой кофе из кружки с танцующими котами. Этому мужчине нравятся причудливые и смешные кружки. Дазай запомнил. Огай относится к нему как к младшему брату или сыну. Такие чувства вызывает мальчонка. Пожалеть его хочется за все пройденные тяжести и покалеченные ноги-руки. Осаму милый и умный, а еще ответственный и симпатичный. Ему бы девочек клеить, а не это проходить. — Конечно, я стихи там пишу, — говорит Дазай, делая обжигающий горло глоток. — Чай прекрасный, — и он улыбается так, что белые зубки и клыки на верхнем ряду. — Хотите прочитаю? — Естественно я хочу это послушать! — с готовностью говорит Мори, потирая ладони. Осаму находит свой блокнот на коленях, везде с ним ходит, потому что боится, что кто-то прочитает. Но Мори хочется их доверить без стеснения. Он не причинит боли и вреда. Огай такой только снаружи. Похож на холодную скалу и непробиваемый лед, но внутри он тот еще пушистый котяра. — Внутри грусть, и в сердце пустота. Моя дорога длинная как вечность, И Ты не тот, и Я уже не та. Кому я подарила бесконечность. И ты другой, и мир совсем иной. Моя мечта, и ты моя отрад Прости меня, любимый мой. Но без тебя и счастья мне не надо. Мори смотрит на Осаму с глазами по пять копеек. И с широко открытым ртом. Мужчина шокирован, конечно, таким стихосложением. Действительно, походу парнишке нравится писать. Да и получается это здорово. Звучит! — Осаму, это пиздато, — шепчет Огай, прикрывая рот ладонью. Все-таки в присутствие детей выражаться матом он не любит. — Правда, ребенок, это великолепно. У тебя отлично получается. Дазай смущается и в ладонях прячет горящие от комплиментов щеки. Все-таки не привык он к подобной похвале. Но от таких слов сердце сильнее заходится в груди, и в теле тепло наполняется. Так приятно, однако. Он проводит рукой по мешающей пряди над лицом и, прикусывая губу, лепечет мило: — Спасибо, спасибо огромное, Мори! Прерывает их идиллию стук в дверь. Огай даже напрягается, опуская улыбку и делая враждебный, холодный взгляд. Он расправляет плечи и открывает дверь, замечая ординатора молодого. Удивляется, что он в такое время еще находит время, чтобы ошиваться здесь, а не работать надо бы сделать выговор-профилактику молодому поколению врачей. — Проблемы, молодой человек? — спрашивает Огай, облокачиваясь на дверной косяк. — Осаму Дазай с попыткой самоубийства здесь же? — заглядывая через плечо, интересуется молодой паренек. — Молодой человек, фамилии и имени достаточно. Не давите морально на моего пациента. — К нему пришли, — как-то вымученно говорит ординатор, походу с Мори Огаем действительно нереально сложно найти общий язык. — Кто? — уже удивившийся Дазай просит в немой комнате. — Парень молодой. С рыжими волосами и голубыми глазами, ростом ста пятидесяти. Назвался Накахарой и близким другом. Осаму краснеет. Чуя все-таки приехал? Он его не обманул? Не забыл? А вдруг он злится или ненавидит? Но тогда бы парень не приехал бы из столицы с портовый город только ради суицидального мальчишки. Из-за этого чертового Накахары сердце сильно бьется и разгоняет кровь. Дазай волнуется. Сильно волнуется. — Мори-сан, мне пора, мы еще поговорим же? — Заходи вечерком попозже, я отчеты как раз закончу. Осаму слетел со стула и оставил свой недопитый чай. Ординатора и след простыл, как и ребенка. Этот Дазай смышленый. Парень даже свой блокнот не забыл. Милый парнишка, хочется его одержать. Огай садится за стол заполнять отчеты для начальства, которое с него три шкуры на корм свиньям пустит, если мужчина этого не сделает. «Мальчик вырос. У мальчика любовь», — пролетает в сознании быстро, пока пальцы печатают и отбивают клавиши на клавиатуре компьютера. Тучи над Йокогамой сгущаются, непременно пойдет дождь. В кабинет снова стучат, но уже по-другому. Более настойчиво и сильнее. Огай раздраженно выдыхает, потому что ненавидит, когда ему мешают сосредоточиться над чем-то очень важным. Отчеты таковыми непосредственно являются. Мужчина сворачивает файл, чтобы глаза не мозолил и снова подходит к двери, открывая ту. Высокий мужчина тридцати семи лет с белоснежными волосами и серьезными глазами стоит прямо перед Огаем. Мори улыбается уголком губ расслабленно. Тревожность и раздраженность отступают, на их место приходит тепло и уют. — Фукудзава-донно, вы припозднились, — лукаво говорит он. — Я необычайно занят в данный момент. А Фукудзава подхватывает стройное тело врача и целует в губы горячо, языком ряд зубов вылизывая. Старший сжимает тело брюнета, в особенности чувствительную талию. Черт, как же ему нравится обхватывать Огая за эту талию. Еще лучше, когда они без одежды и дома. Этот теплый взгляд, эти родные руки и спокойный голос. То, чего не хватало Фукудзаве в последней командировке. — У меня отчеты, — шепчет со стонами Огай на ухо, плавясь под нежными губами на холодной шее. Черт, Мори устал просыпаться без нежных утренних поцелуев. Даже холодным и суровым врачам нужна ласка и забота. — Я их напишу за тебя, милый. А ты будешь отдыхать после нашего секса. *** Как же Дазай боится заходить в свою палату. Ведь там сейчас Накахара. Они впервые увидятся и таким тупым образом. Дазай боится, боится, боится. Очень боится сейчас заходить к Чуе. А что, если младший плохо выглядит, его волосы ведь не уложены и бледность лица все портит. И эти шрамы уродские, исполосовавшие руку, тоже портят его перед Чуей. «Почему мне так тревожно, почему я вообще волнуюсь?» — не понимает Осаму и аккуратно открывает дверь. Сердце отстукивает каждый чертов ритм, а в глазах невольно слезы стоят от увиденной картины. Невысокий юноша лет двадцати пяти сидит на его кровати. На нем черная жилетка, под ней белая рубашка и строгие брюки. Волосы рыжего цвета, золотым каскадом рассыпаются по плечам. О, черт, а какие же у него глаза. Небо бескрайнее. Какой же он великолепный. Он словно ангел. Пару слезинок катятся из глаз Осаму и губы наливаются насыщенным алым цветом. — Чуя? — немного ломанным голосом спрашивает Дазай, боясь подойти ближе, будто бы это все мираж или иллюзия. Но Накахара стоит рядом и с таким же восхищением смотрит на Осаму как будто он какое-то японское божество, сошедшее с небес. — Дазай, — а его голос чертовски привлекателен. У Чуи он глубокий такой необыкновенно сладкий и проникновенный одновременно. Кажется, что слезы еще сильнее катятся по бледному лицу. Осаму такой некрасивый сейчас. Заплаканный, со шрамами, бледный и в нелепой одежде. Но Накахара быстро подходит к нему. Чуя обнимает его. Старший на полголовы ниже него, но даже эта разница совершенно не пугает Осаму. Руки Накахары горячие обхватывают лицо Осаму, поглаживая милые щеки. Чуя смотрит с обожанием на подростка, словно бы он действительно необыкновенным цветок в оранжерее. И из миллиона похожих Чуя выбрал бы только такой. Объятия ощущаются так чертовски правильно, что Дазай прижимается ближе, лишь бы не потерять эту близость, это тепло и это забвение. — Чуя, я так рад. О Господи, как же я рад, что ты здесь, — шепчет Осаму мокрыми губами, прижимаясь сильнее, пока чувствует аккуратные ручки у себя на спине, осторожными движениями поглаживающие его. Они успокаивают. — Я тоже, Осаму, — говорит Накахара, целуя в щеку. И этот поцелуй совершенно не противен, наоборот. Он приятный, нежный, осторожный. Словно бы Накахара боится сломать Дазая неправильным движением. — Ну что ты, Золотко? — улыбаясь, спрашивает старший, поправляя прядки коричневых волос. — Все хорошо. Обещаю, теперь все будет хорошо. Уже успокоившись, сидя на своей кровати, Дазай мелко дрожит. Он смотрит на такого прекрасного, как принца Накахару и ему еще плакать хочется. А Чуя открывает рюкзак, принесенный им. Он шарится там рукой, что-то ища, а когда находит, протягивает младшему: — Мармеладки тебе со вкусом малины и вишни. Я тут ещё шипучку купил, ты писал когда-то, что она тебе нравится. Да и так, по мелочи. Дазай смотрит на него и не верит, что это в действительности. У него чертовы глаза-сердечки от Накахары. Этот парень так на него влияет, что ужас просто. Осаму открывает мармеладки, кладет одну в рот, а другую в руку Чуе. Старший улыбается и кивает благодарно, стоя рядышком. — Золотко, расскажи все с самого начала. И Дазай рассказывает. Не забывая смотреть на красивые рыжие локоны. Рассказывает про родителей, про ссоры, про порезы, про агрессию, про потерю аппетита и концентрации. Парень рассказывает про знакомство с милым мальчиком Акутагавой Рюноске и про его печальную судьбу, про его верного друга Ацуши, который поначалу сильно бесил Дазая. Про школы, про бинты и конечно про Тика. Не забывая добавить свои стихотворения. К концу монолога Осаму устает. Тяжелый день был, слишком много произошло. — Чуя, а расскажи ты мне что-то. Они не в отношениях, но и не друзья. Еще очень рано что-то обсуждать, что-то решать. Но их влюбленность и привязанность красными нитками взаимна. Она одинакова. Поэтому Чуя снимает жилетку и аккуратно ложится в одежде на кровать Осаму, говорящего что все в порядке. Обнимает подростка очень крепкое, защищая от всего мира одним касанием. Словно так и надо, словно это спина и грудь принимают прикосновения только Чуи. — Я обычный психолог в клинике в Токио. Родился и жил там. Мне двадцать семь лет, я тебя старше на десять лет, Осаму. Не пугает разница? — Нет. — Хах, тогда хорошо. Я любил играть на пианино. Хорошо выучился в школе и университете. Всегда мечтал потискать такого мальчишку как ты. Накахара только сейчас замечает, что Осаму уже уснул. Поэтому бережно целует его в висок и шепчет очень нежно, боясь разбудить: — Я завтра приду, Золотко. И послезавтра, и во все последующие дни. Я не смогу тебя оставить.