Многоликие

«с кем же ты сейчас

ласковый рассвет встречаешь?»

      — Привет, Вовка, — она присаживается на низкую скамью, а Суворов улыбается в ответ и щурится.       Весеннее солнце после затяжной зимы очень яркое и тёплое. Снег начал таять, теперь на дорогах квашня, а под ногами чавкает грязь. И Катя по пути сюда несколько раз выругалась: на себя за то, что пошла в новеньких ботинках, а на Вову за то, что…       — Далеко же ты забрался, — Катя с укором смотрит на парня. — Но что поделать, да? Другого места для встреч у нас нет… А могли бы сидеть где-нибудь в кафе. Или в институтской столовой. Какие же там вкусные пирожки подавали… А компот! Ты помнишь, как Юрка однажды запнулся и пролил на тебя компот? Хотя о чём это я? Конечно, помнишь. Тебе же пришлось на лекциях в футболке сидеть, пока рубашка на батарее сохла. А в аудитории такая холодрыга стояла… Как сейчас помню: я поворачиваюсь, а ты весь в мурашках как огурец пупырчатый.       Катя тихонько смеётся, заглядывая Суворову в глаза, будто проверяя — злится или нет? Но Вовка продолжает улыбаться, и на душе у Кати так тепло становится.       Ей нравится вспоминать студенческие будни.

[ — ]

      Их группа дружной была, а Вова Суворов, душа компании, казался для скромной Кати почти богом — многое знал и охотно помогал товарищам по учёбе, иногда приходил с гитарой и незамысловато бренчал что-то. В такие моменты все собирались вокруг него. И даже Катя. Она смотрела на то, как Вовины пальцы мелькают над струнами, как в паузах он облизывает пересыхающие губы, а иногда ловила на себе его взгляд и заливалась краской, будто Вова мог как-то услышать её мысли, которых Катя очень смущалась.       Иногда Суворов провожал её домой. Но увязывался за Катей не специально, а просто им было по пути — семья Горюновых переехала в дом на той же улице, где жил Вова. Чаще они шли молча. Иногда болтали, а о чём, Катя уже и не помнит. Лишь один разговор врезался ей в память.       — Я служить уезжаю, — буднично сказал Вова, когда остановились около дома Кати. — В Афган. Только не говори никому, ладно? Даже мои ещё не знают. Не стал волновать раньше времени.       Тогда у Кати сердце оборвалось. Она будто окаменела вся, глядя на спокойного товарища, который отчего-то внимательно вглядывался в её лицо. Долго-долго смотрел. А потом вдруг улыбнулся, за плечо притянул Катю к себе — она помнит, что его свитер колол щеку — и ободрил встревоженную девушку: «Ну не переживай ты так! Аж побледнела вся. Лучше скажи, будешь мне писать, а?»       Катя отстранилась и увидела тот же хитрый прищур, с которым Вова смотрит на неё прямо сейчас. И сердце ушло в пятки во второй раз. Вовка знает! Знает, что она вот уже несколько месяцев влюблена в него… Стало стыдно. Почему? Катя до сих пор не может сказать. Но вместе со стыдом пришла и несвойственная ей храбрость.       — Буду, — решительно ответила она.       А потом встала на носочки и неловко, быстро поцеловала Суворова в щёку, тут же забегая в подъезд, лишь бы не видеть его реакцию. На другой день Катя увидела Вову около деканата. С документами в руках. В группе уже шептались — их Вовка уходит в армию. И лишь Катя знала секрет, что уезжает он не куда-нибудь, а в горячий и опасный Афганистан…       Катя исправно писала ему письма.       Каждую неделю бегала на почту. Знала, что предыдущее ещё не успело дойти до адресата, но всё равно писала часто. Хотела, чтобы Вова не чувствовал себя забытым и одиноким в чужой стране, а потому рассказывала обо всём — о ребятах из группы, о событиях в их районе, даже о пацанских разборках, о которых слышала краем уха от младшего брата. И получала письма в ответ. Не так часто и не такие большие, но на душе всё равно становилось тепло.       Когда письма перестали приходить, Катя встревожилась. Но вскоре поняла, что Вова не пишет только ей. Было обидно и больно, но ещё больнее стало от слухов — Суворов вернулся и успел закрутить роман с медсестрой. Кто-то из девчонок видел их на дискотеке...

[ — ]

      — А я на тебя зла не держу, — сказала Катя и опять посмотрела на Вову. — Всякое бывает. Ну, не полюбил так, чтобы аж жениться… Что теперь? Проклинать тебя, что ли? Нет уж, Вовка. Лучше я буду доброй с тобой, чтобы тебя совесть замучила…       Она вновь смеётся, а Суворов улыбается и щурится с чёрно-белой фотографии на деревянном кресте.       Он теперь всегда улыбается. Кате кажется, что Вова словно желает приободрить, мол, всё хорошо, чего ты поникла? И поэтому приходит к нему на могилу, когда совсем тяжело. А здесь, выговорившись и получив молчаливую поддержку, ей даже легче становится.       — Ладно, Вов, пойду я, — грустно улыбнувшись, Катя проводит пальцами по фотографии. — Не сердись, что так мало побыла, ладно? Обещаю позже ещё раз прийти.       Оставив красные гвоздики на осевшей земле, Катя встаёт со скамьи и идёт к воротам кладбища. По бокам от натоптанной тропинки ещё лежат островки снега, а под ногами чавкает весенняя грязь.       Дорожка узкая, поэтому обоим — и Кате, и идущему навстречу человеку — приходится подвинуться в сторону. Мельком взглянув в его лицо, она узнаёт этого парня.       Обернувшись, Катя видит, как Марат, немного колеблясь у развилки, всё-таки подходит к могиле брата…