Король умер, да здравствует король!| The Rebels!

      Панси бросается ему на шею, едва увидев. Она смеётся. Гарри смеётся в ответ. Они живы.       Панси кружится перед ним в длинном зеленом платье. Оно легкое, как перышко, и невероятно ей идёт. Её внешность изменилась: черты стали мягче и нежнее, а оттенок глаз — ярче. Волосы теперь совсем темные, почти черные, в короткой стрижке с небрежной чёлкой. Прямой нос и полные губы. Гарри тоже не остался прежним: без шрама и проблем со зрением. Волосы не торчат в разные стороны, но ужасно завиваются крупными кольцами, отчего всё ещё выглядят небрежно.       Они с Панси теперь похожи маленькими чертами лица, оттенком глаз и ямочками на щеках, но они всё ещё Гарри и Панси — двое одиночек с разбитыми сердцами. Они всё ещё вместе.       И теперь им снова семнадцать лет.       Здесь, в этом мире, они настоящие брат и сестра.        — Дракл нас раздери, Поттер, мы молоды и богаты, — Панси выглядит невозможно счастливой, бегая босиком по их новому саду.       В этом мире весна. Во Франции весна. Цветущая и невероятно яркая. В чёрных волосах Панси застревают лепестки вишни, и она носится по саду пятнистым ураганом. Маленькая цветочная фея. Безумно свободная и такая родная.       Гарри стоит босиком посреди лужайки и следит за ней взглядом. Он не может осознать произошедшее. Он больше не Гарри Поттер, не мальчик-который-выжил, не национальный герой и все остальные титулы, которые он имел до этого. Теперь он Гарретт де Ла Мар, и ему семнадцать. У него есть младшая сестра Полин де Ла Мар, которая бегает по саду. И впереди у них целая жизнь.       — Это так странно, — говорит Панси и отставляет чашку чая подальше от себя. У неё в глазах неизвестная эмоция — застыла и не уходит.       Они сидят в плетёных креслах посреди их нового небольшого сада. Сладкий запах цветущей вишни врывается в самое сердце, забирая тревоги. Гарри готов отдать душу за минуту этой безмятежности. Но Панси разглядывает сумеречное небо и выглядит такой рассеянной.       — Мы здесь вместе, — говорит он. Срывает маленький цветок вишни с дерева и протягивает его Панси. Она улыбается, качает головой. Тёплый весенний ветер треплет её короткие волосы, и она смотрит в глаза Гарри со смесью отчаяния, любви и нежности. Белый цветок вишни в её бледных тонких пальцах медленно порхает под невербальной левиосой.       Когда они только-только подружились, Панси казалась ему с ног до головы диковинкой. Он узнавал её заново, стараясь не накладывать новые знания на школьный шаблон. Её характер порой был слишком резким и безжалостным, и вся та её теплота, вся непредсказуемость — терялись в нервозном недоверии. Первое время она не доверяла никому: даже когда сидела у него в гостиной на Гриммо, в ней чувствовалась напряженная сталь, как у хищника, который готовится к схватке. И Гарри не мог её винить в этом. Только не он.       Но в конечном итоге она открылась перед ним совершенно другой. Казалось, с ней всё оживало. Под влиянием её неудержимого внутреннего света мир казался ярче и легче. Гарри любил резкий древесный аромат её духов, любил ласковый отблеск глаз в полутьме, когда она будила его после очередного изнуряющего кошмара.              Она стала его семьёй. Его духовной сестрой. И мысль, что он мог остаться в мире, где её нет — приводит в леденящий ужас. Где нет Панси Паркинсон, которая врывается к нему в комнату с «Ежедневным пророком» в руках, на обложке которого они в обнимку, и говорит: «Только посмотри на нас, Гарри!». И постоянно спрашивает: «Почему они думают, что мы встречаемся?». И хочет знать, о чем сегодня были его кошмары, и когда ей расскажешь — она кивает и крепче сжимает его руку. У неё уставшие глаза и сотня писем от родителей, но она живёт тут одна со своим названным братом, и на каждую просьбу отца вернуться и стать нормальной дочерью говорит: «Пока нет». Но возвращаться она, конечно, никуда не собирается. Вместо этого ей хочется пить вино и громко слушать Дэвида Боуи в тёмном и пыльном доме на площади Гриммо, 12, включать на всю катушку «Rock and Roll» Led Zeppelin, бродить по дому с полупустой бутылкой огневиски и задавать себе один и тот же вопрос по кругу: «Что ты собираешься делать?».       Они прожили так двадцать лет. И проживут теперь ещё лет семьдесят. Теперь, когда им всего семнадцать у них впереди целая жизнь.       — Почему ты вернулась? — Панси вздрагивает, цветок вишни в её руках рассыпается пеплом. И Гарри на секунду жалеет, что задал этот вопрос. Но продолжает:       — Ты могла дождаться Рона, или не возвращаться вовсе. Так зачем, Панс?       — А что мне ещё оставалось? — она откидывается на спинку кресла и снова смотрит в небо. — Знаешь, я раньше переживала, что однажды ты встретишь кого-нибудь и исчезнешь из моей жизни, как все остальные. И в то Рождество, когда ты оставил меня одну и ушёл, меня осенило — я просто не смогу смириться с твоим уходом, только не ты. Из всех людей мира, что оставляли меня за порогом, твоё исчезновение было и будет самым разрушающим для меня, Гарри. Я бы просто не смогла дальше жить без тебя.       Панси улыбается. Её глаза искрят счастьем и нежностью. Ветер играет в её волосах, осыпая листьями цветущей вишни. Такая немыслимая, невозможно юная. И Гарри берёт её правую руку в свою левую и переплетает их пальцы.       Они заходят в новый дом и Панси радуется, как ребёнок. Ей нравится гостиная в светлых тонах с цветами и мебелью из светлого дерева. Ей нравится их домовой эльф Филли в опрятном крошечном костюме. Она в восторге от интерьера и новой комнаты. В восторге от еды и фруктов, нарезанных в виде животных. И Гарри надеется, что в этой жизни Панси будет счастливее, чем в прошлой.       — Наша мать умерла, когда нам было четыре, — говорит Панси. Она сидит на кровати в своей новой, невозможно зелёной комнате на своем новом, невозможно зелёном покрывале и перебирает письма.       Гарри лежит рядом с ней, задумчиво уставившись в потолок. Они полночи искали информацию о своей нынешней жизни, переворачивая особняк вверх дном. Их домовик сходил с ума, причитая и плача, пока Панси с громким хохотом наводила бардак.       И теперь она сидит с письмами от их единственного родителя и зачитывает их вслух. А рядом лежит личный дневник их матери в тёмно-красной обложке из драконьей кожи. Через несколько часов рассвет.       — Кажется, это была драконья оспа, — задумчиво резюмирует, откладывая пергамент в сторону. — Отец часто в командировках, судя по всему.       — Жаль.       — Что?       — Жаль, что она умерла, — добавляет Гарри с тихим вздохом. — Ни в одной из жизней у меня нет матери. Мне интересно, какой она была?              Панси поджимает губы и внимательно смотрит ему в глаза. Шуршит в ворохе бумаги, протягивает ему колдографию.       На ней женщина улыбается двум детям на своих коленях. Она сидит в кресле, позади неё камин и букет сирени. Волосы спускаются на её плечи крутой волной, а глаза сияют совершенным счастьем.       — Она бы полюбила нас? — голос Гарри дрожит, пока он рассматривает, как улыбается его новая мама.       — Я не знаю, Гарри, — Панси задумчиво перекладывает письма. — Думаю, да. Тебя невозможно не полюбить.       — Тебя тоже, — он слабо улыбается, откладывая колдографию.       — Но не с первого взгляда? — шутит Панси, пихая его ногой в бедро.       — Но не с первого взгляда, — кивает, уворачиваясь от летящей подушки. И громко смеётся.       Панси раздражённо шипит и хватается за палочку, запуская жалящее, но промахивается. Палочки у них, на удивление, те же самые, и это, не иначе, как проделки Смерти. И хотя Гарри был мысленно готов распрощаться со своей прошлой палочкой, он чувствует себя счастливым, сжимая в руках родной остролист с пером феникса.       Напряжение сдувает ветром искреннего смеха, и Панси снова принимается за письма.       — Он политик. Глава международного магического сотрудничества, — говорит Гарри спустя время. Протягивает письмо и смотрит на сестру. И от мысли, что теперь её можно на полном и совершенно законном основании назвать так, он чувствует практически эйфорию.       Панси задумчиво жуёт губу, зачитывает письмо про себя и громко выдаёт:       — О Мерлин! Мы чертовски богаты, Гарри!       — Богат он, а не мы, Панс.       — Нам нет восемнадцати, дорогой, так что богаты мы.       — Нюхлер, — беззлобно фырчит Гарри, посмеиваясь.       — Эй! — она снова пинает его в бедро, не выпуская письма из рук. — Скажи спасибо, что не сидим где-нибудь в Лютном с двумя кнатами в кармане!       И снова зарывается в пергаменты. Временами она чертовски похожа на Гермиону любовью к чтению. А временами ставит бокал вина на книгу, и ей плевать на все инструкции и распоряжения Аврората. За огромным окном предрассветные сумерки. Они и вправду просидели всю ночь. Тишина расползается по комнате мягким пушистым зверем, и только шелест пергамента нарушает покой. Гарри почти проваливается в сон, когда Панси ощутимо пихает его в плечо и возбужденно шепчет:       — О! Тебе это понравится, Гарри! — подаёт ему дневник, и глаза её горят лихорадочным огнём, словно она только что открыла новое заклинание. Он забирает у неё дневник матери и медленно, нехотя вчитывается в строчки. Но его глаза устали от бессонной ночи, и Гарри не может разобрать и пары слов, написанных витиеватым резким почерком. Он напрягает глаза и ещё раз перечитывает запись.       «…своему брату из британской ветви Лестрейнджей».       Единственная строчка, которую он смог прочитать и то, только потому, что зацепился за знакомую фамилию.       — Какого?.. — он поднимает глаза на Панси. Она улыбается, играет бровями в надежде, что он постигнет тайну, до которой она догадалась. Но он был Гарри Поттером — намёки всегда были для него сложной задачкой, над которой ещё нужно долго посидеть. Она закатывает глаза и тянет насмешливо:       — Ну, конечно.       — Ну, конечно, — дразнит, возвращая письмо. — Поясни. При чём тут Лестрейнджи?       — Наша матушка из французской ветви Лестрейнджей. Она тётя Рабастана и Родольфуса. Они наши с тобой кузены, Гарри.       — Блять, — он кривится, будто только что съел ведро лимонов. И Панси смеётся. Хохочет так громко, что сваливается с кровати. Гарри подхватывает смех, приподнимая голову. Она сидит на полу, её волосы спутались, глаза горят неистовым живым огнём.       Она говорит:       — А по мне — так лучше и не придумаешь!       — Ага, только этих сумасшедших мне в кузены не хватало, — фыркает Гарри.       — Я к тому, что если мы вдруг сейчас скажем отцу, что хотим поехать в Хогвартс, он не задаст лишних вопросов, — Панси складывает руки на кровати и прижимается к ним щекой. — Мама училась в Хогвартсе несколько лет, пока её не увезли в Париж.       — Ты хочешь в Хогвартс? — растерявшись, говорит Гарри.       — А ты нет? — она перестаёт улыбаться. И сверлит его своим фирменным мне-нужны-ответы взглядом.       Гарри неловко ёрзает. И садится, упираясь спиной в изголовье кровати.       — Ты не хочешь в Хогвартс? — уже громче спрашивает она. И её тон снова не предвещает ничего хорошего. — Ты не хочешь, — Панси кивает головой и встаёт с пола.       — Не то, чтобы совсем не хочу, — он запинается. Поднимает взгляд к потолку и думает. Думает о том, что теперь у него жизнь, о которой не знает вся магическая Британия. Жизнь, в которой он может делать всё, что пожелает. Жизнь, которую он хотел бы провести спокойно. — Просто там никогда не было безопасно, понимаешь? Что будет, если мы вернёмся туда?       — Ты слышал, что она сказала. Мы уже всё изменили, — серьёзно говорит она. Ложится рядом с ним, укладывая голову на его грудь. — Или ты боишься вернуться туда, потому что те, кто давно мертв, сейчас живы?       — Я не… — он замолкает. Панси чувствует его судорожный вдох и медленно поднимает голову. — Я не хочу видеть их и вспоминать, что через несколько лет они умрут. Я не вынесу, Панс.       — Может, они не умрут, Гарри, — она смотрит на него внимательным, пронзительным взглядом и мягко гладит по руке. — Всё уже изменилось. И, быть может, наше появление там поспособствует этому.       — Или мы сделаем ещё хуже.       — Или мы сделаем ещё хуже, — соглашается Панси. Снова кладёт голову на его грудь. А потом говорит:       — В конце концов, портить всё и влипать в неприятности — часть нашей жизни. Если ты не помнишь раздолбанный плац для тренировок в академии авроров, я могу напомнить.       — Это не… — Гарри хмурится, пытаясь возразить. Но Панси резко вскакивает, упираясь рукой в его живот.       И говорит:       — О, или тебе напомнить, как мы сожгли кабинет Рона? — Гарри кривит губы в усмешке. Да, Рон был в бешенстве. В ещё большем бешенстве была Гермиона, когда они рассказали причину, по которой это произошло. Тогда Гарри понял одну очень важную вещь: спорить с Панси — чревато. — Или давай вспомним, как чуть не нарушили Статут о секретности?       — Ты подралась с маглом за диск Дэвида Боуи, Панси, — фыркает Гарри.       — Он коллекционный, и я его первая схватила. Это во-первых, а во-вторых, твоих мозгов хватило аппарировать у нее прямо на глазах. Нам повезло, что она была пьяной!       — И ты чуть не пришибла её! Я думал, ты ей все волосы вырвешь, у меня просто не было выбора. Если бы я не забрал тебя оттуда, ты бы её покалечила.       Она смеётся, ложится ему на плечо и медленно дышит. Они молчат долгое время, и Гарри кажется, что Панси уснула. Но она сжимает его руку чуть сильнее и тихим, взволнованным шёпотом говорит:       «Мы вернемся в Хогвартс?».       «Да», — шепчет он. И смотрит в окно, где первые рассветные лучи жадно облизывают землю.       «Мы вернемся».       Панси снова молчит. Долго-долго.       — Меня всё-таки зовут Панси, — говорит она, когда солнце приподнимается над горизонтом.       — Что? — хрипло, на выдохе. Гарри не может уложить её фразу в голове, потому что она кажется абсурдной. Конечно, её зовут Панси. Он всегда знал это. До его полуспящего мозга не сразу доходит, что Панси говорит о своём новом имени. А когда доходит, она приподнимается и тянет на себя дневник их матери. Находит запись и говорит:       — Смотри, это одна из её последних записей. Она пишет, что я всё никак не могу произнести своё имя: вместо Полин вечно выходит что-то среднее между Панси и Поппи, — сонно поясняет Панси.       Гарри хихикает.       — Тебе бы пошло, Поппи.       — Заткнись, — шипит она. — Я к тому, что если кто спросит, то Панси — моё детское имя, понял?       — Ну, конечно, Поппи.       — Ну, конечно, идиот.       Тишина возвращается, её нарушает лишь глухое пение птиц за окном. Гарри зевает, приобнимая сестру, и сонно бурчит:       — Может, это и не плохая затея, согласиться с предложением Смерти. Хотя её красные глаза меня пугали.       Панси не отвечает несколько долгих минут, и Гарри думает, что она окончательно уснула. Только проваливаясь в сон, ему кажется, что он слышит её тревожный тихий голос:       — У неё были не красные глаза, Гарри.       Они спят так крепко, что даже не слышат, как в комнату заходит мужчина. В своей официальной мантии он выглядит безупречно, но устало. Залёгшие тени под его темно-зелёными глазами и болезненная бледность кожи не умаляют его красоты и теплоты во взгляде, когда он смотрит на своих детей. Он неслышно подходит к кровати, убирая пергамент и старый дневник в тёмно-красной обложке. Мужчина легко улыбается, накрывает детей пледом. И так же бесшумно покидает комнату, прикрывая за собой дверь.       Панси просыпается первой, ворочаясь беспокойным ужом под его боком. И от этого просыпается уже Гарри.       — Прекрати, — сонно хрипит он. Даже не открывая глаз он чувствует, как Панси закатывает глаза.       — Поднимайся, твоя рука мешает мне встать, — бурчит она. А потом, хохотнув, продолжает: — И кое-что пониже мне тоже мешает. Что, ощутил вкус юношеской жизни?       Гарри давно не смущается в её присутствии. Лишь недовольно вздыхает и открывает глаза. Волосы Панси в ещё большем беспорядке чем были, и он смеётся, наблюдая, как она недовольно шипит. Маленькая рассерженная змейка. Вопрос о будущем факультете сестры даже не поднимается, хотя Гарри бы посмотрел на неё в форме Гриффиндора.       Он зевает, потягивается и недовольно поднимается с кровати. Панси уже шуршит в своём шкафу.       — Какого чёрта мы вообще не спали ночью? — гудит он, шатаясь из стороны в сторону.       — Мы добывали информацию, — голос звучит глухо, а тело наполовину зарыто в шкафу. И Гарри подмывает закрыть её там и доспать положенные пять часов. Потому что темпус показывает девять утра. Они спали всего три часа. И это безбожно мало.       — Почему мы не могли заняться этим сегодня? — тупо спрашивает он, отчаянно зевая. Он сильно недоспал по собственным меркам.       Голос Панси тонет в ворохе одежды, и Гарри слышит лишь окончание фразы:       — …срочно и безотлагательно, понимаешь? — она придирчиво оглядывает брюки-клёш и белую рубашку. И медленно переводит взгляд на Гарри, который качается и не переставая зевает. — Почему ты ещё здесь? Вали отсюда и приведи себя в порядок.       Он моргает, разворачивается к двери и медленно говорит:       — Как скажешь, Поппи.       И успевает закрыть дверь прежде, чем в неё летит подушка. Он заваливается в свою комнату. Ту, в которой впервые здесь проснулся. Она вся цветом грозовых туч: и покрывало на кровати, и тяжёлые парчовые шторы. Гарри плетётся к кровати, заваливаясь на неё грузным мешком. И почти засыпает снова, как в комнату врывается серебристый хорёк, и голос Панси разлетается по комнате:       «Не вздумай уснуть!»       Гарри стонет, поднимаясь, и плетётся в ванную комнату, на ходу сгребая сменную одежду. Больше никогда в жизни он не поведётся на уговоры Панси. Ни за что. Он думает о том, как откажет ей, как скажет твёрдое и безапелляционное «нет», но где-то на периферии вспыхивает мысль о том, что он двадцать лет подряд думает одно и то же, и Гарри тяжело вздыхает.       Когда он приводит себя в порядок, Панси уже сидит на его кровати в своих фиолетовых брюках-клёш и белой рубашке с рюшами. И гоняет своего патронуса по комнате от скуки.       — Как поживает Малфой-младший? — смеётся Гарри, складывая руки на груди.       — Заткнись, — Панси закатывает глаза и встаёт с кровати. Хорёк исчезает серебристой пылью. — Идём уже, я сейчас дракона съесть готова.       — Не боишься растолстеть с таким аппетитом, сестрёнка?       Гарри снова хохочет, уворачиваясь от жалящих. И выбегает из комнаты. Они несутся наперегонки к столовой, чуть ли не снося на своём пути постаменты с вазами и цветами. Вваливаются в столовую шумной кучей и не сразу замечают мужчину во главе стола. А когда замечают, застывают статуями. Панси машинально хватает Гарри за руку, стирая улыбку с лица.       Гарри чувствует её напряжение, сжимая ладонь в ответ, и медленно тащит за собой к столу. Кто из них бывший гриффиндорец, в конце концов?       Мужчина сидит с газетой в руках, его волосы оттенком светлее, чем у них с Панси, по вискам тянется редкая седина. Он выглядит дорого в своей министерской мантии. И не сводит с них своих тёмно-зелёных глаз. Гарри видит, как в них мелькает боль вперемешку с лаской, и медленно вздыхает, прежде чем улыбнуться.       — Доброе утро, — говорит он. И молится, чтобы голос не прозвучал настороженно.       Он понятия не имеет, как себя вёл настоящий Гарретт. Но надеется, что его поведение не будет слишком нехарактерным. Но, вопреки всему, глаза мужчины светлеют, и он улыбается — тепло и нежно. Как улыбается любящий отец. И холодные тиски страха отпускают грудь Гарри. Он улыбается в ответ и поворачивается к Панси.       — Ну же, Поппи, скажи «доброе утро»!       — Я придушу тебя ночью, — злобно шипит она, пиная его под столом.       Мужчина смеётся. Откладывает газету, коротко взмахивает палочкой, и перед Панси появляются бутоны белой камелии. Она пораженно выдыхает, осторожно прикасаясь к цветам. И глаза её наполняются искренней радостью.       Ну, конечно, её любимые цветы. И Гарри думает, что это определённо проделки Смерти. Кто бы ещё мог заставить человека не заметить подмены собственных детей и принять это как должное. Против воли вспоминаются ярко-алые глаза и неистовый огонь в них. И он вздрагивает, переводя взгляд на своего отца, который уже о чем-то рассказывает Панси.       Она выглядит не такой напряжённой, легко поддерживая светскую беседу. Гарри облегченно выдыхает. Он жутко голоден. А этот багет с паштетом и листочками зелени выглядит слишком аппетитно. Потому не сразу слышит, о чем трещит Панси.       — Хогвартс? — удивленно спрашивает отец. Его голос мягкий и глубокий. Гарри давится едой, попутно отмечая, что, будь ему сейчас лет пять, он заставлял бы мужчину читать ему сказки и днем, и ночью. Наверное, таким и должен быть голос политика? Гипнотизирующим.       Панси кивает. Аккуратно вытирает губы салфеткой и важно заявляет:       — Да, мы хотим в Хогвартс. Нам стало интересно, где училась мама. Это же можно устроить? — её голос звучит убедительно. Гарри на секунду задумывается, а действительно ли перед ним его Панси, вдруг это настоящая Полин. Но чуть подрагивающие руки и напряжённая спина выдают Паркинсон с головой.       — Да, конечно, — задумчиво говорит мужчина. Он хмурится всего мгновение, обдумывая слова дочери, и медленно кивает. — Я напишу директору сегодня же, если вы так этого хотите.       И переводит взгляд на Гарри, у которого паштет сползает на подбородок, и мягко улыбается. Панси закатывает глаза.       — Ты съел свои манеры? — она качает головой, но тоже улыбается. Всё будет хорошо. Они скоро вернутся в свою родную школу. Она смотрит на нового отца, и тепло разливается в её сердце. Всё точно будет хорошо.       Остаток завтрака проходит в неспешных беседах. И тихий смех маленькой семьи отскакивает от стен.