3.
14 марта 2024 г., 15:03
Панси нервно ломает сургучную печать, поджимая губы. Она стоит у огромного витражного окна в гостиной их нового дома. В её руках письмо из Хогвартса. В комнате тихо и светло. Гарри лежит на кожаном диване и с трудом сдерживает тревогу, закрыв глаза рукой.
Время с их появления в этом мире пролетает незаметно. Томительная весна тает в солнечных лучах французского лета. Гарри почти привыкает к бесконечным коридорам и мягким креслам то тут, то там. Он бродит ночами среди старых портретов, которые хоть и двигаются, но с ним не говорят. А потом застывает посреди сада, в оцепенении глядя на мирные ветви сирени и вишни. Он стоит там, пока вокруг не остаётся ничего, кроме тусклого света луны, проникающего всюду и везде: по всему саду, по трехэтажному особняку, по невозможно-высокому небу в звездной россыпи. И весь этот новый, невозможно чужой мир вихрится вокруг.
Гарри всё это кажется безумием, и он смутно воспринимает реальность первое время. Но Кристиан — их новый отец — говорит о работе, планах на будущее и пересказывает анекдоты из маггловских газет. И Гарри почти привыкает.
Привыкает к внимательному и своенравному Филли, что с укором смотрит на манеры Гарри; к его ненавязчивой заботе о Панси, которая вечно забывает о еде и закрывается в библиотеке на сутки. Привыкает к Кристиану, который после работы приходит уставший и бледный, будто весь день рыл Панамский канал; к его абсолютной и естественной привычке пользоваться маггловскими вещами втайне от всех; к его резким сигаретам, вперемешку с еловым ароматом духов.
Гарри поразительно быстро привыкает к миру, в котором ему ничего не нужно делать во имя. Но Панси сжимает в руках их билет в беспокойную жизнь и деловито комментирует список учебников для седьмого курса. И Гарри больно даже дышать. Закрывает глаза рукой и чувствует, как падает. В комнате светло и тихо. А он летит вниз от света, и над головой, как крышка от гроба, бесконечная темнота.
— Что в нашем времени, что в этом — список учебников почти не поменялся, — задумчиво говорит Панси. Откладывает письмо и переводит взгляд на Гарри.
— В чём дело?
— Ты правда хочешь поехать? — гудит он, пока перед глазами прыгают жёлтые пятна.
— Гарри.
— Почему, Панс?
— Потому что там мой дом! — говорит она. И в голосе холод всех ледников сразу. А потом добавляет чуть теплее:
— Чего ты боишься?
— Я просто не хочу возвращаться, — Гарри откидывает волосы с глаз и молчит, пока Панси присаживается рядом, сталкивая его ноги на пол.
— Всё будет по-другому, — мягко говорит она. Но Гарри по-прежнему молчит и не смотрит на неё. — Ну, хочешь, пообещаем друг другу, что никуда не будем влезать и мирно отучимся?
Он поднимает глаза на Панси: она сидит вся напряжённая, как струна в вельветовом сарафане, с серой атласной лентой в волосах.
— Обещаешь?
— Клянусь, — выдыхает. Протягивает свой бледный мизинчик и тепло улыбается. Гарри обхватывает его своим, сжимает. Жест, который она когда-то увидела у детей в Лондоне. Простое обещание, по значимости сильнее непреложного обета.
И хотя обещание это звучит как самый абсурдный абсурд в мире, Гарри верит непоколебимой уверенности Панси в лучший исход. Кроме того, ему не хочется разочаровывать её или смеяться в лицо, напоминая, кто они такие и кем всегда были. Панси сейчас поддерживает исступлённое желание вернуться в Хогвартс, и сколько бы оно ни продлилось, пока реальность не спустит её на землю… или никогда, даже тогда, — Гарри не сможет сказать ей «нет».
Потому что это Панси.
У которой чемоданы собраны ещё до того, как приходит подтверждение, что они зачислены на седьмой курс «Школы чародейства и волшебства Хогвартс».
В любом случае Гарри чувствует себя немного предателем от того, что не разделяет её энтузиазма. Будь в нëм чуть больше эгоизма, то он бы остался во Франции на всю оставшуюся жизнь и играл бы с Кристианом в волшебные шахматы день и ночь.
Но Панси говорит:
— Мы обязательно должны попасть на один факультет, Гарри.
И Гарри кивает. Просто обещает уже самому себе, что будет держаться от неприятностей подальше. Потому что больше не хочет спасать мир и жертвовать собой ради блага других. Он хочет пить вино и петь маггловские песни с Панси; хочет собрать коллекцию мётел для квиддича и никогда не знать Тома Реддла; хочет огромного черного кота и любить, любить, любить…
— Буду рад видеть тебя на Гриффиндоре, — с усмешкой тянет он, расслабляясь. В конце концов, рядом будет Панси — а значит, всё не так уж и плохо.
— Я не… — от выражения её лица Гарри смешно, но он молчит. Только веселье искрит в глазах.
— Блять, только не Гриффиндор, — стонет она спустя долгую минуту шокированного молчания.
— Мы же должны попасть на один факультет? — он вздёргивает бровь в притворном изумлении и тихо смеётся.
— Ты можешь попасть на Слизерин, — тянет она. — Ты же вылитый змей!
Гарри смеётся. Поднимается с дивана. В глазах Панси наивная, почти детская надежда на чудо. И это совсем не вяжется с её воинственным выражением лица. Гарри кажется, что если он сейчас скажет, что хочет попасть в Хаффлпафф или Рейвенкло, то она придушит его этой синей диванной подушечкой.
Поэтому он говорит:
— Ладно, так и быть, попрошу шляпу отправить меня в Слизерин, — и идёт к выходу. Спиной чувствует ошеломление Панси.
— В каком смысле «попросишь»?
Он молчит, толкает резные двери гостиной и выходит в коридор.
— Гарри!
Машет рукой, не поворачивая головы, и громко смеётся. Кажется, он видел Кристиана в кабинете. Быть может, у него найдется время на партию в шахматы.
Когда наступает август, Панси совсем теряет голову в подготовке к школе. И Гарри задается вопросом, так же ли она собиралась в свои школьные годы. Если да, то он чертовски сочувствует мистеру и миссис Паркинсон. Своим неуёмным энтузиазмом она сводит с ума даже Филли. Бедный домовик сбивается с ног, отыскивая чемоданы, в которые бы влезли все её книги и вещи.
Кристиан же откровенно посмеивается, прячась за очередной газетой. Но когда Гарри смотрит в его глаза, в ответ на него глядит тоска. Их отец не в восторге от всего этого. Зато в восторге Панси: вывешивает список обязательных дел до конца каникул и строго следует ему, пока Гарри и Кристиан играют в шахматы в саду всё оставшееся лето.
— Я заметил, ты не очень радуешься отъезду, — однажды говорит Кристиан, заставляя своего слона двигаться. Гарри медленно кивает, двигает фигурку и поднимает голову.
— Я бы хотел остаться здесь, — говорит он. — Но я не могу оставить её одну.
Кристиан улыбается краешком губ, стряхивает пепел в хрустальную пепельницу и говорит:
— Мне спокойно от того, что вы будете вместе.
А потом резко хмурится, откладывая сигарету.
— В Англии сейчас напряжённо. Министерство опасается, что история с Грин-де-Вальдом повторится.
— И есть основания? — Гарри смотрит на тлеющую сигарету отца. И в его горле комом теснится крик. Конечно, господи-блять-боже, есть! Одно огромное основание, что сидит сейчас где-нибудь на своей ставке и велит своим псам убить очередного маггла.
— Тревожные… предчувствия, скажем так, — Кристиан вздыхает и, понизив голос до полушёпота, говорит:
— Министр Бонье опасается влияния Тёмного Лорда. Многие уважаемые семьи поддерживают политику чистокровного превосходства. Волдеморт довольно убедителен.
— А что насчёт тебя? — настороженно спрашивает Гарри. И пусть Кристиан не выглядит заносчивым снобом, как Малфои, но он тоже чистокровный волшебник.
Кристиан долго молчит, докуривая полуистлевшую сигарету. А потом говорит:
— Я родился в семье чистокровных волшебников и женился на чистокровной ведьме. Мне по статусу положено поддерживать подобные идеи. Но, поверь мне, ни к чему хорошему это не приводит. Придерживаясь подобных идеалов, можно совершить много страшных... непростительных ошибок, о которых придётся жалеть всю оставшуюся жизнь.
И он замолкает, задумчиво разглядывая горизонт. За которым, кажется, прячутся ответы на все вопросы мира. Пока Гарри сидит в плетёном кресле напротив своего нового отца и думает. Думает о пронзительном спокойствии этого дома, о невообразимом, по сути, шансе — начать всё сначала. И внутри что-то переворачивается.
Летний вечер расстилается по земле мягкими оранжевым светом. Они сидят так долго, пока солнце не скрывается за горизонтом, пока сумеречное небо не съедает последние отблески закатных лучей, а на узкой тропинке не появляется Панси в цветастом платье, ступая босиком.
Она усаживается прямо на колени Гарри и рассматривает шахматное поле.
— Итак, что тут у вас? — говорит она, укладывая голову на согнутые в локтях руки. Ветер задумчиво перебирает тёмные пряди. Гарри недовольно фырчит, пытаясь спихнуть её.
— У нас тут эндшпиль, — гудит он и тянет Панси за пояс платья. — Ты мешаешь.
— Последние полчаса эндшпиль, — смеётся Кристиан, трансфигурируя камень в ещё одно кресло.
— Ты что, его победить не можешь? — она напрочь игнорирует свободное место, продолжая сидеть на коленях Гарри.
— Твой брат не так прост, милая, — притворно сокрушается отец, продолжая улыбаться.
— Да неужели?! — восклицает Панси, поворачиваясь к брату всем корпусом, и гаденько усмехается.
Гарри закатывает глаза и, приподняв за талию, спихивает сестру на свободное кресло.
— Ну, конечно, — бурчит он, отряхивая колени.
— Ну, конечно.
Она хохочет, откидываясь на спинку кресла, и солнце искрит в глазах, будто бы и не заходило за горизонт. Гарри про себя обещает перекрасить все её вещи в красный цвет.
В ночь, перед отъездом в Хогвартс, Панси появляется на пороге его комнаты в мятой пижаме. В её взгляде тлеет отчаянный страх. Она стоит босиком в дверях и смотрит на Гарри в упор.
— Что случилось? — говорит он, подскакивая на кровати. Палочка привычно ложится в руку мгновением позже. Но Панси не двигается вообще, лишь передёргивает плечами и не отводит глаз.
— Панси? Ты в порядке?
Он тянет её за ледяные руки к себе, усаживая на кровать. В лунном отблеске лицо Панси кажется совсем белым, словно первый снег. Напряженные плечи и упрямо сжатые губы. Она чего-то боится. Но воинственно трясёт головой, хватая руку Гарри. И говорит:
— Я вдруг подумала, что он теперь жив, Гарри, — испуганный торопливый шëпот отскакивает от стен и падает в самое сердце.
Гарри давит нервный смешок в усталом выдохе. Панси застывает в молчании и, не мигая, смотрит в упор. А он улыбается слабо и качает головой.
— Я совсем забыла про него, — говорит она, сжимая его руку. Гарри чувствует её дрожь. — Совсем забыла, понимаешь?
Произносит ещё раз ровным тоном, который разом смазывает её слова в полнейшую чушь. И Гарри понимает тактику Панси: произноси слова по кругу, пока они не превратятся в кашу и твоя уверенность не рассыплется.
Он говорит:
— Я и сам про него совсем забыл, — преувеличенно бодрым тоном. Будто она на это купится. Но Панси молчит, лишь удручённо выдыхает.
— Но ты не забыл, — наконец говорит она. — Никогда не забывал. Это я…
— Эй, — Гарри кладёт руку на хрупкое плечо и глубоко вздыхает. — Прекращай.
— Давай никуда не поедем? Останемся здесь с Кристианом? — вмиг уставшая Панси, что дышит тревогой и вечно скалит зубы в ответ на боль.
— Ты правда хочешь бросить эту затею? — задумчиво спрашивает он, ложась на спину. На потолке танцуют лунные «зайчики», подгоняемые летним ветром. — Великая и бесстрашная Панси Паркинсон бежит от чего-то?
— Почему ты такой спокойный? — она тычет пальцем ему в щёку, медленно ложится рядом. И дышит в унисон.
— Потому что теперь это не моя война, — сухо говорит Гарри и чувствует, как вздрагивает Панси. — Если теперь я не Гарри Поттер, то есть ли смысл встревать во всё это снова?
— А твои родители?
— Это не мои родители, Панси. Мои родители погибли в той, прошлой жизни. А здесь… здесь есть Кристиан, и он прекрасный отец.
Панси молчит, задумчиво рассматривая потолок. А потом говорит:
— Ты боишься надежды на их спасение, — Гарри молчит тоже. Переводит взгляд на её лицо. И медленно выдыхает, словно долгое время не дышал вообще.
— Я боюсь, что они всё равно умрут, — в его голосе дрожь и тонна усталой грусти. — Что бы я ни сделал — всё равно умрут.
— Гарри, — Панси рассматривает потолок. Долго молчит, сжимая его руку в своей. А потом говорит твёрдым и пронзительным голосом:
— Что бы ни произошло — я буду с тобой.
Гарри в ответ медленно кивает.
— Ты только не забудь про Волдеморта снова, Поппи.
И она смеётся. Тихо и искренне, словно тяжкий груз вдруг сваливается с её плеч. Гарри подхватывает смех.
Они лежат поперёк кровати долгие минуты, пока Панси не подскакивает. Пока её губы не разъезжаются в улыбке, которую по большей части Гарри боится. Она приглаживает волосы ладонью и говорит:
— Раз уж мы всё равно не спим…
— Ты разбудила меня, — недовольно гудит он.
— У меня есть идея, — игнорируя его слова, громко произносит она.
И тянет за собой. Мимо своей комнаты, мимо библиотеки и комнаты Кристиана. Гарри тяжко вздыхает, когда они оказываются в кабинете их отца.
В огромном кабинете, где каждая вторая вещь создана из тëмного дерева: и стол, и стулья, и ножки дивана. Где книг не меньше, чем в библиотеке. Панси застывает перед граммофоном. В своей нелепой мятой пижаме и с взъерошенными волосами. В этой комнате, наполненной книгами и запахом хвойного дерева, она выглядит слишком тёплой. Но она громко чертыхается, достаёт из небольшой стопки виниловый диск и медленно поворачивается к Гарри с шальной улыбкой на губах.
— Я нашла его на прошлой неделе, когда покупала новую мантию, — машет диском перед лицом Гарри, и глаза её блуждают по всей комнате. — Ты только представь: она вышла всего два года назад, а? Это же просто невероятно, Гарри! Просто невероятно!
Она продолжает бормотать о чëм-то, пока настраивает граммофон, пока из трубы не начинает играть музыка. И Гарри готов сотню тысяч галеонов поставить на то, что этот звук разбудит всех в этом доме. Звук барабанов перекрывает рёв гитары и голос солиста, а Панси начинает качаться в ритм, широко улыбаясь.
— Это поцелуй, детка! — кричит она, заставляя двигаться вместе с ней под музыку. — Я хочу рок-н-роллить всю ночь и отрываться каждый день!
И пока она повторяет одну и ту же строчку вместе с певцами, пока звучит эта безумная музыка, Гарри счастлив. Счастлив нелепо двигаться и кричать строчки из песен во всё горло; счастлив видеть улыбку дорогого человека и чувствовать, что, возможно, в этом мире всё будет по-другому.
Когда на пороге появляется сонный Кристиан с усталой улыбкой и такой же мятой пижамой, как у Панси, Гарри смеётся и утягивает его в их маленький безумный танец. Гарри счастлив быть сейчас здесь и наконец поверить, что эта жизнь ему дана для таких вот абсурдных и простых вещей. А горизонт красится ярко-оранжевым, желтым, бледно-розовым. Рассвет окрашивает комнату из тëмного дерева в теплейшие краски мира. Пока от пепельных стен отскакивает хохот, превращаясь в пронзительные ноты счастья.
А через пару часов они стоят на платформе девять и три четверти, и Гарри хочется развернуться прямо сейчас. Зато Панси на весь белый свет плевать: она радуется алому отблеску корпуса «Хогвартс-экспресса», ученикам с огромными чемоданами, снующим тут и там, и всей этой до боли знакомой суете.
— О, Мерлин, даже не верится! — говорит она. И крутит головой в нетерпении, жадно разглядывает окружение.
А Гарри думает о шахматных партиях, единственном по-настоящему счастливом лете за всю его жизнь и о Кристиане, который выглядит сейчас самым грустным человеком на свете.
— Ты в порядке? — тихо спрашивает он у отца.
Кристиан улыбается грустно и трепетно. Краешком губ. Он не в порядке. Но он говорит:
— Повеселитесь там, — и обнимает. Зарывается носом в непослушные вихры Гарри и тихо говорит:
— Присмотри за ней.
Отстраняется, мягко улыбнувшись. И обнимает Панси.
— Береги себя, моё сердце, — говорит. Панси улыбается. Обнимает в ответ крепко-крепко и медленно выдыхает.
— Обязательно, — говорит она. В её глазах — счастье мира. И благодарность, вперемешку с гордостью и грустью. Гарри сглатывает горький привкус страха и предвкушения, стараясь не встречаться с отцом взглядом.
— Вам пора, ребята, — медленно произносит Кристиан и сгребает их в объятия в последний раз, прежде чем подтолкнуть в сторону поезда.
Гарри хочет забрать Панси и их вещи, отправиться обратно во Францию. В их невозможно тëплый дом, где застыло лето и счастье между оконных рам. Но Панси тянет его за руку в сторону вагонов, и Гарри проглатывает комок горечи.
— О, чёрт возьми, — обречённо вздыхает он, оглядываясь на одиноко стоящую фигуру их нового, но теперь такого любимого отца.
Панси мчится по коридору вагона, заглядывая в купе. И раздражённо вздыхает всякий раз, как видит, что купе уже занято. Гарри наблюдает за ней и тихо посмеивается.
— Мы можем уже наконец где-нибудь сесть? — говорит он, и в голосе смешинки ещё не все выветрились.
Она смотрит на него разъярённой фурией.
— Не можем, — шипит, двигаясь в другой вагон. — И вообще, как ты мог забыть мои пластинки?
Гарри закатывает глаза.
— Ты бы ещё об этом в Хогвартсе вспомнила, — он раздражённо цокает, следуя за сестрой по пятам. — Ты вывернула мою комнату наизнанку. Естественно, я забыл о них! Спасибо, что не забыл свою палочку.
— Они лежали в гостиной, — возмущается, заглядывая в окошко очередного купе. — На столике!
— Ну, я хотя бы не забыл о Реддле, — усмехается Гарри, разглядывая пейзаж за окном. Панси молчит, долго молчит, а потом резко ударяет его по голове. Она разворачивается в сторону следующего вагона. Гарри смеётся.
— Ты мне это до старости припоминать будешь?
— Лишь первые семьдесят лет.
— Ну, конечно, идиот.
— Ну, конечно, Поппи.
И двигаются дальше. Гарри старается не разглядывать сидящих в купе учеников, чтобы ненароком не попасть на тех, кого видеть пока не желает. Панси будто специально несётся ураганом вперёд, лишь кинув взгляд на окошки.
— И всё же, Гарри, что мы будем делать с… ну, ты понимаешь, с ним? — тихо говорит она, когда они наконец сидят в свободном купе.
Гарри пытается уснуть, скрючившись на узких сидениях, пока Панси с видом королевы сидит перед ним и разглядывает какую-то книгу.
— Ничего, — ровно говорит он. Панси вскидывает бровь. — Ничего, Панси. Ты помнишь, мы поклялись, что не будем встревать в неприятности?
— Ты называешь наш безносый апокалипсис неприятностями? — медленно говорит Панси, вскидывая уже обе брови.
— Думаю, сейчас у него всё же есть нос, — деловито резюмирует Гарри. И Панси взрывается хохотом, откидываясь на спинку сидения. Гарри улыбается. Качает головой. — Панси, мы не влезаем в проблемы, помнишь? Или ты уже забыла, как и о нашем безносом апокалипсисе?
— Да помню я! Дракл тебя задери, ты будешь вечно об этом вспоминать, — бурчит она, мигом перестав смеяться. Поднимается на ноги и, спустив чемодан, говорит:
— Освободи купе, я собираюсь переодеться.
— Как скажешь, Поппи.
И хлопает дверьми прежде, чем в него прилетит очередное мерзкое проклятье. Панси смотрит на него лишь мгновение, а потом, высунув язык, закрывает шторку. И Гарри медленно выдыхает, облокачиваясь на стенку возле двери.
По правде говоря, он понятия не имеет, что делать с ним. И если бы Панси не понесло в Хогвартс, он бы даже об этом и не задумывался. Смерть тоже, та ещё шутница. Засунуть их в самое «пекло» — это надо иметь очень своеобразное чувство юмора. Но они здесь, на пути в беспокойную жизнь. И Гарри надеется обойтись малой кровью. Просто отучиться год. Просто забыть о нëм. Случайно, в порыве ярких эмоций и насыщенных дней. Как Панси. А потом пуститься в долгие путешествия по миру. Или остаться с Кристианом и разбирать каждый день шахматные партии за чашкой горячего чая. Или найти наконец кого-нибудь и полюбить так, чтобы до бесконечно-чёрного неба в звездной россыпи.
И пусть кто-нибудь другой разбирается со всем этим дерьмом. Только не он, только не в этой жизни…
— Приветствую, — голос отвлекает от мыслей. Гарри медленно моргает, поворачивая голову в сторону звука. И прежде чем в голове формируется имя того, кто его отвлек, он замечает роскошную платину волос и идеально ровную осанку, словно говоривший проглотил палку.
— Не видел тебя здесь раньше. Новый ученик?
Гарри молчит. Наклоняет голову на бок и ждёт следующих слов неожиданного собеседника.
— Я староста седьмого курса — Люциус Малфой, — говорит он. Нервно потирает значок, будто чего-то боится, а потом продолжает надменно:
— Слизерин.
Гарри закусывает щеку, чтобы не засмеяться. Но кивает в ответ и тянет руку для пожатия:
— Привет. Гарретт де Ла Мар, тоже седьмой курс, — говорит он и добавляет, замечая замешательство Малфоя: — Пока без факультета.
— Де Ла Мар? Я знаю Кристиана де Ла Мара. Он глава международного сотрудничества во Франции, — медленно тянет Малфой. Засовывает руки в карманы мантии и выжидающе смотрит на Гарри.
Ну, конечно. Гарри мысленно закатывает глаза и представляет, как говорит Люциусу, что понятия не имеет, кто это. Как говорит, что он полукровка или, не дай Мерлин, магглорождëнный, и Малфой тут же разворачивается и укатывает прочь, даже не объясняя причин. Он хочет, чтобы Люциус ушёл. Но вместо этого говорит:
— Это мой отец.
И тут же давит смешок, наблюдая, как брови Малфоя медленно ползут к затылку. Он моргает, хмурится. И только собирается открыть рот, чтобы снова заговорить с Гарри, как дверь в купе с грохотом открывается.
На пороге стоит Панси в школьной мантии, босиком и недовольно щурится.
— Куда ты дел мои чулки, Гарри?!
Её голос звенит и рассыпается. И Гарри пытается не засмеяться, прокусывает губу до крови. Видит, как меняется цвет лица Люциуса, как алеют кончики его ушей.
— Люциус, познакомься. Моя сестра — Полин де Ла Мар, — говорит Гарри, скрывая смех за неловким кашлем. Панси застывает каменным изваянием в дверях. Он обращается к ней:
— Твои чулки в сумочке, которую ты затолкала в мой чемодан, потому что в твой она не влезла.
Панси коротко кивает и молча захлопывает дверь купе. Гарри смотрит на Малфоя, и от его ошарашенного лица ему хочется хохотать в голос. В столь юном возрасте он так сильно отличается от того надменного, холодного мужчины, которого Гарри довелось знать в прошлой жизни. Этот Люциус забавно хмурится и краснеет. И вздрагивает, когда Гарри медленно подходит к нему и опускает руку на плечо.
— Прости её, она у нас слегка… — он замолкает, а потом, опустив голос до шёпота, говорит: — Не в себе.
И, коротко подмигнув, скрывается в купе, оставляя шокированного Малфоя в коридоре.
А сам заваливается на диванчик. Панси сидит напротив, собранная и опрятная. С маленьким зеркалом у лица. Когда Гарри заходит, она застывает и поднимает на него глаза.
— Видела бы ты его лицо, Панс! — наконец, хохочет он. — Готов умереть ещё трижды, лишь бы увидеть его ещё раз!
Панси улыбается. Откладывает зеркальце и смотрит в окно. Гарри перестаёт смеяться, приподнимаясь на локтях, и смотрит на сестру.
— Он так похож… — она выглядит потерянной.
— Конечно, похож. Он его отец.
— Я знаю, умник, — беззлобно фыркает Панси, переводя взгляд на брата. — Я просто не ожидала, что настолько. В этом возрасте они практически копия. Ну, кроме длины волос, пожалуй.
Гарри коротко хихикает.
— Моя палочка с Секо, если что, не дрогнет над его волосами.
— О, в таком случае моя палочка с Секо, если что, не дрогнет над твоей головой, — шипит она, хватаясь за палочку.
Гарри улыбается. Складывает руки под голову и ехидно тянет:
— О, так ты хочешь стать мамочкой Драко?
С палочки Панси срывается жалящее, но рассыпается о невербальное протего Гарри. А он смеётся, закидывая ногу на ногу. Панси психует, откидывает палочку и пинает его ногой в бедро, а потом говорит:
— Идиот.
— Истеричка.
— Ну, конечно.
— Ну, конечно.
И когда тьма съедает последние очертания пейзажей, Гарри почти чувствует, величественно возвышающийся над Чёрным озером, замок. И его немного мутит. Место, где всё когда-то начиналось, где за сколотыми каменными стенами застыло его детство. Но, разумеется, не в этой жизни.
В этой…
Тревожное чувство съедает последние кусочки уверенности в этой затее. И окончательно поглощает, когда он видит покрасневшие уголки глаз Панси.
