Король умер, да здравствует король!| The Rebels!

      Тишина в опустевшем вагоне Хогвартс-экспресса успокаивает лишь первые несколько мгновений, но Панси шипит и тянет его за руку из поезда, и внутри всё холодеет от мысли, что это не тот самый Хогвартс.       И Гарри хочется повернуть назад, сделаться вдруг слабаком и попросту сбежать. Сестра словно чувствует его сомнения, потому что вдруг оборачивается, не дойдя до выхода из вагона, и говорит:       — Что такое? — Настороженность мелькает в её глазах лишь секунду, но этого хватает, чтобы у него закончились все силы на сопротивление.       Он перебирает ногами, словно зомби, и игнорирует напряжённость в зелёных глазах сестры с завидным упорством. Путь до карет по узкой лесной тропинке кажется совсем невыносимым. Панси останавливается внезапно, словно перед ней выросла невидимая стена. Поворачивается к нему: бесцветная и сломанная. В искрящейся зелени — застывшая просьба: хрупкая, как крылья бабочки. И Гарри теряется. Застывает тоже и быстро моргает.       — Там всё теперь по-другому, да? — голос спокойный, невозмутимый.       Гарри отводит взгляд.       — Определённо, — замечает, как на лице Панси вспыхивает грусть. И какая-то очень глубокая часть него тянется к ней со всеми этими малодушными просьбами вернуться во Францию. Но это же Панси, у которой форма выглажена до идеала и робкая бабочка-надежда в зелёных глазах.       Он говорит:       — Это всё ещё Хогвартс, Панс, — и подталкивает её вперёд к оставшейся карете.       Панси притормаживает, а потом кивает и шагает вперёд. Уже уверенно. И Гарри выдыхает. У самого такой же уверенности и в зачатке нет. Он рассматривает землю под ногами и боится даже на секунду поднять взгляд. И какого чёрта он согласился на эту затею?       Сестра снова тормозит — внезапно и резко. Гарри впечатывается носом в её затылок и вскидывает голову, пытаясь понять, что опять произошло. Но Панси на него вообще не смотрит, она смотрит вперёд и медленно бледнеет.       Гарри разглядывает парня, сидящего в карете, и чувствует какое-то лёгкое, иррациональное веселье от всего этого. Ну кто бы мог подумать, в первый же вечер — и такая встреча! Чёрные волосы, свисающие на бледное лицо, острые черты лица и серые, пронзительные глаза.       Он смотрит на юного профессора Снейпа и отрывисто хохочет. В голосе проскальзывает что-то надломленное, взвинченное. Его руки дрожат, пока он сажает сестру в карету. Несколько раз он хватается за ворот мантии, якобы поправляя, но на самом деле пытается пропустить больше воздуха в лёгкие.       Панси нервно ёрзает и приглаживает и без того идеально уложенные волосы.       — Эм… При… Привет? — вздыхает судорожно, и, будто на подвиг решается, чуть подаётся вперёд. Гарри видит, как ей неловко вот так общаться с собственным деканом. Ещё безумней — видеть его живым. А она тараторит: — Мы только что перевелись, я — Полин, а это… это мой брат — Гарретт. А вы… ты…       Голос карикатурно бодрый, в жестах — напускная беспечность. Пытается скрыть напряжение. Но её прерывает ледяной, безразличный тон:       — Не интересует.       И даже не поднимает головы, уткнувшись в какую-то старую книгу. Панси поджимает губы, и в глазах вспыхивает совсем детская обида. Гарри едва слышно фыркает. Ему это кажется совсем нелепым, диким — вот так сидеть напротив профессора Снейпа и делать вид, что они не знакомы. Но Панси мнёт подол мантии и пристально вглядывается в пейзаж. Не этого она ожидала.       Фестралы медленно тянут карету к Хогвартсу. Вечерняя прохлада забирается под одежду и с наслаждением щекочет кожу. Гарри сжимает руку сестры в знак поддержки, а та даже не реагирует, тупо уставившись в пустоту перед собой.       Да уж, встреча получилась чертовски неловкой. И не то чтобы они действительно не были готовы к подобному — они много раз обсуждали, как будут реагировать на людей из прошлой жизни, — реальность так сильно разнится с их фантазиями. Просто Панси слишком любила Слизерин, слишком уважала своего декана, чтобы так просто смириться с внезапной враждебностью.       Гарри знает свою сестру как облупленную, а потому, едва напряжённая спина Снейпа скрывается в здании школы, говорит:       — Дело не в тебе, Поппи, — и тянет к себе для объятий. — Ты же знаешь, какой он. Не расстраивайся.       Она обхватывает руками его талию и сильно сжимает, будто боится, что он исчезнет. И Гарри только сейчас понимает, насколько сильно напряжена Панси. Он медленно гладит спину сестры, вдыхая яблочный запах её волос, и чувствует, как приятное умиротворение ползёт по его венам.       Он и в правду счастлив быть с ней здесь снова. В Хогвартсе.       — Мистер и мисс де Ла Мар?       Панси вздрагивает от знакомого голоса и резко разворачивается, приглаживая воротник мантии. Гарри поднимает голову, и ещё одно знакомое лицо врезается в сознание внезапным вихрем воспоминаний.       Минерва МакГонагалл стоит на ступеньках у главного входа и выжидающе смотрит. Она выглядит намного моложе: тёмные волосы ещё не тронуты сединой, и морщин раза в три меньше.       Гарри отступает на шаг и неловко улыбается. Кладёт руку на плечо Панси и кивает:       — Это мы. Добрый вечер, мадам.       — Добрый вечер, — профессор подходит ближе. — Я — профессор МакГонагалл, преподаватель Трансфигурации и декан факультета Гриффиндор. Директор предупредил меня о вас. Идите за мной, я вас провожу в комнату ожидания.       — Комнату… ожидания? — Панси спотыкается на лестнице и недоверчиво сверлит спину профессора. Гарри хочется смеяться, сестра явно не ожидала, что её заставят проходить церемонию в компании первокурсников. Но МакГонагалл понимает её заминку по-своему, а потому принимается поспешно объяснять, вгоняя Панси в состояние праведного ужаса.       — Все студенты Хогвартса проходят церемонию распределения на первом курсе. Вы поступаете на седьмой курс, однако вы также обязаны пройти церемонию. Без этого вы не сможете учиться здесь. Я провожу вас в комнату ожидания, откуда вы, вместе с остальными студентами, будете сопровождены в Большой зал чуть позже.       Профессор шаг не сбавляет, уверенно шагает в направлении той же комнаты, куда их отвели на первом курсе в прошлой жизни. Гарри слышит неясное бормотание Панси и глупо улыбается. Даже когда МакГонагалл уходит, оставив их в компании одиннадцатилеток. Он чешет бровь указательным пальцем и не может стереть улыбку с лица. Даже когда Панси выходит из транса и начинает шипеть, не хуже змеи:       — Мы тут как два клоуна на детском празднике, — отодвигается от взбудораженных первокурсников и смотрит волком.       Гарри устало выдыхает.       — Панси…       — Что? Почему Дамблдор не может распределить нас отдельно? Мы будем выглядеть идиотами.       — Мы не будем выглядеть идиотами, Панс. Так всегда было, ты же знаешь.       — Знаю, но не понимаю. Первокурсники — это одно, но мы — другое. Нам не одиннадцать. И мы будем выглядеть идиотами, Гарри, поверь моему опыту.       Гарри гудит что-то неопределённое. Просто спорить дальше не хочет. Если сестре так важен имидж, то чёрт с ней. Он просто промолчит. Не станет лезть на рожон, доказывая что-то. Это же Панси — упрямая, как стадо баранов.       Пихает её локтем несильно и медленно говорит:       — Ну конечно.       — Ну конечно, — подхватывает она.       Спустя несколько минут МакГонагалл возвращается и уводит их всех в Большой зал. Гарри вздрагивает, когда они входят. Тяжело вздыхает, и в носу начинает слегка щипать. Спустя столько лет вновь оказаться здесь студентом — нереально. Это как возвращение домой после долгих путешествий. Как умиротворение после долгого шторма. Гарри готов поклясться, что Панси чувствует то же самое. Он поворачивается к сестре всем корпусом и слышит, как она тихо говорит:       — Мерлин, я почти забыла, каково это, — в голосе — благоговейная дрожь.       — Панси, — он улыбается, хватает её за руку, а потом говорит тихо, но пронзительно: — С возвращением домой!       И видит, как расширяются её зрачки от шока и сильных эмоций. Она мгновение смотрит ему в глаза, пытается отыскать там что-то, и тут же резко опускает голову, скрывая лицо. Гарри знает, что она вот-вот заплачет, и сжимает её руку чуть крепче.       Они выстраиваются полукругом напротив старой табуретки и потрёпанной Распределяющей шляпы. Пока профессор рассказывает, в чём будет заключаться церемония, Гарри думает о факультетах. В прошлой жизни он отказался от Слизерина из-за предрассудков и страха неизвестности. В этой — ему абсолютно плевать, где окажется. Главное — вместе с Панси. Будь то Слизерин, Гриффиндор, Хаффлпафф или Рейвенкло — всё равно. Он будет рад оказаться где угодно. Только бы провести этот год в покое. А потом вернуться во Францию, к Кристиану и его странному, тёплому дому в обрамлении вишнёвых деревьев.       — В этом году двое новых студентов зачислены на седьмой курс. Первой церемонию распределения пройдёт Полин де Ла Мар.       Гарри вздрагивает от сильного толчка куда-то в рёбра и переводит взгляд на сестру. А та щурится предупреждающе и взволнованно шепчет, выставив указательный палец:       — Один факультет!       И лёгким шагом уходит к табуретке. МакГонагалл надевает Шляпу ей на голову, и Панси прикрывает глаза. На несколько секунд в зале воцаряется тишина, а потом Шляпа выкрикивает, выбивая землю из-под ног:       — Гриффиндор!       Гарри сначала даже не понимает, что услышал, а потом сжимает губы в попытке сдержать смех. Но в следующее мгновение стол Гриффиндора взрывается аплодисментами, и лицо сестры искажается в шокированной гримасе. Она выглядит как потерявшийся котёнок, которого оставили посреди оживлённой улицы. Это выглядит так мило и забавно, что у него просто не хватает сил больше сдерживаться. И поэтому смеётся. Смеётся так сильно, что слезятся глаза, пока идёт к МакГонагалл. Панси даже внимания не обращает на его веселье, лишь в какой-то прострации бредёт в сторону своего нового факультета.       А Шляпа вдруг заглушает всю суету Большого зала. Долго молчит, пока Гарри расслабленно смотрит на шокированную сестру. И вздрагивает, когда скрипучий голос раздаётся в голове:       — Тебе нельзя быть здесь, мальчик.       Что?       — Та, что привела тебя сюда, солгала.       От этих слов бросает в холодный пот. Гарри напрягается. И не успевает понять до конца, что произошло, как Распределяющая шляпа выкрикивает хрипловато в возвратившийся шум Большого зала:       — Гриффиндор!       И стол факультета снова взрывается аплодисментами. Заглушает внезапную панику. Гарри шагает к сестре, будто опущенный в ледяную воду. Он готов поспорить, что лицо у него точно такое же, как и у Панси мгновение назад.       Неужели Шляпа и ей что-то такое сказала?       Он вскидывает голову и смотрит на сестру. А та губы сжимает почти до крови и тупо смотрит в пустую тарелку.       Отлично, чёрт возьми.       — Панс, ты как? — шепчет и разглядывает её бледное лицо, будто на нём все ответы найти надеется. — Что она тебе сказала?       — Всё нормально, нормально, — говорит она и добавляет тише: — Давай позже поговорим.       И это вообще не успокаивает, лишь бьёт по оголённым нервам, будто хлыстом. Гарри ковыряется в запечённом картофеле перед собой и накручивает себя до состояния почти истерики.       Не нужно было появляться здесь. Нужно было остаться во Франции. Нужно было…       — Привет, — мягкий голос врезается сигнальной ракетой. И Гарри вскидывает голову, одновременно с Панси. А потом задыхается, давится воздухом, снова цепляется за ворот мантии.       А голос говорит:       — Мы все рады видеть вас на Гриффиндоре, — девушка улыбается, тянет свою аккуратную ручку, и в зелёных глазах океаны теплоты. — Меня зовут Лили Эванс.       Её серебристый значок старосты сверкает при свете свечей. Медно-рыжие волосы мягко струятся по плечам. А Гарри вздрагивает, таращится уже куда-то в соседнюю стену и боится даже шевелиться лишний раз, потому что раз она здесь, то и все остальные тоже. А это уж совсем выше его сил. Почти невыносимо.       Хватает Панси за руку, да так сильно, что та шипит от боли, бросает на него беглый взгляд и жмёт свободной рукой ладонь Лили.       — Приятно познакомиться, я — Полин, можно Панси, а это… — снова смотрит на Гарри и фальшиво улыбается. — Это мой брат — Гарретт, или Гарри, да…       Замолкает. Теряется на секунду. Вся летняя бравада вдруг сыпется песком сквозь пальцы. Что ж, они действительно не были готовы.       И Лили Эванс это даже замечает, хмурится и говорит:       — Что с вами такое? Вы такие бледные, — поворачивается к о-господи-боже-джеймсу-поттеру. К тому, кого Гарри так отчаянно пытается не замечать. — Плохо перенесли дорогу? Джеймс, у тебя же осталось то средство от укачивания, которое я в прошлом году…       — Не надо, — выдыхает Гарри. Слишком резко, слишком громко. Чувствует, как Панси сжимает его пальцы под столом, предупреждая. Но уже поздно. Все взгляды за их частью стола прикованы к ним. Включая тот, единственный, которого он боится больше всего. — Всё в порядке. Просто устали. Долгая дорога.       Джеймс Поттер, развалившись на скамье, поднимает брови. Его очки слегка съехали на нос, а в глазах — насмешка, лёгкая, снисходительная. Рядом с ним — Сириус Блэк, — изящно небрежный, сытый хищник, лениво изучает их, словно диковинных зверушек.       — Новенькие? — произносит Сириус, его голос низкий, бархатный, тягучий. Он облокачивается на стол, подпирая подбородок рукой, и ухмыляется: — Ещё и седьмой курс. Смело. Не многие решаются на перевод в самом конце обучения.       Говорит так, будто про погоду спрашивает. А в глазах немой вопрос: какого чёрта тут забыли? И от этой скрытой враждебности Гарри хочется прямо здесь рассыпаться на кусочки.       — У нас обстоятельства, — выпаливает Панси и подбирается вся, словно к прыжку готова. Гарри медленно выдыхает.       — Ясно, — усмехается Джеймс и смотрит так неправильно. С лёгким пренебрежением. — Откуда прибыли, если не секрет?       — Из Франции, — почти шёпотом отвечает Гарри. — Бомон-ан-Верон.       Лили оживляется.       — Франция? О, я слышала, в Шармбатоне потрясающая программа по зельеварению! Почему вы решили перевестись в Хогвартс?       Вопрос повисает в воздухе. Прямой, неудобный. Гарри замирает на мгновение, на какую-то долю секунды в его голове абсолютный вакуум. Выпрямляется резко, и лицо застывает в маске вежливого безразличия.       — Семейные… — говорит и надеется, что голос звучит ровно, но его перебивают.       — Наверное, французская кухня надоела, — произносит Сириус.       Джеймс фыркает, давится тыквенным соком. Гарри сжимает челюсть почти до спазма и всё думает про себя: «Это не тот самый Сириус».       — Перестань, Бродяга, они же новенькие, — в его тоне ни капли упрёка, только весёлое поощрение. — Хотя, признайся, тебе всегда нравилось всё французское.       — Особенно французские девушки, — томно вздыхает Сириус, и его взгляд скользит по Панси.       Гарри сглатывает. Ему хочется что-то сказать, как-то отреагировать, чтобы не выглядеть полным идиотом или, что ещё хуже, подозрительным типом. Но слова застревают в горле комом. Он видит отца — молодого, заносчивого, живого — и ему хочется или разрыдаться от беспомощности, или разнести всё здесь к чертям.       — Мы… мы хотели получить другой опыт, — наконец выдавливает Панси. Её голос звучит неестественно громко, как заученная наизусть фраза.       — Благородно, — кивает Джеймс, и в карих глазах искрит веселье. Он откидывается на скамье, закинув руку за спину Сириуса. — Ну что ж, добро пожаловать в Гриффиндор. У нас тут весело. Порой слишком. Ремус, — поворачивается к тихому парню с бледным лицом, сидящему чуть поодаль и уткнувшемуся в книгу, — никаких ужастиков про привидений!       И Гарри снова трясёт. Держит холодную руку Панси, а в голове — высь, пустота и до странного ясно. А Ремус поднимает глаза. В его уставшем взгляде мелькает что-то вроде смущения и лёгкого раздражения.       — Я всего лишь упомянул, что в библиотеке после девяти лучше не засиживаться, — мягко говорит он. — Призраки замка иногда любят пошутить с опоздавшими.       — Пивз, например, в последнее время выскакивает из книжных шкафов с криком «Покайтесь!» — с убийственной серьёзностью поясняет Питер Петтигрю, выглядывая из-за плеча Ремуса, и его глаза расширяются от испуга. — Очень неприятно.       И в этом странном, гротескном разговоре Гарри совсем теряется. Цепенеет весь, вцепившись в руку сестры, и перестаёт вообще воспринимать происходящее. Он сидит за одним столом с Мародёрами. Со всеми ими. Они шутят, болтают, и они все живы.       — Спасибо за предупреждение, — тихо говорит Гарри, и голос кажется совсем чужим. Он медленно дышит и пытается прийти в себя, пока на периферии Джеймс и Сириус хохочут так, что едва со скамьи не сваливаются.       Гарри ловит взгляд своей матери и от её улыбки чувствует почти физическую боль.       — Не переживайте, вы быстро освоитесь. Если что, я как староста всегда готова помочь. И не обращайте внимания на этих клоунов, — она кивает в сторону Джеймса и Сириуса, — они лают, но не кусаются.       — Эй! — возмущается Джеймс, но глаза его до сих пор смеются. Он смотрит Гарри в глаза, а потом внезапно подмигивает. — Ладно, Эванс права. Раз вы теперь гриффиндорцы, значит, вы свои. Держитесь вместе с нами, и год отучитесь без проблем. Возможно.       Гарри переводит взгляд на Панси. А та сидит, сжавшись в комок, и молча кромсает ножом пирог, даже не пытаясь есть. В болотных радужках — тревога и отстранённость. И Гарри понимает, что она уже не здесь. Она там — в моменте, где её новый и удивительный мир дал трещину.       Сириус следит за ними с ленивым любопытством, а потом вдруг проводит языком по зубам и задаёт вопрос, от которого у Гарри пальцы холодеют:       — А что Шляпа вам такого нашептала? Вы оба выглядели так, будто завтра конец света наступит.       Гарри молчит. Ему и сказать, в общем-то, нечего. Правда звучит ещё более абсурдной, чем вся эта ситуация. Он смотрит на Панси. Она превращает пирог в кашу и будто бы разговор не слушает.       — Ну, какая разница? — неожиданно вступается Лили. Её брови сердито сдвинуты. — Шляпа приняла решение. Они — гриффиндорцы. И хватит устраивать им допрос с пристрастием в первый же вечер. Дайте людям поужинать и прийти в себя.       Её слова действуют, как щит. Сириус отступает, усмехается и поднимает руки.       — Ладно, ладушки, мисс Староста. Вас понял, — вскидывает бровь и отводит взгляд. — Не трогать новичков.       Гарри медленно выдыхает. Его будто под прицелом держали всё это время. Но теперь, похоже, угроза миновала. На время.       Шум в зале поглощает остатки паники, превращаясь в сплошной гул голосов, звон посуды и смех. Гарри слышит его словно сквозь толщу воды. Он сидит рядом с сестрой, плечом к плечу, в самом эпицентре бурлящей жизни и чувствует себя так, будто его выбросило на незнакомый берег после кораблекрушения.       Хогвартс всегда был для них с Панси домом. И они вернулись в него. Но этот дом внезапно стал самым опасным и запутанным местом во всём мире.       Гарри обводит взглядом стол Гриффиндора. Студенты смеются слишком громко, слишком яростно спорят и счастливо улыбаются. И в этот необратимый, опрокинутый миг Гарри понимает наконец.       Дело не в том, что это не те самые Мародёры. А в том, что он не тот самый Гарри.       Остаток ужина проходит в мучительном тумане. Гарри механически перекладывает еду с тарелки, кивает на вопросы соседей, но сам слышит лишь обрывки фраз. Панси, кажется, немного приходит в себя. То и дело подливает ему тыквенного сока и незаметно толкает коленом, когда он надолго замирает, уставившись в пространство.       Когда, наконец, появляется Дамблдор, чтобы произнести традиционную речь, Гарри ловит себя на том, что смотрит на директора с таким голодным облегчением, что тот, кажется, на секунду задерживает на нём свой проницательный взгляд. И это так странно, видеть ещё одного мертвеца живым. Но всё, что говорит директор, — это стандартные предупреждения о Запретном лесе и комендантском часе. Ни намёка на надвигающуюся войну, на Тёмного Лорда. И это пугает.       Гарри смотрит Панси в глаза, и оба понимают: что-то не так. Что-то изменилось.       По дороге в гриффиндорскую башню Лили пытается поддерживать беседу, но брат и сестра отвечают односложно. Сириус и Джеймс идут сзади, и Гарри чувствует каждый их взгляд на своей спине.       — Так вы, значит, близнецы? — не унимается Сириус. — Совсем не похожи.       — Не близнецы, — отрезает Панси. — Двойняшки.       — В этом есть разница? — вступает Джеймс. Его голос звучит прямо над ухом Гарри, и тот вздрагивает. — Я слышал, что близнецы всегда вместе. Вы тоже?       — Мы просто привыкли держаться вместе, — говорит Гарри, не оборачиваясь.       Джеймс хмыкает.       — Мило.       Наконец они доходят до портрета Полной Дамы. Лили произносит пароль, и они проходят в общую гостиную. Панси разглядывает всё с любопытством ребёнка: она ведь здесь впервые. Гарри же кажется, что он вот-вот разрыдается. После стольких лет вернуться в место, хранящее столько воспоминаний… Но какие вообще могут быть воспоминания? Ничего ещё не произошло. На книжном шкафу нет обгоревшего следа от петарды Джорджа и Фреда; на доске объявлений не висит приглашение в Дуэльный клуб Локонса, а в камине не появляется взволнованное лицо Сириуса — того самого Сириуса.       — Девочки — налево, мальчики — направо, — объявляет Лили. — Ваши вещи уже должны быть в спальнях.       Панси бросает на Гарри панический взгляд.       — Увидимся позже, — тихо говорит он ей, стараясь вложить в слова всё своё спокойствие, которого нет. — Всё будет хорошо.       Она кивает, кусает губы, а потом поворачивается и уходит за Лили. Гарри с остальными парнями поднимается в мужскую спальню. Комната огромная, с высокими окнами, залитыми лунным светом. Кровати стоят вдоль стен, у каждой — сундук с вещами. Его сундук скромно стоит у кровати в углу.       Сириус сразу же падает на соседнюю кровать, закидывает руки за голову.       — Ну что, Гарретт-не-близнец, — растягивает он. — Рассказывай, что во Франции делается интересного.       Джеймс устраивается напротив, снимает очки и принимается протирать их платком. Гарри зацикливается на этом его движении. Так знакомо. А потом молча распахивает сундук, делает вид, что раскладывает вещи. Его руки слегка дрожат.       — Всё то же самое, — наконец бормочет он. — Метлы, зелья. Магия. Везде одинаковая.       — Глубокомысленно, — усмехается Сириус. — Ну ладно, не хочешь говорить — как хочешь.       Джеймс вздыхает и встаёт.       — Ладно, идём, Сириус. Оставь новичка в покое.       Сириус нехотя поднимается, подмигивает Гарри.       — Спокойной ночи, Гарретт.       И они уходят к своим кроватям. Что-то едва слышно обсуждают с вошедшими следом Ремусом и Питером. Гарри остаётся один. Он медленно садится на кровать, сжимая в руках палочку. Лунный свет падает на его пальцы, и они кажутся совсем чужими. Чувствует себя так, будто застрял в миллионе световых лет от Земли и вдруг поймал сигнал старой радиостанции: голоса, смех, споры давно исчезнувших людей.       Он дома. Но этот дом стал чужим.       Гарри задёргивает полог кровати и ложится на спину. Ждёт, пока все не уснут. И только потом выбирается из своего «укрытия».       Панси сидит на полу перед камином. Голова на коленке, взгляд потухший, затянутый дымкой. Он кладёт руку ей на голову и слабо улыбается.       — Грустишь?       — Нет, — отвечает она полушепотом. Подвигается ближе и кладёт голову Гарри на плечо.       — Ну, конечно, — хмыкает невесело и зарывается рукой в её волосы.       — Ну, конечно, — устало на выдохе в ответ.       Гарри зачем-то вспоминает осень две тысячи шестого: вот Панси шлёпает по Гриммо босиком, в выцветших джинсах с дырками на коленках, открывает бутылку бренди, наливает себе немного в бокал для шампанского и громко хохочет, делает музыку почти оглушающей, выскакивает перед Гарри — и тотчас же отшатывается, чуть не заваливаясь на бок. И опять смеётся. Бренди в бокале плещется по стенкам, выплёскивается на бордовый ковёр гостиной. Гарри хватает её за руки, пока она с восторгом что-то рассказывает. Они тогда ничего особо не планировали, потому что оба понятия не имели, кто они и чего хотят. Но в глазах Панси горела какая-то потусторонняя весёлость, и Гарри не хотел даже примерно знать, что ждёт их в будущем. Казалось, что этого достаточно. Просто жить и верить друг другу.       Они не знали, что умрут.       Они не знали, что снова окажутся в Хогвартсе в тысяча девятьсот семьдесят седьмом году.       — Панс, что тебе Шляпа сказала? — говорит Гарри, спустя почти вечность напряжённого молчания.       — Она сказала, что мне не место здесь, — говорит она, и глаз с камина не сводит. Огонь пляшет в её радужках.       Гарри вздыхает. И только собирается кивнуть в ответ. Потому что Шляпа и ему сказала подобное, но Панси поворачивается и говорит:       — И что в конце концов всё встанет на свои места.       Гарри хмурится. Чувствует себя отвратительно. Смотрит на сестру и не знает, что сказать. Говорить про вторую фразу Шляпы, почему-то совсем не хочется. В искрящейся зелени глаз Панси — водоворот подавленных эмоций.       От камина тянет жаром. Слепящие всполохи пламени: оранжевые, жёлтые, ярко-алые.       Гарри изо всех сил отгоняет панические мысли, потому что с «та, что привела тебя сюда, солгала» и словами Панси о том, что всё встанет на свои места, становится совсем невыносимо. Он не хочет думать о последствиях, не хочет думать о будущем, как тогда в две тысячи шестом. Хочет немедленно собраться и вернуться во Францию. Потому что…       — Мне нравится здесь, — говорит внезапно Панси. — В гостиной Гриффиндора. Так тепло тут у вас.       — Да, — отвечает тихо. Сдувается весь, как шарик, и сил нет уже даже думать о том, что значат слова Шляпы.       Оглядывается. И правда, тепло. Панси снова кладёт голову ему на плечо и больше ничего не говорит, даже не спрашивает. Гарри облокачивается щекой о её голову и тоже молчит. Чувствует себя почти спокойно. Вокруг — вневременная заводь со старыми книгами и громким тиканьем часов на камине, повсюду — осадок магии, где все вещи значимы, осмысленны.       И Панси. Единственная живая переменная, которая действительно теперь имеет значение. Потому что никого они здесь, по сути, не знают. Даже если им и казалось иначе вначале. Гарри вспоминает ледяные глаза Сириуса и крепче обнимает Панси.       Да, теперь они действительно одни.       И когда, в полумраке затухающего каминного зарева, раздаётся нарочито спокойный вопрос Панси:       — Что насчёт тебя? Что тебе сказала Шляпа?       Гарри смотрит ей в глаза и безбожно врёт:       — То же, что и тебе. Не бери в голову.