5.
1 сентября 2025 г., 16:30
Примечания:
да запомним же, что это оос и au. и потому могут появляться всякие штуки, отличающиеся от оригинала. да. а если честно, некоторые моменты я раскрою позже, некоторые — перепишу.
я перестала гоняться за идеалом, а значит, здесь могут быть ошибки, могут быть логические дыры и всякий другой мусор, режущий глаз. за это прошу прощения. и в будущем буду исправлять.
а пока — спасибо за прочтение. всех люблю и обнимаю.
p.s. и обратите внимание, 4 глава переписана. возможно, на неё нет уведомления. если вы подписаны на работу.
Гарри просыпается среди непроглядной тьмы и вслушивается в шёпот мягкого ветра за окном. Ворочается с бока на бок в попытке заснуть снова, но бессонница цепляет его сознание длинными пальцами и отказывается отпускать. В мерцании лунного света он разглядывает красный бархат балдахинов и снова чувствует себя чужим здесь, в башне Гриффиндора, где мягкие диваны и горячие камины.
Спальню освещает лишь тусклая лампа на тумбе в дальнем углу. Тени тихо танцуют по стенам. Гарри снова и снова представляет свою прошлую спальню: кровать Рона в диком беспорядке и оазисы зелени, созданные Невиллом: огромные горшки с закрученными, изогнутыми ветками, напоминающими виноградные лозы, или маленькие горшочки с растениями-карликами, покрытыми тусклой позолотой.
Он думает о растениях Невилла, о беспорядке Рона, о Дине и Симусе с их бесконечными плакатами и изображёнными на них игроками в квиддич. Он думает о них снова и снова. Снова и снова. Пока предрассветная темнота не съедает последние отблески затухающей лампы.
Лампа мигает. И когда затухает окончательно, Гарри кажется, что в этот миг он перестаёт существовать. Долгие-долгие часы глухого мрака. Реальность замирает в пустоте.
Но первые рассветные блики жадно облизывают горизонт, и всё вокруг возвращается на круги своя. Гарри теряется в тревожном чувстве, разглядывая свою новую спальню.
Он почти засыпает снова, когда в комнату тихо прокрадывается Панси. Она уже одета в форму и в руке держит палочку. Гарри приподнимается на локтях и говорит:
— Почему ты не спишь? — одними губами, даже скорее взглядом. Откидывает одеяло и тянет руку к сестре.
— Ты тоже не спишь, — слабо отвечает она, оглядывая комнату. Садится рядом, чуть пригладив волосы.
— Я пытался, — тихо возражает он. Но замолкает, когда она кладёт голову ему на плечо и говорит:
— Тоже чувствуешь себя не в своей тарелке? — мягким, отрешённым тоном, каким всегда сообщает самые отвратительные, но очевидные вещи на свете.
Гарри в ответ утвердительно гудит. Взгляд сам цепляется за спящее лицо Джеймса. Его настоящего отца. И сердце делает кульбит, опускаясь куда-то вниз.
— Он правда жив? — спрашивает он. В расслабленных дугах бровей Джеймса он почти видит собственные, но разум упрямо показывает несостыковки. И Гарри зажмуривается, лишь бы не смотреть.
— Как минимум точно дышит, — тихо говорит Панси. От неё пахнет мятой и сандаловым деревом. Она поднимает голову с его плеча, а после продолжает:
— Если хочешь, мы можем его разбудить.
И берёт его за руку.
— Эй, — она разглаживает складку между бровей Гарри большим пальцем, и в голосе столько тепла и нежности, что он готов утонуть в ней. — Всё в порядке. Слышишь? Одевайся, пойдём прогуляемся. Нужно поговорить.
— Конечно, — он едва качает головой в ответ. Панси убирает руки в карманы мантии, встаёт, делает три шага к двери и замирает, будто в ожидании чего-то неизбежного.
А потом в звенящей тишине говорит:
— Всё в порядке.
Гарри замирает нелепо, вытянув руку в сторону тумбочки. Какой-то невесомый, дрожащий миг в глазах Панси стальная решимость. Будто в этот же момент она развернётся и рванёт убивать Волдеморта, всех Пожирателей и саму Смерть в придачу. Разберётся со всеми проблемами мира и заставит планету вертеться в противоположном направлении.
И Гарри едва сдерживается от того, чтобы не сболтнуть одну простую истину. Истину, которую они оба и так знают, и ему, в общем-то, не нужно произносить её вслух. Но слова зудят на кончике языка и срываются в искрящийся от солнечного света воздух.
Разумеется.
— Я тебя люблю, Панс.
Она улыбается в ответ. Легко и мягко. Чуть склоняет голову, цепляя тонкими пальцами свой золотисто-алый галстук, и говорит:
— Я тебя тоже, Гарри.
И прижимает указательный палец к губам, заговорщически подмигивая. Пока сам Гарри мнёт в руках мантию, улыбка заставляет его лицо светиться от счастья.
Вспоминает долгие, безмятежные вечера прошлой жизни у камина в треске догорающей древесины: пузатые бокалы на длинных ножках, пустые коробки из-под пиццы, пол усыпан письмами и номерами «Ежедневного пророка», играет Holiday, которую Гарри просто обожает. И на повторе мантрой уставших взрослых дней:
О, ты — праздник, такой праздник.
Гарри приводит себя в порядок за считанные секунды и тихо крадётся к выходу из комнаты. И за это мгновение ему кажется, что жаждет он не спокойствия от этой новой жизни, а с нетерпением ждёт чего-то весёлого и волнующего и дома, в котором его кто-то обязательно будет ждать. Ждёт возвращения домой, или восторгов, или совершенной счастливой любви.
Ждёт праздника.
О, ты — праздник, такой праздник.
Он улыбается, когда видит Панси, лежащую в ворохе красных подушечек. Она задумчиво разглядывает пышущий жаром камин и кусает губу. Гарри медленно подходит к ней вплотную, едва сдерживая смех. И шумно приземляется рядом с сестрой. Диван коротко скрипит, заглушая испуганный вскрик Панси.
— Ты! — задыхается притворным возмущением и тянет свои бледные руки к палочке.
Но Гарри смеётся, облокачиваясь о спинку.
— Я!
— Идиот, — говорит она с лёгким упрёком, но теплоты в её голосе хватило бы, чтобы растопить все айсберги Арктики.
— Не согласен.
— Ну, конечно.
— Ну, конечно, — передразнивает, улыбаясь.
Панси шипит. Вскакивает с дивана и, отряхнув мантию, говорит:
— Поднимайся, — и разворачивается к выходу. Трогательно гордая, умилительно обиженная. Гарри качает головой и встаёт.
Панси несётся по коридорам Хогвартса, не сбавляя скорости. И в вихре её мантии Гарри чудится что-то отдалённо знакомое. Он едва поспевает за ней, засунув руки в карманы брюк. Мантию надеть он так и не удосужился. Плетётся по холодным каменным коридорам, где каждый шаг отдаётся эхом в пустоте. И воздух пахнет осенью и древней магией.
Сестра тормозит только у входа в совятню и резко оборачивается к Гарри, заставляя его застыть на месте. В её глазах вечное пламя, которому он всё не перестаёт удивляться. И как в таком хрупком существе умещается столько силы?
Она вытаскивает мятый конверт из кармана, и он тоже пахнет мятой и сандаловым деревом. А на лицевой стороне — дрожащими и такими знакомыми закорючками — Кристиан. Papa.
Гарри поднимает брови в удивлении и молча смотрит в глаза Панси, пытаясь прочесть в них смысл происходящего.
— Я собиралась отправить ему письмо, — неуверенно начинает она, а пальцы её белеют от напряжения.
Гарри по-прежнему не понимает, что происходит. Пытается соединить разрознëнные части пазла. Смотрит на витиеватую «К» и молчит.
— Мы не говорили об этом, но я действительно считаю его отцом, — добавляет торопливо, отводит взгляд куда-то в сторону.
— Панс, что ты…
— Гарри, — она вскидывает руку с конвертом. — Почему мы оказались именно здесь, именно в этом времени?
— Эй.? — Гарри смотрит Панси в глаза и хмурится.
Рядом шумят совы, перекликаются и хлопают крыльями. Словно тоже что-то обсуждают.
Пока в огромных окнах пляшет рассвет, пока утренние лучи пробуждают мир ото сна, пока Хогвартс оживает, встречая новый день.
Панси держит в руках потрëпанный пергамент и сверлит Гарри глазами.
— Мои родители остались там. Наша работа, дом, все наши друзья и наша с тобой боль — там. Вся наша жизнь, Гарри, — быстро говорит она, будто захлёбывается словами. — И если вдуматься, то всё это: новый шанс, наши тела и Кристиан… — крошечная пауза. И она снова бьёт словами наотмашь. — Всё это кажется странным. Безумным. Сомнительным, понимаешь?
Она обнимает свои плечи руками. И пазл, что Гарри всё никак не мог собрать, вдруг складывается в цельную картинку.
— Ты поэтому уснуть не смогла? — он вздрагивает от осознания и кладёт руку на её плечо.
Она кивает в ответ и молчит.
— Панси?
— Да, — полнейшее спокойствие в голосе.
— Ты действительно думаешь, что недостойна этого шанса? — Панси вздрагивает, смотрит на него, и Гарри становится понятно, откуда в её глазах любовь и вина.
— Я жила, зная, что однажды мне придётся расплачиваться за свои ошибки, — с жаром говорит она. — Но теперь… — она замолкает, подыскивая слова, — теперь я даже не знаю, кто я такая и зачем я здесь. Вдруг это какая-то ошибка? Вдруг, кто-то сверху поймёт, что напортачил, и всё отменит? Могу ли я быть счастливой, зная о том, что мне здесь не место? Позволено ли мне любить такого чудесного отца, как Кристиан? Есть ли у меня право радоваться возвращению в Хогвартс? Что мне теперь делать, Гарри?
В её красивых глазах — ужас. Ветер треплет пряди её черных волос и заворачивает в небрежные локоны.
— Я хотела бы знать, как поступать теперь, — тихо говорит она.
— У нас никогда не было нормального плана, Панс, — вяло возражает Гарри. — Все эти годы, ни одного плана.
Панси кивает. Замыкается в своём кругу вины и страха.
— Что мне теперь делать? — спрашивает она. Её взгляд блуждает по рассветному зареву. Искрящаяся зелень в её радужках пульсирует и гаснет. И Гарри понимает, что она просто забыла про него.
Он сжимает кулак в немой ярости. Это выражение — панический страх и сожаление, безудержная жажда и слова «Что мне теперь делать?» — хорошо знакомо. Он всё это уже видел. Много лет назад, в той прошлой жизни, среди отчаянных криков и пронзительного звона пустых бутылок. Он видел это в тех сломленных болотных глазах и усталых плечах.
И, ради всего святого, он так не хочет видеть это вновь. Он обнимает Панси. Она на секунду застывает. Даже дышит напряженно, а потом расслабляется. И Гарри ощущает, как срывается в бескрайнее осеннее небо её тихий всхлип. Эта обжигающая боль утраты.
— Гарри, — тихо и надломлено.
— Всё нормально, солнышко, — он медленно гладит её спину, прижимая свою голову к её голове. — Всё будет в порядке.
А утреннее солнце поднимается всё выше, заливая своими лучами внутренние помещения школы. И красит их в самые тëплые цвета мира. Среди шороха сов и тихого, надрывного дыхания Панси коридоры наполняются смехом и голосами.
— Что произошло? — тихо спрашивает Гарри, спустя некоторое время.
— Мне снился Кристиан, — голос у неё бесцветный. — Его пытали Пожиратели.
Гарри вспоминает свои кошмары из прошлой жизни. Истошные крики умирающих магглов. Жар от горящего болью шрама и невыносимые провалы в сознание Волдеморта.
— Это просто сон, — сдержанно, осторожно. — Просто сон, Панс.
— Но это может произойти, — она смотрит исподлобья. — Потому что мы здесь. Потому что ты — Гарри Поттер.
Ты — Гарри Поттер.
Он смотрит на Панси. Скулы сводит от тяжести её слов. Гарри Поттер — как проклятье, как злокачественная опухоль, что ни вырвать, ни вылечить. Но это же Панси. Всё та же Панси Паркинсон, которая бесится по пустякам и сходит с ума по маггловской музыке. Ему хочется её обнять, собрать вещи и увезти на другой конец света, заставить забыть обо всём.
— Мы договорились не встревать в неприятности, — мягко говорит он. — В конце концов, какова вероятность, что произойдёт что-то ужасное за год?
— Это же мы, Гарри, — её голос громче, напряжëннее. — С нами каждый раз так. Мы всегда в самой…
Она замолкает. Смотрит куда-то за спину Гарри.
— У нас всегда есть шанс сбежать.
— Но мы не сможем убежать от него.
И Гарри становится невыносимо больно за Панси. Он слышит гулкий треск своей души и чувствует, как в горле собирается неприятный комок. Какой эгоизм, по сути, решать чужую судьбу. Вечно держать её рядом с собой, и в горе, и в радости, словно больше нет никого в этом мире. Словно никто не поймёт друг друга лучше, чем они.
Но, в конечном счëте, ведь так и есть.
— Почему? — с вялой усмешкой. — Мы бегаем довольно быстро. Бросим в него Риктусемпру и побежим.
Она улыбается и пожимает плечами. Гарри ищет слова, чтобы как-то разрядить эту напряжённую тишину осеннего утра. А в мыслях только покрасневшие от слёз зелëные глаза Панси и надломленный голос с хриплой болью: «Что мне теперь делать? Что мне делать?»
— Мы это всё переживём, — говорит он. И её глаза загораются ярче, чем весь свет мира.
Она прижимается к его груди, цепляясь за свитер. И Гарри улыбается, обнимая в ответ. Он качается из стороны в сторону, будто укачивая её, укачивая себя. Обнимает их обоих и чувствует облегчение, острое, как боль.
***
Она ждёт их. Мантия выглажена, рыжие волосы аккуратно уложены. Она кивает с улыбкой Джеймсу и Сириусу и стоит около входа в Большой зал, держа руки в карманах. На её красивом лице мягкая улыбка, которая тут же исчезает, стоит ей увидеть их с Панси. Глаза тёмные и мрачные, как крона Запретного леса в сумерках. — Вы издеваетесь, — говорит Лили с упрёком. В голосе решительная сталь, как у рассерженных матерей. И Гарри вздрагивает, хватая руку Панси. — Почему я должна искать вас? Вы что, знаете замок лучше всех? — Мы не нарочно, — оправдывается Гарри. — Нам нужно было отправить письмо отцу, — медленно говорит Панси. Лили молчит. Очевидно, видит покрасневшие глаза Панси, но ничего не говорит. Задумчиво жуёт губу. — Ладно, — выдыхает, расслабляясь. — Пойдёмте, вы чуть не пропустили завтрак. Она ведёт их к столу Гриффиндора, ловко маневрируя между снующими туда-сюда учениками. Панси молчит, плетётся следом и даже не смотрит по сторонам. Гарри тянет её руку, не давая ей пройти мимо, и усаживает рядом с собой. Ловит вопросительный взгляд Лили и медленно качает головой. — Эй, де Ла Мар, — звонкий голос Сириуса раздаётся совсем рядом. — Куда вы делись утром? Вас все обыскались. — Ходили в совятню, — говорит Гарри. Панси всё ещё не реагирует на окружающий мир. Кошмар этой ночью выбил её из колеи. — Вы знаете дорогу? — Римус вскидывает бровь в изумлении. Джеймс переводит взгляд с Лили на Гарри. — Спросили вчера у мадам МакГонагалл, — внезапно говорит Панси. Встаёт из-за стола и смотрит на Лили Эванс. — Что у нас первое и куда идти? — Трансфигурация, — шокировано тянет Эванс. Гарри давится тыквенным соком и смотрит на сестру. — Это в… — Плевать, — перебивает, окидывая взглядом стол. — Сама дорогу найду. — Панси? — Гарри хватает сестру за рукав и смотрит в глаза. А там — бушующий океан изумрудного цвета. — Время, — тихо шепчет она. Одними губами. Мягко улыбается и уходит, скрываясь в толпе студентов. — Что с ней такое? — подаёт голос Питер Петтигрю. Короткие светлые волосы взъерошены и торчат в разные стороны. Он явно встал с кровати в самую последнюю минуту. Это выглядит даже забавно. И Гарри давит тянущее чувство отвращения, слабо улыбаясь. — Плохо спала, — даже почти не врёт, делает очередной глоток сока. — Кошмарики? — хмыкает Сириус. — Или постель слишком жёсткая? И в голубых глазах — проблески какой-то эмоции. Гарри вскидывает голову, уставившись на крёстного. — Сириус! — Лили шипит, обрывая друга на полуслове, и смотрит с укоризной. Сириус фыркает, отворачивается, принимаясь за еду. Джеймс рядом удивлённо вскидывает брови. Гарри хмурится. Что-то не так. Откуда у Сириуса такая враждебность? В этом времени они знакомы от силы сутки. Неужели из-за того, что вчера Гарри не стал разговаривать с ним? Или дело в Панси? — Гарретт, — подхватывает Ремус, мягко улыбаясь. — Может, ей сходить в больничное крыло? Мадам Помфри готовит отличное зелье «Сна без сновидений». — Ей просто нужно немного времени привыкнуть, не волнуйся, — Гарри натянуто улыбается в ответ.***
Гарри расслабляется, когда видит недовольное лицо Панси в толпе студентов. Они стоят у кабинета трансфигурации, и всё, что Гарри может сейчас видеть, — это Панси. Её легкую походку и упрямо сжатые губы. Она распихивает локтями стоящих на её пути учеников и игнорирует их возмущённые возгласы, упрямо пробираясь к нему. — Какого дракла их так много?! — шипит она, подобравшись ближе. И Гарри смеётся, чувствуя себя на порядок лучше, чем утром. Панси в порядке. Она вернулась к нему. Она вернулась. — В прошлый раз их не было так много, чёрт возьми, — тихо бурчит и презрительно оглядывает толпу. — В прошлый раз у нас было слегка неспокойно, — смеётся Гарри. И они заходят в кабинет. Трансфигурация проходит спокойно. Панси умудряется заработать десять баллов факультету, забрасывая МакГонагалл каверзными вопросами. Гарри скучно, он клюёт носом в пергамент и пытается спрятаться за спиной сидящего впереди гриффиндорца. Но Панси пихает его локтем в рёбра и не даёт уснуть. В конце концов он беспрерывно зевает весь оставшийся урок и сверлит взглядом Панси, стараясь не смеяться, когда она недовольно морщится, слушая лекцию. Следующей парой стоят прорицания. И Гарри ворчит всю дорогу в Северную башню, пытаясь вывести сестру из себя. Какого чёрта она выбрала прорицания дополнительной дисциплиной? Аудитория выглядит всё такой же отвратительной и мрачной, с разноцветными шторами и стеклянными шарами то тут, то там. Гарри надеется на чудо или метеорит, потому что видеть Трелони снова ему определённо не хочется. В этот раз по классу не разносятся приторно-удушающие запахи, и камин не топится так сильно, но Гарри не уверен, что это можно считать гарантией. И всё же, когда Панси усаживает его за столик у самого окна, в аудиторию входит темнокожая женщина с кудрявыми волосами шоколадного цвета. Она идёт неторопливым шагом к своему месту. На ней тёмно-жёлтое одеяние с африканскими мотивами и тяжёлое золотое ожерелье на груди. В карих спокойных глазах — белёсая поволока. — Добрый день, студенты, — её завораживающий грудной голос разносится по аудитории. И у Гарри бегут мурашки. Это определённо не Трелони. Даже близко не она. Женщина взмахивает рукой, и перед учениками появляются небольшие колоды карт Таро. Гарри слышит, как поражённо вздыхает Панси и тихо шепчет ему прямо в ухо: — Беспалочковое? Это Мадива Онай? Гарри коротко кивает, не сводя глаз с учительницы. В спокойных карих глазах женщины нет ни намёка на безумие его бывшей преподавательницы прорицаний. Лишь понимание. Женщина смотрит на мир взглядом Бога. — Сегодня мы будем изучать гадания по картам Таро, — Мадива Онай разворачивается к своему столу в поисках чего-то, и в следующую секунду на партах появляются учебники в тëмно-синих обложках. Размеренный голос преподавательницы завораживает. И Гарри не замечает, как проходит целая пара. Приходит в себя лишь к концу, растерянно сгребая пергамент в сумку. Панси раздражена из-за его нерасторопности. Они спускаются к выходу последними. Аудитория пуста, лишь Мадива Онай медленно перебирает свитки пергамента за своим столом. Панси негромко прощается с преподавательницей, оглядывая её с ног до головы. И только Гарри собирается открыть рот, чтобы тоже попрощаться с женщиной, как она внезапно поднимает на него свой взгляд. Каряя радужка её глаз чернеет, захватывает глаза целиком. Гарри вздрагивает, испытывая чувство дежавю. Но слышит удивлённый возглас Панси за спиной и не может отвести взгляда от странных глаз женщины. А она делает шаг вперёд и говорит, чуть склонив голову на бок: — Мальчик, который выжил, — голос теряет теплоту. У Гарри бегут мурашки по спине. Он тяжело сглатывает, отходя назад. Панси хватает его за руку и тянет назад к выходу. Гарри почти не дышит, медлит с уходом из аудитории и всё смотрит в нереальные глаза преподавательницы. А женщина говорит: — Смерть придёт в ночь отчаяния. Не забудь посмотреть ей в глаза, — чернота исчезает за секунду, сменяясь кроваво-алым. У Гарри волосы встают дыбом, потому что он знает, кто это. Знает, потому что… «Не забудь посмотреть ей в глаза», — насмешливым, замогильно-холодным тоном. Панси позади говорит что-то неразборчиво. Гарри кажется, что его засасывает в океан отчаянных криков и бесконечных смертей, притаившихся за этими кровавыми глазами. Ему кажется, что кто-то истошно кричит вдалеке, но он не может сделать и вдоха. Панси рывком тянет его на себя, закрывая дверь в аудиторию. И тяжело дышит. В её глазах плещется животный страх. — Что это, блять, было?! — она испуганно оглядывается на дверь и тянет Гарри вниз по лестнице. — Гарри? Ты в порядке? — Я… Кто-то кричал, — потерянно говорит он, следуя за сестрой. Панси останавливается только спустя пару минут, оглядывается по сторонам. — Это ты, — шепчет Панси. — Гарри, это ты кричал. — Что? — Мерлин, я чуть с ума не сошла! Что это было вообще?! Ты кричал, будто под Круцио! Что она сделала, Гарри? — Ничего, — медленно говорит он. — Ничего, ты же видела? Просто смотрела? И сказала… — Она не говорила, — она смотрит на него подозрительно и испуганно. Гарри молчит. В его голове бардак размером с Выручай-комнату. — Она назвала меня «Мальчиком, Который Выжил», — он трёт уставшие глаза и смотрит на сестру. — Что? Откуда она знает? — Понятия не имею, — он пожимает плечами, опираясь о стену. Они стоят в нише между лестницей в башню и коридором. Вокруг ни души. Он слышит, как за окном щебечут птицы и ветер с весёлым треском перебирает ветви деревьев. — Она сказала что-нибудь ещё? — задумчиво спрашивает Панси. Гарри отводит взгляд. А потом говорит: — Сказала, что Смерть придёт в ночь отчаяния и чтобы я не забыл посмотреть ей в глаза. Какой-то бред! Её глаза были странными. Сначала полностью чёрными, как чернила, а потом… — он запинается и испуганно смотрит на сестру. Панси замирает. О чём-то думает, смотря ему прямо в глаза. И говорит: — Мне ещё тогда это показалось странным… Скажи, Гарри, какого цвета были её глаза? — голос Панси испуганно-серьёзный. Она смотрит в упор и даже не моргает. Ждёт ответа. Честного ответа. Гарри хочет провалиться сквозь землю, потому что честный ответ будет чем-то отвратительно болезненным. И он даже знать не хочет, почему это, блять, так. Он молчит и разглядывает небо за окнами. — Гарри, какого цвета были её глаза? — повторяет с нажимом. Холоднее прежнего. Безжалостно. — Гарри? — Я… — он спотыкается, бросает короткий взгляд на сестру и морщится. — Тогда, на вокзале Кингс-Кросс, они были не красными, да? В его отрешённо-болезненном тоне, Панси, кажется, находит ответ. И её глаза расширяются от удивления. — О Мерлин… — Она поражённо выдыхает, и в этом выдохе, господи-боже, осознание. Гарри сверлит глазами небо с упоённой решимостью. Будто от этого жизнь зависит или судьба всего мира. Ему не привыкать. — О Господи! — повторяет, шокировано прикрывая губы ладонью. — Ты… — Давай не в этот раз, — Гарри морщится, разворачивается к коридору и медленно бредёт вдоль стены, не дожидаясь сестру. — Прости, — тихий голос Панси раздаётся совсем рядом, и Гарри замирает. — Прости, Гарри. — Всё в порядке, Панс, — он сжимает её холодную ладонь в своей руке и слабо улыбается. — Что у нас дальше? — Кажется, зелья, — Панси трясёт головой, взлохмачивая волосы, и смешно щурится от солнечного света. Гарри смеётся. И пусть на душе сейчас кошки скребут и хочется зарыться в какую-нибудь нору и не вылезать оттуда лет двести, Панси всё ещё улыбается искренне и тепло, а Хогвартс дышит магией. Значит, всё не так уж и плохо. Они бредут по холодным коридорам замка в сторону подземелий в полном молчании. Панси сжимает его руку и отпускать явно не собирается. В конце концов, они пережили только что нечто странное. Пугающе странное. Гарри даже близко не может понять, что или кто это был. Дар прорицания или же Смерть? Очередное предсказание о его гибели или его гибель заговорила с ним могильным голосом? У кабинета зельеварения Панси застывает. Оглядывается на Гарри через плечо и толкает дверь. В аудитории в миг становится тихо. Замолкает даже Гораций Слизнорт, нелепо застыв с колбочкой у стола. Панси протискивается в класс, затягивая следом Гарри, и говорит громким, уверенным голосом: — Просим прощения, профессор. Мы новенькие, слегка заблудились, — в её тоне ни капли раскаяния, только поразительная твёрдость. Слизнорт расплывается в улыбке, приветливо машет рукой, подзывая их ближе. — Ах, в самом деле, проходите-проходите! Мы как раз только начали! Занимайте места поскорее. Гарри кажется, что он знает этот кабинет. Аудитория намного светлее кабинета Снейпа; в низеньких стеллажах с сотню разноцветных колб и зелий, выцветшие корешки старых книг. Панси вливается в лекцию поразительно быстро. А Гарри теряет нить в самом начале и только головой крутит, пытаясь отыскать различия. В первый день концентрации у него для обучения совершенно нет. Очевидно, год дастся ему тяжелее, чем он рассчитывал. Слизнорт крутится вокруг своего котла и о чём-то рассказывает. Гарри пытается сосредоточиться на его речи, но в голове лишь обрывки фраз. И тяжёлый холодный голос профессора Онай. Но Слизнорт отходит от своего стола, сжимая в руках флакончик. И Гарри слышит, о чём говорят в классе. — А если человек совсем ничего не любит? — говорит какая-то гриффиндорка. Она сидит в самом конце аудитории и задумчиво накручивает на палец прядь своих волос. — Ну, это совсем невозможно, — улыбается профессор. — Каждый человек что-нибудь да любит. Но, как и сказала мисс Эванс, это Амортенция. Самое страшное зелье в мире, поверьте мне, молодые люди. Любовь невозможно создать искусственно, и Амортенция, разумеется, не в силах этого сделать. Этот напиток лишь вызывает сильнейшее влечение вплоть до одержимости. И потому я называю его одним из опаснейших зелий в мире. Сегодня мы лишь изучим рецепт его приготовления, а на следующем занятии займёмся практикой! Слизнорт разворачивается к своему рабочему столу и поднимает крышку котла. А потом говорит: — Итак, молодые люди, Амортенцию вы можете узнать по характерному перламутровому блеску и особому запаху. Для каждого он свой, как я и сказал ранее. Сейчас вы можете подойти и почувствовать запах того, что вам нравится. Гарри сидит за партой и рассматривает очередь, выстроившуюся к маленькому котелку, пока Слизнорт кружит по кабинету и рассказывает о чëм-то. Панси задумчиво разглядывает толпу. А потом встаёт, вытаскивая Гарри из-за стола. Когда они подходят ближе, Гарри видит точно такое же зелье, что и много лет назад в прошлой жизни. Неясного цвета с перламутровыми переливами и завивающимся паром над маленьким котелком. Он видит, как бледнеет Панси и резко отшатывается назад, задевая Гарри локтем. И желание приближаться к этому пропадает окончательно. — Мисс де Ла Мар? Расскажите нам о своём запахе? — добродушно кивает профессор Слизнорт. И Панси замирает на секунду. А потом говорит, надсадно и тихо: — Я чувствую запах зелёных яблок, мяты и моря в шторм. — Чудесно-чудесно, следующий — мистер де Ла Мар! Гарри путается в собственных ногах и как-то отчаянно смотрит в глаза Панси. А она лишь качает головой в ответ, отходя в сторону. Ну что ж. Амортенция так Амортенция. Он подходит ближе и медленно выдыхает, прежде чем почувствовать свой запах. Но пары летят ему прямо в лицо и почти сбивают его с ног, прежде чем Гарри выдавливает из себя несколько слов. — Это запах горящего дерева, воздуха после дождя и миндаля. — Спасибо, мистер де Ла Мар, вы можете вернуться на своё место. Гарри с шумом усаживается рядом с Панси и медленно выдыхает. Что ж, в этот раз всё иначе. Никаких пирогов с патокой, полироли для древка метлы и цветочных запахов. Это определённо что-то новенькое. Быть может, дело в прожитых годах или в том факте, что он буквально умер и возродился. Профессор Слизнорт ходит по классу и восторженно о чём-то рассказывает. Гарри не слушает. Лишь смотрит. Вид у профессора в этом времени не такой болезненный. Скорее, он выглядит бодрячком. Его круглое, пухлое, как спелое яблоко, лицо едва тронуто морщинами. На нём тёмно-серый бархатный сюртук, на ногах — чёрные, блестящие от лака ботинки. — Чего-то подобного я и ожидала, — вяло, почти безразлично говорит Панси. — В прошлый раз всё было точно так же, разве что без моря. — Знаю. Поднимаясь из подземелий размеренным, неспешным шагом, Гарри оглядывает незнакомо-знакомые коридоры; вот-вот из-за угла выйдет, раздражённо взмахнув мантией, профессор Снейп или Драко Малфой — в идеально выглаженном костюме, с зализанными волосами, как в лучшие свои годы. Их отсутствие в этих тёмных коридорах подземелий — шок, точно уродливые развалины там, где недавно стоял величественный замок. — Я надеялась почувствовать что-нибудь другое, — говорит Панси уставшим и тихим голосом. Тонкими бледными пальцами она поглаживает свой красно-золотой галстук. — Гарри? Как ты? — Я в порядке, — он оборачивается к ней, останавливаясь посреди коридора. Панси тоже останавливается и смотрит ему в глаза. Гарри знает, что она там видит. Всё, что произошло с ними за последние сутки, не было случайным. Знает, что вся их бравада — лишь видимость. И каждый из них отдал бы всё, лишь бы не видеть снова ужаса войны. Он вспоминает утро и Панси, угрюмую, непреступную, с красными от слёз глазами, и клянётся, что сделает всё, чтобы защитить её. Отвратительное чувство паники подступает к горлу. Он хочет схватить Панси и сбежать отсюда подальше. Гарри шумно выдыхает, ускоряя шаг. — Что будем делать? Панси пожимает плечами, прижимаясь плечом к его плечу. — Не знаю, — она раздражённо дёргает прядь своих волос. — Идиотское предсказание, — она издевательски усмехается. — Чёртова идиотка! Вечно я так, упаси Мерлин меня слушать. Зачем я вообще прорицания выбрала? — она сердито трясёт головой. Гарри невольно улыбается. — Да ты всегда такой была. Панси смотрит сердито и негодующе фырчит. — Я?! Я как лучше хотела! В конце концов, откуда я знала, что это будет не Трелони? На её парах можно было спокойно спать! Гарри смеётся, хватая сестру за руку, и тянет в сторону Большого зала. А потом говорит: — Пойдём лучше поедим. Но у самого входа в Панси кто-то врезается, она шатко отступает на шаг. Гарри ловит её за локоть, поднимая голову. — Извините, — тараторит, оборачиваясь, Гарри. Перед ними стоит Беллатриса Лестрейндж, дерзкая и самоуверенная. На мгновение Гарри кажется, что он видит перед собой совершенно незнакомую девушку, ослепительную красавицу: щёки горят румянцем, чёрные кудри волос убраны в причудливую причёску, в глазах беснуется ветер. Но миг наваждения проходит, и перед ним всё та же Беллатриса в тёмном приталенном платье, застёгнутом под горло, чёрная мантия висит на её руке. В прищуренных глазах — жажда убийства, и Гарри улыбается, стараясь придать улыбке очарование. И медленно говорит: — Не заметили, прошу прощения — а в мыслях её безумный смех и застывшее лицо Сириуса. Ему хочется воткнуть палочку ей в глаз, но всё, что он делает, — кривит губы в улыбке. — Советую смотреть куда идёте, — голос Беллатрисы забирается в самое сердце. Гарри надеется увидеть вместо неё змею, но девушка стоит перед ним, гордо вскинув подбородок, и смотрит, как на грязь. Ну, конечно. — Какого чёрта встала посреди коридора? — вскидывается Панси. Она стоит, руки в карманах мантии, но Гарри готов поклясться: в руке она держит палочку. Голова наклонена, будто собралась бороться прямо сейчас. — Что ты сказала? — один кошмарный миг, и Гарри уверен, что сейчас услышит «Авада Кедавра». Такое у неё сейчас лицо — такая бесшабашность и дикость, губы карикатурно растянуты, будто она съела лимон. Холодными волнами от неё исходит злость. — Говорю, что мешаешь проходу, — беззаботно говорит Панси. Гарри тянет сестру за рукав и глазами умоляет замолчать. «Только не сейчас, только не с ней, Панси». Но в ответ — молчание. Панси складывает руки на груди и с места двигаться отказывается. — А-а-а, гриффиндорцы, ни воспитания, ни такта, — с отвращением тянет Беллатриса. На её губах кривая усмешка, а в глазах ни капли раскаяния, лишь презрение и холод. — Впрочем, как обычно. — Панси, идём отсюда, — Гарри тянет сестру в сторону Большого зала и глаз не сводит с Беллатрисы. — Что? Неужели стало стыдно? — смеётся девушка, её смех такой же громкий, но пока что без признаков безумия. Лишь высокомерие сквозит в каждом переливе звука. — Или, может быть, страшно? — Чёрта с два! — Панси шипит рассерженной змеёй и упирается, не двигаясь вообще. Беллатриса улыбается ядовито и развязно. Гарри выдыхает, прикрывая глаза. В кромешной тьме прыгают жёлтые круги, и он чувствует, как зудит в руках от желания кинуть Аваду в одного конкретного человека. Он почти вытаскивает из кармана палочку, как вдруг в напряжённой тишине раздаётся мягкий вкрадчивый голос. — Белла? — у входа в Большой зал стоит Нарцисса. Изящная и грациозная. Светлые волосы заплетены в косу. Она хмурится и осматривает сестру. — Что случилось? — Ничего, Цисси, — елейным голосом отвечает Беллатриса. И поворачивается к сестре лицом. — Наткнулась на двух львят, — она перебрасывает мантию на другую руку и говорит насмешливо: — Так и норовят цапнуть за штанину, не хуже псов. Панси дёргается, но Гарри цепляет её за руку, чуть отталкивая назад. Парень за правым плечом Нарциссы кажется знакомым: Гарри разглядывает его тёмные волосы и глаза, что не выражают ничего, кроме скуки. Парень кривится, когда Беллатриса ворошит его волосы, и что-то бурчит ей в ответ, стараясь увернуться от её рук. — Тебе письмо от Родольфуса, дорогуша, — она делает шаг в сторону парня, и Гарри понимает: это — Рабастан Лестрейндж. Он рвано выдыхает, сжимая руку Панси чуть сильнее. Она издаёт короткий изумлённый звук, и Нарцисса поворачивается в их сторону, вопросительно изогнув бровь. — Вы же де Ла Мар? — говорит она. В её голосе прохладная снисходительность. Не то, чтобы ей действительно было интересно, скорее воспитание не позволяет проигнорировать кого-то. Гарри коротко кивает в ответ. Вспоминает женщину, что спасла его в Запретном лесу, и медленно поворачивает голову к Панси. — И что с того? — громко говорит сестра. Вид у неё ершистый, упрямый. Рабастан вздрагивает. Уворачивается от Беллатрисы, отступает в сторону и переводит взгляд на Гарри. — Гарретт? — изумлённо, недоверчиво. Смотрит на Панси. — Полин? Гарри теряется на секунду. Но тут же расслабляется, засовывая руки в карманы. А потом говорит: — Рабастан, — спокойно, безразлично. — Давно не виделись, — коротко бросает Панси, усмехаясь. Гарри давит желание рассмеяться. Настоящие Гарретт и Полин видели Рабастана лет в пять и вряд ли помнят об этом хоть что-то. А они — Гарри и Панси — и того дольше с ним не встречались. Беллатриса подходит ближе. — А-а-а, родственнички, значит? — усмехается, накручивает на свой палец прядь волос. — Слышала-слышала, особенно про вашего отца — любителя маглов. — Что ты сказала? — Панси вскидывает голову. Глаза у неё — как ножи. И Гарри тоже кое-как проглатывает порыв вцепиться в эту чокнутую. — Он ещё не молится на них? — злобно тянет Беллатриса. — И как вообще он может работать в Министерстве с такими увлечениями? — О, у него, по крайней мере, с головой всё в порядке, — задумчиво тянет Панси и смотрит прямо в глаза Лестрейндж. Беллатриса злобно щурится и разводит руками, прикидываясь безвредной, недоумевающей, готовой превратить всё в шутку. Какое-то мгновение она кажется милой, но потом делает шаг вперёд, и Гарри обдаёт волной чистой ярости. Он машинально делает шаг вперёд, загораживая Панси, а потом говорит: — Думаю, что нам… — Ладно, — мягко, снисходительно. — К чему эти ссоры, верно? — в примирительном тоне сквозит агрессия, Беллатриса снова перекидывает мантию с руки на руку и отодвигается в сторону, делая приглашающий жест. — Прошу, проходите. Гарри смотрит на сестру и делает шаг в сторону Большого зала. Панси спокойна, пока идёт следом за ним: нарочито медленно мимо Беллатрисы и улыбается. Гарри готов облегчённо выдохнуть в ту же секунду, как они оказываются на пороге Большого зала, но Панси разворачивается на каблуках, вскидывая средний палец, и, улыбаясь самой широкой улыбкой из всех, кричит: — Иди к чёрту, безумная сука! — Мать твою, — вырывается у Гарри, и на секунду мир замирает. Гарри смотрит на сестру; а у той в глазах — зелёный перламутр в лунном свете. Она чертовски горда собой. Как никогда раньше. Беллатриса хрипло выдыхает, разворачивается к ним лицом, и её рот начинает открываться для ответа — ядовитого, пропитанного насквозь ненавистью, — но Нарцисса хватает её за локоть и шипит не хуже встревоженной кошки: — Белла, хватит, — голос Нарциссы ледяной, как метель в декабре, но в нём сквозит усталость. Она смотрит предостерегающе на сестру, потом на Панси, и добавляет тише: — Не здесь. Не сейчас. Рабастан молча таращит глаза. Его обычно скучающее лицо искажается смесью изумления и смеха. Пытается подавить его, фыркая в кулак. Он бросает взгляд на Гарри, будто оценивая, и тихо бормочет: — Ну и… номер. Гарри хватает Панси за руку — крепко, чтобы удержать, — и тянет её сквозь арку в Большой зал, не оглядываясь. Сердце колотится, а в голове на бешенном повторе: «Мерлин, мы же договорились не привлекать внимания!». Но Панси трясёт головой, смеётся коротко и нервно, шагает рядом и даже не сопротивляется. — Поверить не могу, что сказала это! — выдыхает она, когда они врезаются в шум толпы: смех, звон посуды, гвалт учеников. Гриффиндорский стол встречает их спасительным убежищем — Ремус, Питер, Лили машут им руками, Джеймс кричит что-то вроде: «Где вы опять потерялись?» Гарри усаживается на скамью, выдыхая. И отвечает на вопросы Мародёров, пока Панси плюхается рядом. Она всё ещё дрожит от адреналина. — Какого… чёрта, Панс? — шипит Гарри, накладывая себе овсянки. Пытается успокоиться. Панси морщится, разглядывает тарелку с яичницей, и фыркает: — Ха? Она первая начала! Видел лицо Рабастана? Он чуть не подавился собственным языком! — толкает Гарри локтем и улыбается, как сумасшедшая. Гарри качает головой. И прежде чем успевает сказать хоть что-то, у самого уха раздаётся насмешливый голос Сириуса: — И не только он, лицо Беллы было ещё лучше. Рожа у неё была — как у помеси мандрагоры с болотным чудовищем! Сириус хохочет, подсаживаясь рядом с Гарри. И будто вообще его не замечает. Упирается локтем в стол и смотрит на Панси с улыбкой. — Что ты ей сказала? Панси откидывается назад, скрещивая руки на груди, и отвечает с ухмылкой: — Ничего особенного. Сириус фыркает в кулак, и чуть не проливает, стоящий рядом, сок: — Ты мне нравишься всё больше! Гарри вздрагивает. Смотрит на Панси, которая жуёт тост с рассеянной улыбкой, и чувствует, как что-то внутри переворачивается. Отлично. Вот и проблемы.
