6.
9 ноября 2025 г., 20:34
Примечания:
Главу я буквально выстрадала.
Здесь было всё: и технические шоколадки, и эпизод депрессии, и банальный неписец. В какой-то момент я просто останавливалась и понятия не имела, что писать. Вот вроде в голове всё есть, а на «бумагу» не ложится. Ужасное состояние, скажу я вам. Никому не советую.
И всё-таки дописала. Скорее всего, криво, косо, местами вообще абсурдно. Но дописала.
Главу эту, пожалуй, стоило бы, конечно, нормально вычитать. Но у меня уже троится в глазах от этого текста. Поэтому, извините, котики. Очепятки будут. Возможно, тут есть и страшные повторы, и нелогичные вещи.
Желаю приятного чтения! Если хотите, оставляйте отзывы, делитесь впечатлениями, можно ткнуть в ошибки, но помягче, пожалуйста, иначе моя последняя нервная клетка свалит во Францию. А она мне ещё нужна. Спасибо! Всех люблю!♥️
P.S. Торжественно клянусь, что вычитаю нормально, как только меня перестанет подташнивать от этого текста. А пока выкладываю так. Несолидно с моей стороны, знаю, но мне это важно.
С того дня — с того момента, когда Панси так безрассудно вывела Беллатрису из себя, — Гарри варится в котле разрушительной тревоги. От каких‑то незначительных мелочей он то без конца ворочается в постели по ночам, то погружается в онемелую ностальгию. От одного только воспоминания о сражении в Министерстве на шестом курсе у Гарри сводит скулы от ярости, тоски и странного оцепенения.
Первые пару часов он так страшно злился на Панси, что даже не мог толком поговорить с ней. Хуже того: в какой‑то момент его недовольство поступком сестры расплывалось, мешалось с гневом на самого себя, накладывалось на собственные ошибки из прошлой жизни. Ему хотелось собрать вещи тотчас же и просто увезти Панси подальше от всего этого — от будущих проблем, от людей, которых, по правде говоря, Гарри не хотел видеть. И прежде всего — от Хогвартса.
Эта взвинченность, этот надломленный, панический страх за покой, который он обрёл, за Панси, за её жизнь доводят Гарри почти до исступления. Он не спит уже которую ночь, сидит в гостиной Гриффиндора и бессмысленно таращится в каминный огонь. У него, может быть, и нет причин так себя изводить. Кто знает, возможно, Беллатриса в этом времени не такая бешеная, не такая радикальная? Но тот её взгляд, та жаждущая убийства аура не дают покоя. Он чувствует надвигающуюся катастрофу и медленно сходит с ума.
Вечер крошится в полуявь из рыжего отсвета пламени и отчётливых, уродливых теней в пыльной киновари гостиной. Гарри сидит у окна на тёмной софе в объятии багровых подушек. Дрожа, с тяжёлой головой, он разглядывает камин. В комнате пахнет горящей древесиной и пергаментом. Взволнованное напряжение проникает прямо в нутро и неприятно щекочет, возвращает какое‑то старомодное и знакомое ощущение опасности. Гарри клонит в болезненный сон.
Ему мерещатся тёмно‑коричневые стены Гриммо и ещё Панси, сверкающая, подобно фейерверку, — миллионом цветов сразу. Он видит, как летят к небу искры от огня в лесу Дин. Видит сглаженный дрожащим светом свечи профиль Кристиана и не может дотянуться до него. Рдяные листья клёна на старой колдографии танцующей пары. Удушье чёрного дыма в развалинах Хогвартса. Вспышки зелёного. Блестящие алые глаза.
Дёрнувшись, он просыпается. Подбирается в панике, хватая палочку: он снова в том страшном майском дне, а вокруг — сплошь рыдания и запах гари. И тут он видит, как Панси кладёт плед на его ноги, и глаза у неё ярче всего, что есть в этой комнате.
— Ты дрожал. Прости, не хотела тебя будить, — говорит она.
Гарри приподнимается.
— Не думал, что усну здесь, — рассеянно произносит он. Прячет палочку и добавляет: — Всё в порядке.
Её зелёные глаза оглядывают Гарри с ног до головы.
— Уверен? Может, сходишь в больничное крыло?
— В больничное крыло? — теряется он. — Зачем?
— Ты выглядишь бледным, — она усаживается ему прямо в ноги, и Гарри слегка напрягается.
— Незачем, — сглатывает ком, трёт глаза рукой и выдыхает. — Всё нормально.
— Ясно, — отворачивается она.
Между ними повисает какое‑то неловкое, странное молчание, которого в их отношениях никогда прежде не было. Гарри разглядывает профиль сестры: её напряжённую челюсть, сжатые в тонкую полоску губы — и не знает, что сказать. Эта пауза, растянутая до предела, режет по нервам.
Панси не выдерживает первой. Выдыхает, и Гарри видит, как дрожат её плечи. Она поворачивается к нему лицом, и в глазах — мучительная боль: человеку столько не вынести.
Хватает его за руку и говорит:
— Ты ещё злишься? Злишься ведь? Я знаю, что поступила глупо.
Тут же Гарри сдувается весь, теряет силы, словно долгое время шёл пешком с одного конца страны на другой без перерыва и теперь, наконец, остановился.
— Нет, не злюсь уже, не злюсь, просто… — замолкает, задумавшись. — Просто ты же обещала мне, Панс.
— Я знаю, — лепечет она. — Знаю. Прости, Гарри. Прости меня. Я не должна была этого делать.
В наступившей тишине, под сонно‑охровым светом камина, Гарри понимает, что они оба не очень‑то представляют, что делать дальше: что делать с возможным гневом Беллатрисы, с проблемами, которые последуют за этим, со словами Шляпы и собственным обещанием не встревать в неприятности.
И действительно, стоит ли удивляться тупику, идя по тёмной дороге с закрытыми глазами?
Гарри спускает ноги на пол, стягивает плед и укрывает их обоих. Панси облокачивается спиной на его грудь и медленно дышит.
— Я могу вывалить на тебя миллион оправданий своему поступку, но они ведь ничего не изменят, да? — внезапно говорит она спустя некоторое время.
Обнимает сестру чуть крепче и прижимается щекой к её макушке.
— Не изменят, — тускло отвечает он. В голове — вакуум и кристальный покой. — Но я хотел бы их услышать.
Панси молчит так долго, что Гарри кажется, будто она больше ничего не скажет. Но сестра громко вздыхает, а потом произносит:
— Это немного сложно… Это… Когда увидела Беллатрису, вдруг почувствовала такую злость, — добавляет она, и, похоже, ей как‑то не по себе. — Ты не думай, я прекрасно понимаю, что это глупо. Да и вообще всё, что я говорила и делала всё это время. Но порой мои эмоции такие сильные, такие яростные, что мне тяжело их контролировать. Это странно, и это пугает.
— Панси… Почему ты не сказала?
— А что я должна была сказать? — она отодвигается и смотрит на него. — Я даже самой себе объяснить не могу, что происходит. Мне просто иногда тяжело справляться с эмоциями, это ведь не что‑то ужасное, правда? Юношеские гормоны и всё такое… Только я даже представить не могла, к чему это приведёт… Прости, Гарри. Мне правда жаль.
Искра самоуничижительного безумия мелькает в её изумрудных радужках с такой целеустремлённой, пугающей сноровкой, что Гарри пугается. Он хватает её лицо ладонями и медленно говорит:
— Эй, всё хорошо, — как мантру, на полувздохе. — Всё хорошо. Я не сержусь. В конце концов, как я могу на тебя злиться? Ты же моя сестра. А теперь, пожалуйста, успокойся, ладно? — просит он, потому что Панси так и застывает на одном месте.
Утешения выходят нервными, фальшивыми, но ей, кажется, этого вполне хватает. Опускает плечи и снова зарывается в его объятия — уставшая и растерянная.
— Хорошо, — рвано, неуверенно. — Хорошо. Всё будет хорошо.
Он обнимает сестру чуть крепче, укрывая обоих пледом, и медленно выдыхает.
***
И хотя октябрь не приносит в замок ничего, кроме сквозняков и опавших листьев, Гарри чувствует себя почти умиротворённо. Осень нависает над Хогвартсом предгрозовыми тучами. Низкие, растёкшиеся свинцовым полотном облака едва пропускают солнечные лучи. Гарри стоит на деревянном мосту и смотрит на небо. На золотой свет закатного солнца, прячущийся между туч. Воздух пахнет прелыми листьями и грозой. Панси сидит на полу, укутанная мантией и красно-жёлтым шарфом, и шуршит пергаментом с задумчивым видом. — Ты могла бы делать домашнее задание в гостиной, — тускло говорит он. Панси поднимает голову, жуёт перо. Долго хмурится, а потом говорит: — Без тебя скучно, — и снова опускает голову к домашке по зельям. — Ты не вылезаешь из книг уже вторую неделю, Панс, — тихо говорит Гарри и садится рядом. — Может, стоит дать себе передышку? Панси вздыхает, опускает перо и смотрит на него с лёгкой усталостью. — Если я не займу свой мозг учёбой, то сойду с ума. И отворачивается, уставившись в пергамент. Гарри поднимает голову, разглядывая деревянный потолок моста. Чистейшая удача, конечно, что они до сих пор могут делать вид, что всего лишь студенты. Что не висит над ними дамокловым мечом возможное будущее, которое Гарри даже знать не хочет. Но угроза, впрочем, ощущается довольно ясно. Хотя, по словам Панси, и глупо тревожиться из-за того, что может и не случиться. Гарри, как назло, от этого только сильнее теряет спокойствие. Ему сильнее и сильнее хочется вернуться во Францию, чтобы вишнёвые деревья цвели в полную силу, чтобы он мог видеть, как нежно касается рассветный луч старых алебастровых ваз в гостиной их нового дома. Он знает, что это невозможно: осень набирает свои обороты, и всё равно думает об этом. Куда ни бросит взгляд — всюду видит отголоски французской весны. И всё это выглядит как оглушающая, навязчивая идея: вернуться назад во Францию. Будто кто-то тянет его невидимой нитью. И если он вдруг откажется, останется на месте — страшных последствий не избежать. Гарри ощущает, как предчувствие чего-то ужасного стягивает на нём свои щупальцы, но всё ещё остаётся на месте. Только строчит длинные письма Кристиану в попытке узнать положение дел в Магическом сообществе. Отец отвечает расплывчато, но между строк читается напряжение. Что-то происходит. Но что именно, Гарри так и не смог узнать, лишь примерно прикинуть, учитывая события прошлой жизни. И всё же это лишь догадки. Панси о них он не говорит. Потому что с ней тоже что-то происходит. И это что-то в разы страшней, чем все Тёмные Лорды вместе взятые. Из всех людей огромной планеты, миллиарда миров, Панси — единственное, что Гарри действительно боится потерять. Но как будто бы и в правду теряет, когда между ними повисает неловкое молчание, когда она исчезает в тёмных коридорах Хогвартса, когда в её зелёных радужках загорается какая-то мысль, но так и не облачается в слова. Гарри чувствует, как они отдаляются. И даже сейчас, на деревянном мосту, Панси вроде бы рядом, но как будто не с ним. Витает где-то мыслями и почти не разговаривает. Он вздыхает и кладёт голову ей на плечо. — Ты не хочешь со мной разговаривать? — буднично спрашивает, а сам напрягается весь. Панси напрягается тоже, замирает с пергаментом в руке и долго молчит. — Почему ты так думаешь? Тебе показалось, — Панси пытается улыбнуться, но выходит криво, неубедительно. Она откладывает пергамент в сторону, на потрёпанные доски моста, и поворачивается к нему. Её шарф соскальзывает, открывая шею, бледную в сером свете осени. — У меня просто… голова забита всякой ерундой. Уроки, мысли. Ничего такого. Ветер несёт запах мокрой земли, гниющих листьев — осени, пахнущей концом. — Ерундой? — переспрашивает он тихо и заглядывает в её глаза. А там сгущаются тени. — Панси, ты даже не смотришь на меня толком уже пару дней. Она моргает. Пальцы её теребят край мантии, скручивают ткань в узел, и Гарри знает этот жест — так она делала в прошлом, когда лгала о выпитой бутылке вина или о том, что не плакала из-за ссоры с очередным парнем. — Ты преувеличиваешь, — наконец вздыхает она, и голос срывается на хриплый шёпот. Гарри молчит, вглядываясь в её лицо. Он замечает, как подрагивают её пальцы, как нервно она озирается по сторонам, словно боится, что их подслушают. — Эй, — он тянет её руки к себе, заставляя смотреть в глаза, и медленно говорит: — Пожалуйста, Поппи. Панси выдыхает сквозь зубы, расслабляет напряжённые плечи и густо краснеет. — Просто… — она запинается, опускает голову, и неловкости в её жестах, словах столько, что Гарри на секунду даже теряется. — Это сложно объяснить. Ужасно сложно. — Тебе стоит попробовать, — говорит он. Зелёные глаза — искрящиеся, тёплые — смотрят в его. Панси вздыхает, тяжело, медленно, будто решается на прыжок с крутого обрыва, а потом говорит: — Обещай, что не будешь на меня орать, ладно? — Панси, — стонет предупреждающе, потому что сил уже ждать нет. Ему кажется, что сейчас сестра произнесёт какие-нибудь страшные слова или ещё более кошмарную новость, из-за которой им придётся срочно собирать вещи и сбегать на другую планету. Потому что это же Панси, у которой язык без костей и шило в одном месте. И только он собирается собраться с духом, подготовить себя к чему-то немыслимому, ужасному, как она выдаёт сбивчивой скороговоркой, которую Гарри в первую секунду даже разобрать не может: — Сириус поцеловал меня… На какой-то ужасно долгий миг вокруг воцаряется оглушающая тишина. Гарри застывает, нелепо разинув рот. — Что? — хрипло переспрашивает, пока брови от удивления лезут куда-то к затылку. Панси обречённо гудит. Утыкается лбом в колени и бормочет: — Сириус поцеловал меня. — О господи… — Это произошло случайно, честное слово! — в голосе проскальзывает паника с какими-то заверяющими нотами, будто сестра пытается сгладить углы. Но следующее предложение рушит всю её тактику, безжалостно выдавая сокровенные мысли: — Я даже не хотела этого. Совсем нет. А сама краснеет ужасно. И Гарри совсем теряется в пространстве, лишь глупо моргает. А потом срывается в хохот, напряжённый, надломленный. — Ты серьёзно? — спрашивает он чуть позже, едва не захлёбываясь смехом. Панси обиженно пыхтит. Он ждал ужасных новостей, очередной проблемы, которую она создала, или чего-то похуже. Но никак, никак не ожидал, что она закрутит роман с его крёстным из прошлой жизни. — Что за реакция такая? — недовольство в глазах — показное, она упрямо сжимает губы и шипит не хуже змеи. — А как я должен был отреагировать? — Гарри всё ещё хихикает, ерошит волосы на затылке и никак не может уложить в голове слова сестры. — Я уж думал, что у нас скоро начнётся апокалипсис с твоей подачи, но никак не этого… Что вообще произошло? И когда вы успели? Месяц всего прошёл! — Это… случайность, — страшно смущается своих же слов и отворачивается, закрывая лицо шарфом. — Случайность? Ужасная отговорка, милая, — говорит он чуть насмешливо. Панси резко отдёргивается, сбрасывая шарф, и её щёки пылают ещё ярче. Вся как рассерженная кошка. — Иди к чёрту! — шипит она, но в её голосе слышится больше смущения, чем злости. — Это недоразумение! Несколько мгновений они молчат. Гарри пытается осмыслить услышанное. Ситуация действительно абсурдная — настолько, что даже его тревога отступает на задний план. — Знаешь, — говорит он наконец, — я даже не знаю, что сказать. Это… неожиданно. Панси вздыхает с облегчением: — Думала, ты будешь в ярости. — С чего бы? — пожимает плечами. — Это просто поцелуй. Ничего страшного не произошло. — Но это же Сириус… Гарри молчит. Рассеянный осенний свет скользит между перилами деревянного моста, по мерцающей водной глади Чёрного озера, зарывается в их волосы, тянет за пряди, а затем вместе с ветром улетает вдаль. Гарри запрокидывает голову, уставившись на тучу, окаймлённую пронзительным рыжим светом. «Ещё немного, и оно упадёт нам на голову», — думает он. Пока длится это неловкое, невыносимое молчание, Гарри не отрывает взгляда от тучи. И мир будто замирает. Пока Панси не поднимается на ноги. Отряхивает руки и, стоя против света, превращается в размытый светлый силуэт. — Давай вернёмся, а то холодает. Гарри рассеянно кивает. Он всё ещё думает о туче, обрамлённой тёплым оранжевым ореолом, о Сириусе и, почему-то, о плюшевых пледах в доме на Гриммо. Сестра вздыхает. Собирает пергаменты в сумку и поправляет спавший с плеча шарф. А потом добавляет: — Я и не думала скрывать что-то от тебя, — перекидывает сумку с одного плеча на другое и берёт его руку в свою: привычно холодную. — Разумеется, Поппи, — фыркает, поднимаясь на ноги. Забирает её сумку себе и идёт в сторону замка. — Ну конечно. — Ну конечно. Они плетутся на ужин, неохотно переругиваясь. Панси ворчит на погоду и дурацкие красные свитера лишь из вредности, нежели всерьёз. Гарри слушает её вполуха и всё не может выкинуть из головы прошедший разговор. В Большом зале царит напряжённое возбуждение. И никто из них сперва не понимает подвоха, пока вдруг не взмывает над общим гамом непривычно холодный голос Сириуса: — Чёрт побери… — он не отводит взгляда от газеты, а с двух сторон через его плечи в неё заглядывают Джеймс и Лили. — Что происходит? — Панси замирает, хмурится и забирает «Ежедневный Пророк» из некрепкой хватки рук ближайшего ученика. Заголовок на первой странице «Ежедневного Пророка» режет глаза своей кричащей яркостью. Крупные чёрные буквы складываются в слова, от которых у Гарри перехватывает дыхание: «ПОСЛЕДОВАТЕЛИ ГРИНДЕВАЛЬДА: ВОЗВРАЩЕНИЕ СТАРЫХ УГРОЗ?» «Сегодня Министерство магии получило тревожные сведения о возможном возвращении тёмных сил. Источники в надёжных кругах сообщают о подозрительной активности в магическом сообществе. По неподтверждённым данным, некоторые сторонники идей чистоты крови начали собираться в тайных местах, готовясь к чему-то масштабному». Панси вздрагивает, её пальцы невольно сжимаются на пожелтевших страницах. Она переводит взгляд на притихших учеников в Большом зале и медленно поворачивается к нему. — Это то, что я думаю? — в её голосе — еле заметная дрожь. Гарри вздыхает. — Это то, что ты думаешь, но давай не здесь. — Разве в прошлый раз это…? — шепчет Панси, нервно сжимая газету. — Не здесь, Панс, — Гарри качает головой, оглядывая помещение. И пусть все сейчас встревожены и поглощены новостями, лишних ушей им точно не нужно. Его руки дрожат от напряжения, когда они, наконец, подходят к своим местам за столом. И как сквозь толщу воды он слышит взволнованный шёпот Сириуса: — Вы уже видели это? — Разве не весь Хогвартс гудит об этом? — ровно отвечает Гарри, а у самого голова кружится от хаотичных мыслей. — Ну да, — говорит Сириус, бросает короткий взгляд на Панси. В его выражении — смесь тревоги и нежности, будто не знает, как вести себя после того, что произошло между ними. Гарри в его сторону старается не смотреть. Тянущее чувство неловкости въедается в кости. И несмотря на сказанные сестре слова, он всё же где-то глубоко внутри ощущает какую-то иррациональную злость на Сириуса, на Панси, на самого себя, и только позже понимает, что это не злость, а банальная ревность. Да, он ревнует. Боится, что Панси отдалится от него. Бросит. Точно так же, как она боялась остаться одна в день их смерти, Гарри боится остаться в этом чужом мире без неё. Что тогда он будет делать? Совсем же пропадёт. Даже сейчас, вместо того чтобы думать о действительно важных вещах, Гарри думает о глупостях. О неважных, по сути, вещах. А тем временем на горизонте маячит враг всей его школьной жизни. И как будто бы это намного важнее, чем внезапный роман его лучшей подруги и бывшего крёстного. Но мысли Гарри сильно буксуют. Он буравит взглядом тёмную макушку отвернувшегося к Джеймсу Сириуса и почти до крови прикусывает щёку изнутри. Ну так по-детски, честное слово. Пока Панси не толкает его в бок, сминая газету в бесформенный комок, а потом говорит так тихо, что Гарри едва слышит её сквозь общий гвалт голосов: — Разве в нашей временной линии всё началось сейчас?.. — Всё изменилось, — так же тихо отвечает Гарри. Он косится на газету, но читать заново не хочет. Панси бледнеет, но ничего не говорит. В зале стоит гул — ученики перешёптываются, передают газету по рукам, и смолкают только когда на столах появляется еда. Гарри упирается локтями в стол, стараясь не смотреть на Сириуса, чьи глаза то и дело скользят в сторону Панси. А та сидит неподвижно, уставившись в тарелку, и Гарри замечает, как нервно она теребит край мантии. Её симпатия к Сириусу — искра, которую она так старательно прячет — вдруг становится такой очевидной, как вспышка в темноте. Мародёры напряжены — Джеймс хмурится, постукивая пальцами по столу, Лили шепчет что-то Ремусу, а Сириус, кажется, вот-вот сорвётся спасать Вселенную. Гарри знает, что до них доходили слухи о «новом Гриндевальде» — о том, кто якобы возрождает старые идеи чистоты крови, — и теперь эти слухи обретают плоть. Угроза нависла над ними, как та туча на мосту, и вот-вот разразится ливнем. Но Гарри не хочет встревать. Он уже пережил это однажды — войны, смерти, предательства. Пусть другие разбираются. Пусть Мародёры играют в героев. Он лишь хочет защитить Панси и увести её подальше от всего этого хаоса. Ужин проходит в напряжённой тишине. Панси почти не ест, а Гарри ковыряет вилкой в тарелке, думая о том, как бы ускользнуть в гостиную. Когда они, наконец, поднимаются, Сириус задерживает Панси взглядом, но она отворачивается, краснея. Гарри сжимает зубы. Они выходят из Большого зала почти в полном молчании. Воздух гудит от шёпота, от тревожных взглядов, от ощущения надвигающейся бури — но для Гарри всё это будто происходит где‑то за стеклом. Он чувствует лишь тяжёлое биение собственного сердца и краем глаза ловит, как Панси то и дело оглядывается назад, туда, где остался Сириус. — Ты в порядке? — спрашивает он, когда они сворачивают в боковой коридор, подальше от толпы. Панси вздрагивает, будто не ожидала вопроса. — Да. Просто… — Она заплетает пальцы, сжимает их так, что костяшки белеют. —Эти новости, Сириус, ты… — Я? — Гарри останавливается, поворачивается к ней. — Что я? Она смотрит на него долго, почти болезненно, а потом выдыхает: — Ты странно реагируешь. Гарри хочет сказать что‑то резкое, что‑то вроде «какую реакцию ты ждёшь?», но вместо этого лишь трёт переносицу и тихо произносит: — Я не знаю, что делать. Панси кивает, будто ждала именно этого. — Я тоже. Они идут дальше, мимо окон, за которыми уже сгущается тьма. Осенний ветер бьётся в стёкла, словно пытается ворваться внутрь, донести до них что‑то важное. Гарри чувствует, как холод пробирается под мантию, но не спешит ускориться. Ему нужно время — ещё несколько шагов, ещё несколько секунд тишины, чтобы собраться с мыслями. — Это ведь из‑за нас, да? — вдруг спрашивает Панси, не глядя на него. — Что именно? — Всё. Эти слухи. Мы ведь изменили ход событий. Мы здесь. Гарри останавливается у статуи древнего волшебника, чьи глаза, кажется, следят за ними с укоризной. — Даже если так, — говорит он медленно, — мы не можем отвечать за всё. Мы не боги. Мы просто… пытаемся выжить. — Но если бы мы не пришли сюда… — Если бы мы не пришли, — резко перебивает он, — нас бы не было вообще. Мы бы умерли. Ты и сама это знаешь. В конце концов, ты мне этим все уши прожужжала, когда рвалась обратно в Хогвартс. Мы здесь по твоей прихоти. Так чему ты теперь удивляешься, Панс? Панси замолкает. Её плечи опускаются, и Гарри понимает, что перегнул. Он делает шаг ближе, берёт её за руку. — Прости. Я не хотел… — Нет, ты прав, — она слабо улыбается. — Чертовски прав. Они стоят так несколько мгновений, пока из-за угла не доносятся голоса. Гарри инстинктивно тянет Панси в тень, за колонну. Мимо проходят двое старшекурсников, оживлённо переговариваясь о статье. — …говорят, уже были нападения. В Йоркшире. — Не может быть. Министерство бы заявило официально. — А кто им верит? Они вечно молчат до последнего… Голоса затихают вдали. Гарри отпускает руку Панси, но чувствует, как внутри всё сжимается. — Нам нужно поговорить с Кристианом, — предлагает Панси. — Он не ответит, — качает головой Гарри. — Его нет во Франции, даже не сказал, куда отправляется. С ним не связаться. — Тогда с кем-то ещё. С Дамблдором. С Макгонагалл. — И что мы им скажем? «Простите, мы из будущего, и, кажется, всё пошло не так, как должно было»? Панси стискивает зубы. Гарри прав — но от этого не легче. — Тогда хотя бы… — она замолкает, потому что в конце коридора появляется фигура. Сириус. Он идёт медленно, будто не уверен, стоит ли подходить. Остановившись в нескольких шагах, поднимает взгляд. — Можно с тобой поговорить? Панси напрягается. Гарри чувствует, как её пальцы сжимаются вокруг его рукава. — О чём? — спрашивает он холодно вместо сестры. Сириус раздражённо вздыхает, проводит рукой по волосам. — О том, что происходит. И… — он бросает короткий взгляд на Панси, — о нас. Наедине. Панси делает шаг назад. Гарри чувствует, как в груди поднимается волна раздражения — но не на Сириуса, а на себя. Потому что знает: если сейчас начнёт язвить, всё станет только хуже. — Говори здесь, сейчас. При мне, — сухо произносит он. Сириус бросает острый как бритва взгляд на Гарри, но подходит ближе. — Я понимаю, что всё это немного не вовремя. Но я не хотел, чтобы ты что-то не так поняла… Или как-то не так подумала о том, что случилось. Это просто случилось. И я не жалею. Панси резко поднимает голову. — Почему? — Почему? — Сириус смотрит на неё с какой-то отчаянной искренностью. — Потому что я знаю, что этого поцелуя не должно было произойти. Но он произошёл. И я не собираюсь притворяться, что ничего не было. Гарри чувствует, как внутри разгорается огонь. Он хочет сказать: «Она моя сестра. Ты не имел права», — но слова застревают в горле. Потому что Сириус прав. Это уже случилось. И отрицать это бессмысленно. — Чего ты сейчас от неё хочешь? — спрашивает он наконец. Сириус медлит, потом говорит, нарочно игнорируя присутствие Гарри: — Ничего. Просто… я хотел, чтобы ты знала… Чтобы не думала, что я пытался… воспользоваться. Или что-то в этом роде. Тишина. Ветер за окном бьётся сильнее, будто пытается достучаться до них. Он разворачивается, чтобы уйти, но Панси вдруг говорит: — Подожди. Сириус останавливается. — Я… — она запинается, потом выпаливает: — Я не знаю, что чувствую. Но мне нужно время. Сириус улыбается — слабо, но искренне. — Понимаю. И уходит. Гарри и Панси остаются одни. — Ну вот, — шепчет она. — Теперь всё ещё сложнее. Гарри берёт её за руку. — А у нас с тобой когда-то было иначе? За окном наконец срывается дождь. Крупные капли бьют по стёклам, размывая очертания мира снаружи. Внутри замка тоже становится темнее — будто осень решила поглотить их.***
К концу недели Гарри с ужасающей ясностью понимает, насколько всё теперь сложнее. — Я обещала подумать, но не сказала, что это будет быстро, — говорит Панси, когда Сириус в очередной раз сверлит её взглядом в Большом зале, а Гарри бесится. — Я вообще не уверена, что это хорошая идея. Сейчас важнее другое, и правильнее будет сосредоточиться на проблемах. Но у Гарри нет никакого желания сосредотачиваться на чём-то, а тем более — решать проблемы. Он в беспамятстве шатается по полупустым коридорам и, вместо того чтобы делать домашнюю работу, взаимодействовать с людьми, связаться, наконец, с Кристианом, бродит в одиночестве по подземельям и заброшенным кабинетам, будто проваливается в беззвучный ледяной омут, в искривлённую, как алкогольный дурман, версию своей прошлой жизни: где ходит по знакомым коридорам Хогвартса в окружении незнакомых людей. И даже сейчас тащится сквозь сырое удушливое марево подземелий, и уже даже не помнит, сколько времени провёл в этих лабиринтах. Тусклый свет дрожит на влажных каменных стенах, отбрасывает причудливые тени. Расходится рябью под порывами сквозняка, пробирается сквозь щели и исчезает где-то за стенами. Гарри замирает в нише, укутанный её мраком, как одеялом, и рассматривает стену напротив. На ней ничего интересного нет. Только паутинки в золотистом отсвете фонарей. Ничего интересного. Ему нужно, чтобы что-то случилось. Что-то жуткое, страшное. Чтобы эта проклятая пружина тревоги внутри наконец ослабла. С гулким треском разошлась в разные стороны, подпрыгнула, может, или рванула куда-нибудь к потолку. Чтобы он мог перестать трястись над каждым шорохом, вздохом, неосторожным взглядом. Гарри закрывает глаза, вдыхает сырой воздух — и вдруг слышит шаги. Чёткие, размеренные. Кто‑то идёт по коридору. Приближается к нише. Шаг, второй, и фигура замирает прямо напротив Гарри. Закрывает спиной свет и превращается в окаймлённый золотом силуэт. Силуэт протягивает руку и хватается за рукав серого свитера Гарри. Тянет на себя и говорит: — Выходи, — с силой, но безо всякой вражды, — де Ла Мар? — добавляет удивлённо, увидев наконец лицо. — Блэк, — Гарри коротко кивает в ответ. Регулус поднимает руку, поправляет серебристо-зелёный галстук и говорит: — Что ты тут делаешь? Скоро комендантский час. — Гуляю, — отвечает сухо, а в голове тысяча хаотичных мыслей. Встретить Регулуса Блэка — всё равно что наткнуться на реликвию, которую давно уничтожили. Гарри отступает на шаг, упирается затылком в стену, и полумрак ниши скрывает его почти полностью. Живой. Поразительно похожий на Сириуса. С тем же льдистым оттенком радужек, только без обжигающих искр на дне зрачков. Холод всех айсбергов Антарктиды и, до странного, удушающая пустота в этих юных глазах. Аккуратно уложенные вихры чёрных волос, в контрасте с вечным беспорядком на голове Сириуса. Спокойный. Лаконичный. И абсолютно равнодушный. — По подземельям? — спрашивает, как будто между прочим. — В такой час? Гарри прикрывает глаза. Отталкивается от стены, и тусклый свет коридора выхватывает его утомлённый профиль. — Здесь тихо, — безразлично отвечает он. — И почти никого нет. — Почти, — повторяет Регулус, и в голосе слышится молчаливое согласие. Разговор заходит в тупик. Зависает неловким молчанием. Регулус больше не смотрит на Гарри, уставившись куда-то в пустоту, и тот уже собирается сделать шаг в сторону, но Блэк вдруг поворачивает голову. — Слушай, — всё тем же спокойным тоном. — Ты знаешь что-нибудь о… выпечке? Гарри в первую секунду кажется, что у него галлюцинации. Хмурится удивлённо и переспрашивает: — Выпечке? — Само существование этого вопроса кажется абсурдным, но вопреки здравому смыслу в голове вдруг всплывает прошлая жизнь и все его жалкие попытки испечь пирог без палочки. — Единственное, что у меня получалось — это яблочный пирог, и то он чаще всего подгорал. Моя сестра немного разбирается в этом. — Вот как, — кивает Регулус. Недолго смотрит Гарри в глаза, а потом решительно разворачивается и уходит прочь. Только когда его силуэт исчезает за углом коридора, Гарри понимает, что странное напряжение почти отпустило его. Этот внезапный, неуместный разговор будто раскрутил пружину внутри. Будто из воздушного шарика, что вот-вот лопнет, разом выпустили весь воздух. Гарри ещё несколько минут недоумённо пялится в угол, за которым скрылся Блэк, а потом медленно выдыхает.***
Первое, что видит — могила. Каменный надгробный памятник, покрытый мхом, полустёртые буквы. Вокруг — туман. Серый, густой, как вата. И тишина. Такая глубокая, что кажется, будто время остановилось. Гарри давно не видел таких снов. Реалистичных, вязких, как болотная тина, и изматывающих. Ровно с тех пор как… …умер в Запретном лесу. С тех пор как избавился от кусочка души безносого ублюдка в собственном теле, его перестало затягивать в подобные удручающие кошмары-видения. И теперь он здесь. Всматривается в надгробие. Полустёртые буквы — обезоруживающе реалистичные для сна. Он наклоняется, проводя пальцами по холодным, влажным от тумана камням. «Игнотус Певерелл…» Туман сгущается, обволакивает ноги, поднимается выше, к поясу, к груди. Гарри делает шаг назад, но камень словно держит его, не отпускает. Он пытается оторвать ладони от надгробия, но ощущение такое, будто пальцы вросли в мох, в трещины, в само это место. — Ты здесь, — раздаётся голос. Гарри вздрагивает, оборачивается. В тумане, словно вырезанная из серой дымки, стоит фигура. Не человек — скорее тень, силуэт с размытыми очертаниями. — Кто вы? — спрашивает Гарри, но голос звучит глухо, будто сквозь толщу воды. Фигура не отвечает. Вместо этого медленно поднимает руку, указывая на надгробие. — Найди, что скрыто, — шепчет она. — О чём вы? — Гарри чувствует, как внутри поднимается паника. Тень молчит. Медленно отступает, растворяясь в сером мареве. — Вы в опасности, — доносится её голос, уже едва различимый. — Она солгала. Гарри делает шаг вперёд, пытаясь ухватить её, но вместо этого спотыкается и падает на колени перед надгробием. Ладони снова касаются камня, и на этот раз он чувствует… вибрацию. Слабую, но отчётливую. Могила дышит. Он отдёргивает руки, но поздно. Камень под ним начинает трескаться, мох осыпается, а буквы вдруг вспыхивают, озаряя туман бледным светом. Гарри резко вдыхает, чувствуя, как холод проникает в лёгкие. Он пытается подняться, но земля под ним дрожит, будто живое существо. Между трещинами в камне пробивается свет. Не тёплый, как солнце, а холодный, призрачный. Он растекается по поверхности, образуя узор — три линии, пересекающиеся в центре. Треугольник. Внутри него — круг. А в круге — вертикальная линия. Знак Даров Смерти. Гарри отшатывается, но свет уже охватывает его, пронизывает насквозь. — Проснись, — шепчет тень, и на этот раз голос звучит не в голове, а где‑то рядом. — Проснись, Гарри. Он резко открывает глаза. Комната. Знакомая комната в гриффиндорской башне. За окном — рассвет, едва заметный, почти нерешительный. Гарри садится, тяжело дыша. Ладони влажные, сердце колотится так, будто он только что пробежал милю. Сон. Всего лишь сон. Верно? Проводит рукой по лицу, стирая остатки липкого кошмара. И всё ещё чувствует холод могильного камня, слышит шёпот тени. «Найди, что скрыто». Мысли крутятся в голове, как одуревшая карусель. Пытается ухватиться за одну, самую важную, но она ускользает, рассыпается. В груди снова нарастает тревога, смешивается с настойчивым, почти болезненным желанием действовать. Нужно найти могилу. Гарри бегло оглядывает комнату. Мародёры всё ещё спят — их безмятежные лица, почти насмешка. Брошенная вскользь, злая. Будто кто-то намеренно пытается заставить его чувствовать себя ещё более чужим здесь. Лишним. Как раковая опухоль, которую хочется немедленно вырезать. И это чувство настолько сильно, что Гарри даже теряется на секунду. Хмурится, пытаясь ухватиться за первоисточник ощущения. Но в голове что-то глухо щёлкает, и могила Певерелла — навязчивая мысль — вспыхивает вновь. Из замка выбирается почти чудом. Опыт прошлой жизни и немного удачи. Пусть и не жидкой. Панси им бы гордилась, если бы он рассказал ей об этой вылазке. Но он не расскажет. Снова солжёт или отмахнётся. А потом методично будет съедать сам себя за враньё сестре, чувствовать себя отъявленным лицемером. Потому что кто требует честности от человека, пока сам врёт не краснея? Только Гарри. И до чего же странно вдруг понять, что отдаляется отнюдь не Панси, а он сам, — и совсем уж странно, что у него появились вдруг секреты от единственного в этом мире человека, которого Гарри действительно любит и боится потерять. И хотя он знает, что это неправильно, скрывать все эти неприглядные подробности: слова Шляпы, сны и ощущения, — он всё ещё твёрдо верит, что должен защитить свою родственную душу от лишних потрясений и проблем. Но, вопреки всем своим собственным заверениям, ему кажется, что сейчас сама земля разломится у него под ногами пополам, и он полетит в пропасть, вниз, где кипящие котлы и страшные черти. В преисподнюю.***
Гарри аппарирует с глухим хлопком, разрывая тишину рассветного часа. Воздух свистит в ушах, мир сливается в размытую полосу — и вот он уже стоит на краю Годриковой Впадины. Туман здесь гуще, чем во сне. Он стелется по земле, обволакивает ноги, цепляется за мантию холодными пальцами. Вдалеке проступают очертания старых домов — тихих, сонных, с еле живыми огоньками свечей в окнах и тонкими струями дыма над крышами. Ветер носит по улицам обрывки бумаги, шелестит сухими листьями. Гарри идёт, не разбирая дороги. Ботинки тонут в сырой земле. Он знает, куда направляется, был здесь в прошлой жизни. Даже похоронен был… тоже здесь. Ноги сами ведут его сквозь лабиринт узких улочек, мимо заросших садов и покосившихся заборов. Кладбище встречает его тишиной — такой плотной, что кажется, будто воздух здесь затвердел. Каменные надгробия торчат из травы, как зубы древнего чудовища. Некоторые почти скрылись под мхом и плющом, другие стоят прямо, бесстрастно глядя на пришельца выцветшими буквами. Могила Певерелла такая же, как и во сне: холодная, серая и покрыта мхом. Только не пульсирует. Не дышит. Бездушный могильный камень, как и сотни других таких же. Гарри на секунду даже кажется, что всё это была глупая затея: вдруг срываться утром из Хогвартса на чёртово кладбище. Только силы зря потратил и время. Но в рассветной тишине слышится размеренный звук шагов. Тихий, уверенный. Гарри замирает в каком-то странном, предвкушающем оцепенении. Оборачивается не сразу, ждёт, пока человек подойдёт ближе. Палочка привычно ложится в руку секундой позже. Медленно оглядывается. И мир замирает: тянется вязкой слизью и не хочет отпускать на волю. Потому что это скорее кошмарный сон, чем реальность. Потому что среди миллиона людей на всей этой чёртовой планете Гарри умудрился встретить того, кого не хотел видеть ближайшие тысячелетия. На узкой тропинке, оттеняя чёрной мантией золотистые кроны деревьев, стоит человек. И один его внешний вид вызывает в Гарри лавину оглушающих эмоций. Мужчина в небрежно наброшенной мантии — чёрно-зелёной, под ней — тёмный костюм, подчёркивающий мощную фигуру и высокий рост. Выглядит так, словно только что сошёл с обложки журнала: дорогая ткань, безупречный крой, кожаные перчатки и ни единой складки. Гарри узнаёт его сразу. В первую же секунду, как видит лицо: воплощение холодной, почти неземной красоты: тонкие, безупречно вычерченные черты. И глаза — тёмные, глубокие. Он выглядит молодым, моложе, чем должен, но ошеломляюще живым. Без пугающей, восковой змеиной маски, без налёта безумия. Ужасно. Непростительно. Живой. Гарри почти не дышит. В оцепенении наблюдает, как приближается кошмар всей его жизни. В движениях сквозит лёгкая скука, будто в парк пришёл прогуляться, а не на кладбище появился с утра пораньше. Останавливается в пяти шагах от Гарри и склоняет голову набок. Затем, не торопясь, достаёт дорогущую серебряную зажигалку с гравировкой, которую с такого расстояния не разглядеть, и небрежно подкуривает бог весть откуда взявшуюся сигарету. А затем кивает, расслабленно, одобрительно: — …Как интересно. И у Гарри в голове что-то с жутким грохотом распадается. Он вдруг чувствует себя полнейшим идиотом, потому что единственная связная мысль в голове это: «Том Реддл курит». И она кажется до смешного абсурдной.
