Король умер, да здравствует король!| The Rebels!

      В пяти шагах.       Враг его школьной жизни стоит в пяти шагах и держит сигарету, как палочку: расслабленно, вальяжно. Прищуривает свои тёмные, почти чёрные глаза и молчит. Даже не шевелится. Сигаретный дым облизывает его руку, растворяется в складках мантии, но сам он остаётся неподвижен, как выточенная из мрамора статуя. Ни одного движения, ни малейшего звука.       Гарри чувствует, как к горлу подступает тошнота. И тысяча мыслей вихрится в его мозгу, подобно упавшим осенним листьям. Беспорядочно. Бессмысленно. Если бы он мог описать своё состояние, то это было бы что‑то похожее на боль от старой, давно зажившей раны, которую внезапно расковыряли. Раздражение, возмущение и дискомфорт. Вопреки здравому смыслу, нет ни страха, ни гнева.       Что более важно…       «Какого чёрта он тут забыл?»       И в этот момент Реддл делает шаг вперёд, Гарри непроизвольно отшатывается. Сигарета в его тонких, длинных пальцах истлевает до самого фильтра. Только внимания на это мужчина не обращает — просто выбрасывает её в сторону, не меняясь в лице, а потом говорит:       — Как интересно, — низким, глубоким голосом, на удивление сдержанно.       И Гарри теряется окончательно. Он стоит и смотрит, и даже не сразу понимает, почему не двигается, не отвечает, не делает ничего, что должен делать человек, встретивший своего врага, — просто стоит и смотрит. Сравнивает. Потому что что‑то не сходится. Нет, это точно Том Реддл, такой, каким Гарри встретил его в воспоминаниях дневника, но будто взрослее на пару десятков лет, лучше, правильнее — Том Реддл, который никогда не создавал крестражей.       Мысль бьёт высоковольтным разрядом, и Гарри вздрагивает. Делает ещё один шаг назад.       — Студент Хогвартса, — говорит Том, осматривая мантию с эмблемой факультета. — Разве не должен быть ещё в постели?       Гарри с трудом сглатывает, чувствуя, как пересохло в горле. Слова застревают где‑то между сознанием и языком, будто вязкая смола. Он пытается собраться с мыслями, но они разбегаются, словно испуганные мыши.       — Я… — начинает он, но голос звучит хрипло, ненатурально. Гарри прокашливается и пытается снова: — Я не обязан отчитываться перед вами. Я даже не знаю, кто… кто вы.       Реддл чуть приподнимает бровь, и в его глазах вспыхивает нечто неуловимое — то ли интерес, то ли насмешка. Он делает ещё один шаг вперёд, и Гарри снова отступает, невольно прижимаясь спиной к холодной каменной стене кладбища.       И его накрывает паника. Какой‑то иррациональный, животный ужас от осознания, что этот человек снова жив. Снова дышит, снова разговаривает, снова существует. И, несмотря на явное отличие от той, менее человечной версии, он всё ещё остаётся Томом Реддлом.       Тёмным Лордом.       Гарри чувствует, как холодные камни впиваются в спину. Он пытается собраться, найти в себе хоть каплю прежней решимости — той, что вела его сквозь битвы, сквозь тьму, сквозь саму смерть. Но сейчас всё иначе. Перед ним не призрак, не воспоминание, не тень прошлого. Перед ним — живой человек. Слишком живой.       Реддл медленно склоняет голову набок, словно изучает редкую бабочку для своей коллекции.       — Довольно… — произносит он тихо, почти задумчиво. — Любопытно.       Гарри сжимает пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль отрезвляет. Он заставляет себя выпрямиться, хоть стена за спиной и кажется единственным надёжным опорным пунктом в этом шатком мире.       И всё вдруг стихает.       Какая‑то странная мысль щёлкает в мозгу Гарри и замирает. Он оглядывается, словно ищет что‑то, а потом говорит:       — Уж простите, — рассеянно жмёт плечами и кивает куда‑то в сторону. — Мне, в общем, давно пора уже.       И резким движением отшатывается в сторону, наискось от Реддла. Тот замирает, хмурится. Но ничего не говорит, даже не шевелится, словно ему абсолютно плевать, убежит ли его визави или останется здесь для дальнейшей светской беседы. А Гарри уже несётся прочь, не оглядываясь.       Срывается в бег до самой окраины поселения и останавливается, только когда пролетает последний дом. Проводит по лицу рукой, в голове — пустота. Ни мыслей, ни плана. Лишь рябь остаточной паники и ошалевшее от тахикардии сердце. Оглядывается снова — позади лишь очертания домов в рассветном тумане и безмолвная тишина утра. Ни следа Реддла. Ни звука. Ни движения.       «Он не пошёл за мной», — мысленно отмечает Гарри, и от этой мысли на мгновение становится легче. Но облегчение тут же тонет в новом вихре вопросов.       Как он здесь оказался? И главное — что ему нужно?       Гарри ерошит волосы, пытаясь унять дрожь. Пальцы всё ещё помнят ощущение холодных камней кладбища, а в носу стоит запах сигаретного дыма, смешанного с сыростью осени. Он закрывает глаза, делает глубокий вдох, потом ещё один.       И навязчивые мысли, что преследовали Гарри с самого начала учёбы, вспыхивают с новой силой. Такой безудержной, бескомпромиссной, словно каждое лишнее движение — смерть. Они бьются и бьются о черепную коробку. Вызывают острую, почти мучительную боль, схожую с той, какую Гарри испытывал в прошлой жизни, когда Тёмный Лорд залезал в его сознание.       «Вернуться во Францию. Вернуться во Францию. Вернуться во Францию».       На диком повторе, как заезженная пластинка.       Гарри сжимает виски пальцами. В ушах раздаётся скрежет — то ли от силы, с которой он сжимает зубы, то ли в самой голове что‑то отвратительно трещит. В таком состоянии аппарировать — самоубийство. Но Гарри тянет руку к шее и с шумом падает на колени, попутно пытаясь вытащить что‑то из‑под одежды.       Портключ обжигает пальцы — ледяной, словно кусок металла, вынутый из морозильника. Гарри с трудом разжимает кулак, чтобы разглядеть его: тусклый бронзовый медальон с выгравированной лилией. Когда‑то этот артефакт подарил ему Кристиан — «на всякий случай». Вот и настал этот случай. Мир вокруг рассыпается на осколки, и тело скручивает в безжалостном вихре аппарации.       Минуту спустя тёмная фигура, что наблюдала за юным магом у кованых ворот одного из домов, тихо исчезает.       Гарри появляется с грохотом. Почти оглушительным. Филли забавно взвизгивает и тянет свои тонкие руки к хозяину, пытаясь помочь.       — Хозяин Гарретт! Хозяин Гарретт!       Крик домовика режет слух. Прорывается сквозь бесконечный визг в голове и оседает эхом. Гарри вскакивает на ноги и тут же сваливается обратно на пол, напугав бедного эльфа почти до смерти. Перед глазами плывёт, смазывается в абстрактное пятно весь интерьер знакомой гостиной: кожаный диван и синие подушечки, светлые стены, огромные витражные окна в пол. И встревоженное, уставшее лицо Кристиана.       Гарри успевает только облегчённо прошептать:       — Отец.       А затем проваливается в темноту.

***

      К обеду загромыхало. За окном — сплошная тьма. Дождь хлещет по стеклу, будто пытается выбить его.       Том стоит в полумраке кабинета, смотрит в небо. В комнате тихо, лишь изредка раздаётся стук капель о карниз.       Два глухих хлопка. Затем — грохот. Из‑за двери из тёмного дуба показывается человек: тащит за собой бесформенное нечто и беззаботно напевает себе под нос. Чёрная мантия расстёгнута, небрежно накинута на мускулистое тело. Под мантией — промокшая до нитки серая рубашка, плотно облегающая торс.       Долохов швыряет тело к ногам Реддла, присаживается на корточки и с какой‑то странной живостью сообщает:       — Мой Лорд, я выполнил задание.       Том опускает взгляд вниз. Лужа на полу расползается, напитываясь кровью из раны на виске жертвы. Голова некогда аккуратного мужчины теперь свёрнута под неестественным углом.       — Ты, кажется, перестарался, — спокойно произносит Том, не отрывая глаз от трупа. Голос его низкий, ровный. Ни гнева, ни одобрения. Только констатация факта. — Мы могли собрать больше информации, Антонин.       Долохов вытирает окровавленные ладони о мантию, его губы кривятся в ухмылке — дикой, преданной, чуть безумной. Карие глаза горят под копной чёрных волос, мокрых от дождя.       — Лорд, он сопротивлялся. Пришлось его «успокоить».       Том медленно переводит взгляд на Долохова. В полумраке кабинета его глаза кажутся двумя бездонными провалами, в которых тлеет едва уловимый огонь. Он не спешит с ответом — словно взвешивает каждое слово.       — «Успокоить», — повторяет он наконец, и в голосе звучит лёгкая ирония, почти незаметная, но от этого не менее ядовитая. — Ты всегда отличаешься… радикальностью подходов.       Долохов лишь ухмыляется шире, будто похвала — даже в такой форме — льстит ему. Он поднимается, отступает на шаг, оставляя лужу крови растекаться по полированному паркету.       — Рад служить, мой Лорд.       Том делает едва заметное движение кистью, но Долохов мгновенно замирает: вопрос ещё не закрыт.       — Где остальные?       — Разбираются с оставшимися свидетелями.       Том кивает, но в его взгляде по‑прежнему читается нечто неуловимое — не то разочарование, не то холодная оценка. Он снова смотрит на труп, на растекающуюся лужу, на капли, что всё ещё стекают с одежды Долохова.       — Меня интересует не столько чистота операции, сколько её эффективность.       — Я понял, мой Лорд, — Долохов склоняет голову, но в глазах его по‑прежнему горит тот же безумный огонь. — В следующий раз буду… деликатнее.       Том не отвечает. Отворачивается к окну, снова вглядываясь в размытый дождём пейзаж. Молния на мгновение озаряет комнату, высвечивая его профиль — острый, почти скульптурный, лишённый лишних эмоций.       — Найди того, кто передал информацию, — говорит он, не оборачиваясь. — Я хочу знать, откуда у них сведения. И кто ещё в курсе.       — Будет сделано, — Долохов делает шаг назад, но замирает в дверях. — А что насчёт… вашего утреннего дела? Удачно?       Том медленно оборачивается. В его глазах вспыхивает что‑то холодное, почти хищное.       — Дело…       Долохов молчит, ожидая продолжения, но Том больше не говорит ни слова.       «Юноша с кладбища…»       Испуганный мышонок. В изумрудных глазах стояла такая отчаянная паника, что Том даже растерялся на мгновение. Неужели он наводит такой ужас одним своим существованием даже сейчас, ничего ещё не предприняв в открытую? Ни одна газета мира не раскрыла его личность как Тёмного Лорда — лишь догадки, нелепые домыслы, слухи и пересуды.       Никто не знает ни состава Пожирателей, ни его самого в лицо. Так почему же этот мальчишка так страшно перепугался? Не ожидал увидеть взрослого? Делал что‑то незаконное? На кладбище?       В голове вспыхивают обрывки недавнего сна: могила Певерелла, бесформенная тень, вещающая о безграничной силе, и странное чувство, будто собственное тело не принадлежит Тому. Он ведь поэтому с утра пораньше сорвался в Годрикову Впадину. Только из‑за этого сна, словно что‑то звало его туда, тянуло неведомой силой. Никогда не поддававшийся подобным суевериям, вдруг вскочил с постели и помчался на старое, забытое миром кладбище. Нелепость и только.       А там — перепуганный кролик с зелёными, как сотни Непростительных, глазами.       Нелепость и только.       Реддл медленно проводит кончиком пальца по раме окна, оставляя едва заметный влажный след.       Долохов всё ещё ждёт в дверях, но Том не обращает на него внимания.       — Ты свободен, Долохов, — наконец произносит Реддл, не оборачиваясь. — Не забудь убрать за собой.       — Вас понял.       Том остаётся один в полумраке кабинета. Дождь за окном не стихает — монотонный, безжалостный. Он снова смотрит на пейзаж, размытый до неузнаваемости, но видит не мокрые деревья и не серую дорогу, а зелёные глаза, полные паники.       «Юноша…»       Это слово крутится в голове, как заевшая пластинка. Реддл медленно отходит от окна, садится в кресло у камина. Огонь ещё не зажжён, но Том не чувствует холода.       В дверь тихо стучат. Том не оборачивается.       — Войдите.       На пороге появляется Беллатриса Лестрейндж. Её глаза горят фанатичным огнём, губы растянуты в улыбке — слишком широкой, слишком безумной.       — Мой Лорд, — она склоняется в почтительном поклоне, но в её движениях нет покорности — только предвкушение. — Вы звали?       Том медленно поворачивается к ней. В его взгляде — ни тепла, ни раздражения. Только холодный расчёт.       — Беллатриса, — произносит он ровным голосом. — Мне нужно, чтобы ты провела небольшое расследование.       Она выпрямляется, её глаза вспыхивают ещё ярче.       — Всё, что угодно, мой Лорд.       — Найди мне всё, что можно, о студенте Хогвартса. Гриффиндорец. Чёрные волосы, худой, бледный, яркие зелёные глаза.       Беллатриса замирает на мгновение, затем её улыбка становится ещё шире.       — Зелёные глаза? Вы имеете в виду… де Ла Мар?

***

      Просыпаться тяжело. В виски с каждым ударом сердца будто вбивают иглы. И каждое движение, каждый вдох вызывают мучительную боль. Гарри с трудом разлепляет веки. В глазах — мутная пелена, в ушах — глухой звон, будто кто‑то бьёт в огромный колокол прямо у него в голове. Он пытается приподняться, но тело не слушается: кажется, каждая кость, каждый сустав налились свинцовой тяжестью.       — Лежи, — раздаётся рядом спокойный, но усталый голос Кристиана. — Ты ещё не восстановился.       Гарри хочет что‑то сказать, но вместо слов из горла вырывается лишь хриплый стон. Он снова закрывает глаза, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. В памяти — обрывки: кладбище, Реддл, сигаретный дым, ледяной портключ, оглушительный хлопок аппарации…       — Что… — наконец выдавливает он, с трудом размыкая губы. — Что со мной?       Кристиан наклоняется ближе. Его лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами — кажется измученным. Он проводит рукой по волосам Гарри, мягко, по‑отцовски.       — Ты едва не разорвал себя при аппарации. Перегрузка. Магический шок. Ещё пара секунд — и ты бы не выжил.       Гарри пытается осмыслить сказанное, но мысли вязнут в густом тумане. Он снова приоткрывает глаза, фокусируясь на лице Кристиана.       — Сколько… сколько я был в отключке?       — Почти сутки.       Гарри резко вдыхает, и боль в висках вспыхивает с новой силой.       — Сутки, — тупо повторяет, сжимая край одеяла. И тут же вскидывается весь, игнорируя собственное состояние. В голове вдруг вспыхивают глаза: в точно таком же оттенке, как и у него. — Панси!       Но Кристиан сжимает его плечо, а потом говорит:       — Успокойся, лежи, тебе пока лучше не двигаться, — мягко гладит взъерошенные чёрные волосы сына.       Говорит:       — Я написал твоей сестре ещё вчера. Она знает, что ты здесь.       В его глазах — смесь любви и отчаяния, и Гарри теряется. Хмурится. Пытается приподняться с постели вопреки уговорам отца. В голове всё ещё плывёт, мешается. Он чувствует какой‑то подвох в состоянии Кристиана, но не может ухватиться за мысль, лишь тупо разглядывает уставший профиль мужчины.       Кристиан сидит возле его кровати в кресле, обтянутом грязно‑синим бархатом. Ряды пузатых колб выстроены на прикроватной тумбочке. Десятки различных зелий. Гарри даже думать боится, сколько в него влили. И, судя по всему, ни одного Кристиан так и не принял. Его уставшее лицо сливается по цвету с комнатой Гарри.       Гарри пытается сфокусировать взгляд на колбах, но очертания размываются. В горле — ком, в голове — вязкая пустота.       — Почему… — голос звучит хрипло, едва слышно, — почему ты не отдыхал?       Кристиан слабо улыбается, но в этой улыбке нет ни капли облегчения.       — Не смог.       Гарри хочет возразить, сказать, что уже взрослый, что не нужно так переживать, но слова застревают в горле. Вместо этого он просто смотрит на отца — на каждую морщинку, на тени под глазами, на едва заметную дрожь в руках. И понимает: Кристиан не просто устал. Он измучен.       — Ты… — Гарри с трудом сглатывает, — ты ведь даже не ел нормально?       Кристиан хочет отмахнуться, но Гарри успевает поймать его руку. Пальцы холодные, почти ледяные.       — Я в порядке, — повторяет Кристиан. — Главное, что ты жив.       В комнате повисает тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов в углу. Гарри закрывает глаза, пытаясь собраться с мыслями. Но вместо ясности — новый всплеск паники, когда Кристиан задаёт вопрос, на который отвечать совершенно не хочется:       — Что произошло, Гарри?       А Гарри и сказать‑то нечего. Как объяснить всю эту странную историю? Что сказать?       «Извини, отец, я увидел сон, сбежал из школы и отправился на кладбище, где встретился с давним врагом, которого убил в прошлой жизни? Ах да, я не твой сын и вообще душа из другого измерения».       Гарри поджимает губы и молчит. Долго молчит. Кристиан молчит тоже, не торопит. Лишь обеспокоенно разглядывает бледное лицо сына.       — Это… немного сложно объяснить, — говорит Гарри спустя некоторое время. Лгать ему не хочется, скрывать — тоже. В конце концов, Кристиан действительно стал для него отцом. Таким, о котором он мечтал всегда: добрым, заботливым, сильным. Настоящей опорой. И соврать ему сейчас — всё равно что предать.       Но правда безумна.       Гарри сглатывает вставший в горле ком.       — Я видел сон, — продолжает он, с трудом выталкивая слова. — Могила Певерелла. Тень, которая говорила что‑то. Проснулся с ощущением, что должен туда пойти. На кладбище…       И прежде чем он успевает закончить рассказ, Кристиан бледнеет и вскакивает с кресла. В зелёных глазах — неприкрытая паника. Гарри запинается в словах и замолкает, в ужасе уставившись на мужчину. Тот не говорит ни слова, лишь стоит, чуть пошатываясь. Несколько долгих минут Гарри ждёт, что Кристиан заговорит, объяснит свою реакцию, но отец лишь размыкает пересохшие губы и говорит:       — Отдыхай, я зайду чуть позже, — хрипло, тяжело. — Филли присмотрит за тобой.       И уходит, даже не обернувшись.       Гарри остаётся один в комнате, погружённый в тягостное недоумение. Тиканье часов звучит теперь как‑то особенно громко, отсчитывая секунды его растерянности. Он смотрит на закрывшуюся дверь, пытаясь осознать, почему слова о могиле Певерелла так резко изменили состояние Кристиана.       «Что‑то не так…».       Гарри медленно опускает взгляд на свои руки. Пальцы всё ещё слегка дрожат, кожа кажется бледной, почти прозрачной. Он пытается вспомнить детали сна, но они ускользают, оставляя лишь ощущение ледяной тревоги и смутный образ тени.       — Хозяин Гарретт, — раздаётся тихий голос Филли. Эльф появляется у кровати, сжимая в руках конверт. — Вам письмо от хозяйки.       Гарри медленно переводит взгляд на Филли. Эльф стоит, чуть склонив голову, сжимая в тонких пальцах конверт.       — От Панси? — хрипло спрашивает Гарри, протягивая руку.       Филли кивает, осторожно вкладывает конверт в ладонь хозяина и тут же исчезает. Бумага прохладная, почти ледяная на ощупь. Гарри ломает печать — лёгкий треск звучит в тишине комнаты пронзительно громко.       Гарри вздрагивает от резкого звука.       — Гарри Джеймс Поттер! — разносится по комнате пронзительный, полный ярости голос сестры. Видимо, она чертовски зла, раз назвала его старым именем. — Ты совсем сдурел?! Исчезаешь из школы, не предупредив, заставляешь всех метаться в поисках! Я уже думала, что найду тебя мёртвым в канаве! Ты хоть понимаешь, какой хаос устроил?! Мне пришлось тащиться к полоумному любителю лимонных долек, чтобы узнать, где ты, драклы тебя дери! А ты знаешь, как я это ненавижу!       Гарри невольно морщится. Даже в кричалке чувствуется её испепеляющий взгляд.       — Я знаю, что ты сейчас во Франции, чёртов придурок! И когда доберусь до тебя, придушу собственными руками, — продолжает Панси. — Передать не могу, как я зла на тебя!       Пауза. Гарри почти слышит, как сестра переводит дыхание, прежде чем добавить тише, но не менее твёрдо:       — Люблю тебя, идиот. Поправляйся. И не смей больше пугать меня. До встречи!       Голос затихает, и конверт в руках Гарри медленно превращается в горстку серебристых искр, растворяясь в воздухе. В комнате снова тишина — только тиканье часов и его тяжёлое, болезненное дыхание.       Волна облегчения и вины смешивается с остаточной болью в висках. Панси — его якорь, его огонь, что всегда вытаскивал из темноты. Но сейчас её голос лишь усиливает чувство одиночества. Напоминает о хаосе, который он оставил позади собой собственной ложью.       Дверь тихо скрипит, и Филли мелькает в проёме, неся поднос с чаем и лёгким бульоном — запах куриного бульона распространяется по комнате. Гарри заставляет себя съесть несколько ложек. Эльф суетится вокруг, поправляет одеяло, но Гарри отмахивается, бормоча что‑то вроде «Спасибо, Филли», «Не нужно» и «Всё в порядке».       Часы тикают, отсчитывая минуты. День за окном растворяется в спокойном сумраке вечера. Гарри закрывает глаза, пытаясь уснуть, но сон ускользает. Вместо этого перед глазами встаёт образ Реддла — спокойный, неподвижный, с сигаретой в руке.       Проходит час или два — Гарри теряет счёт времени в полудрёме.       Панси врывается в комнату ураганом «Катрина», сносит даже подсвечник на комоде у дверей. Чёрные волосы растрёпаны, мантия висит криво — явно надета наспех.       Необузданная, яркая. В глазах — смесь гнева и облегчения. И Гарри задыхается снова, только теперь уже от стыда и страха.       — Ты идиот! — выкрикивает она, прежде чем броситься к нему на кровать. — Идиот безмозглый!       И в голосе столько задушенных эмоций, что Гарри на мгновение кажется, что сестра вот‑вот расплачется. Панси пахнет озоном и лавандой — запахом после грозы.       — Извини, — хрипло шепчет он. И это всё, на что способен. В нём бушует иррациональная неловкость.       Панси замирает и долго молчит. Хочет сказать что‑то колкое, но лишь поджимает губы — и в изумрудных глазах буря. Она ждёт ответов. Ждёт, когда Гарри объяснит всё, распишет по минутам пережитое, но Гарри не произносит ни слова. Сжимает край одеяла и дышит через раз.       Как же так угораздило вляпаться? Ещё томным французским летом Гарри задался вопросом: почему он теперь такой? Импульсивный, нерациональный, даже глупый в какой‑то степени. Где его сорок лет прежней жизни? Куда они делись? Только ответа так и не нашёл: прошлое вдруг смазалось, растерялось, померкло, как старая фотография. В какой‑то момент он не смог вспомнить, какого цвета были глаза Гермионы, — и пришёл в ужас. И теперешний его поступок, его трусливое бегство — закономерны. Даже, скорее, очевидны до ужаса. Он теперь семнадцатилетний подросток, и этим всё сказано. Этот мир забирал своё и отвергал «чужое». И, как назло, «Гарри Поттер» и его жизненный опыт, его воспоминания и эмоции были тем самым «чужим».       Гарри надеется, что мир не будет слишком беспощаден к его прошлой личности, пока прячет голову в песок, как страус, когда Панси смотрит на него таким испытывающим взглядом.       И говорит, тяжело выдохнув:       — Я жду объяснений.       Пауза.       — Ну?       — Панси… — вздрагивает, хмурится. Слова в голове не складываются в предложения, лишь клочки да обрывки. Ни одной осмысленной фразы. Он долго молчит, а потом говорит: — Я соврал тебе тогда. После распределения…       И рассказывает обо всём: о Шляпе, о снах, о тревогах и, наконец, о Томе Реддле. Тяжёлый осенний вечер теряет свои краски, погружается во мрак. А они так и сидят в темноте плечом к плечу. Гарри чувствует запах лаванды и оглушающее облегчение.       — Ты злишься? — нарушает тишину, слегка прижимается к плечу сестры. — Поппи?       Панси не отвечает. Поворачивается к нему и притягивает в объятия.       — Гарри, я могу понять, почему ты ничего не говорил мне, — резко, исступлённо. — Но я так злюсь, ты не представляешь. Злюсь на собственную бесполезность, бессилие. Ничем не помогла, когда ты нуждался в этом. Только добавила проблем. Но ты напрасно считаешь меня слабачкой, Гарри.       — Я никогда не считал тебя слабачкой и уж тем более бесполезной, — возражает он, хватая сестру за руку. — Я просто хотел оградить тебя от всего этого.       Панси отстраняется, смотрит ему в глаза — в её взгляде смешиваются боль, гнев и отчаянная решимость.       — Оградить? — её голос сыпется и дрожит. — Ты хоть помнишь, что мы семья, Гарри? Семья! И когда ты прячешься, молчишь, бежишь — ты не защищаешь меня. Ты рвёшь нас на части.       Гарри опускает взгляд, пальцы сжимают край одеяла. Он хочет что‑то сказать, оправдаться, но слова застревают в горле.       — Я… — наконец выдавливает он, — боялся, что втяну тебя в то, чего даже сам не понимаю.       Панси резко встаёт, подходит к окну. Обхватывает себя руками, словно пытается удержать внутри бурю эмоций.       — Ты думаешь, мне легче от того, что ты мучаешься в одиночку? — её голос звучит тише, почти шёпотом.       Она оборачивается, и в её радужках — искры изумрудного цвета.       — Мы ведь одно целое…       Гарри закрывает глаза.       — Прости, — шепчет он. — Я просто… не знал, как сказать. Как объяснить то, что сам не понимаю.       Панси возвращается к кровати, садится рядом. Её рука находит его ладонь, сжимает крепко, до боли.       — Хорошо, что рассказал, — расслабляется, откидываясь на кровать поперёк его ног. Долго молчит, а потом выдаёт чуть насмешливо: — Иначе пришлось бы пытать.       Гарри фыркает. Подгибает ноги, чтобы сестре удобнее было лежать.       — А ты смогла бы?       — Ещё как.       — Ну, конечно.       — Ну, конечно.       Так и лежат. Панси — поперёк кровати, сложив руки на груди. Гарри — упираясь спиной в изголовье кровати и поджав ноги. В полной темноте.       Мечтает раствориться в этом мгновении. В этой бархатной осенней ночи, полной умиротворения. Но Панси подскакивает с кровати, упираясь локтями в матрас, и мрачно спрашивает:       — Что будем делать дальше?       Рушит все воздушные замки одним предложением. Гарри вздыхает, морщится.              — Я не хочу ничего делать, — шепчет он.       Панси берёт его за руку, сжимает пальцы.       — Знаю. Но теперь у нас нет выбора, милый.       — Реддл выглядел иначе, — вдруг вспоминает Гарри. — Не как в воспоминаниях Дамблдора. Более… человечный, что ли.       — Другая его версия?       — Другая или нет, но, похоже, он всё ещё Тёмный Лорд, — отрезает Гарри.       Панси медленно отпускает его руку, садится прямо. В темноте её лицо — бледное пятно, но Гарри чувствует, как она напряжённо думает.       — Было бы неплохо узнать, какого чёрта он там забыл…       — А если он ищет то же, что и я? — Гарри резко открывает глаза. — Тот сон… могила Певерелла. Что, если это не случайность?       Панси поворачивается. В её изумрудных глазах — удивление и испуг.       — Тогда нам придётся идти туда снова.       — Нет, — Гарри резко садится. — Я не хочу, чтобы ты…       — Хватит, — перебивает она. — Это даже не обсуждается.       Он молчит. Слова застревают в горле. Потому что знает: она не отступится. Упрямая, как стадо баранов.       — Хорошо, — наконец выдыхает он. — Но сначала нужно поговорить с Кристианом. Он что‑то знает. Видела бы ты его лицо.       Панси кивает.       — Завтра. Сегодня ты ещё слишком слаб.       — Я в порядке.       — Ты едва не разорвал себя при аппарации, Гарри. Это не «в порядке».       Он хочет возразить, но усталость накатывает волной, смывая последние остатки сопротивления. Глаза закрываются сами.       — Спи, — шепчет Панси, накрывая его одеялом. — Я буду рядом.       И он поддаётся. Проваливается в сон, где нет ни Реддла, ни могил, ни вопросов без ответов. Только тишина.

***

      Утро встречает его бледным, почти ледяным светом, рисует на полу неровные прямоугольники. Гарри открывает глаза. Тишина в комнате густая, почти осязаемая.       У окна, в старом кресле с потёртой обивкой, сидит Панси. Она погружена в книгу, её пальцы легко скользят по страницам. Когда Гарри шевелится, она поднимает голову. Взгляд — тёплый, внимательный. На лице расцветает улыбка.       — Проснулся? — её тихий голос будто боится что‑то разрушить.       — Давно не спишь? — спрашивает он, и собственный голос кажется чужим — хриплый, заржавевший.       — Достаточно, — откладывает книгу на подлокотник и встаёт. — Как ты?       — Лучше, — пусто, неубедительно.       Панси прищуривается. В её глазах — недоверие, но она молчит. Не давит. Не настаивает.       — Кристиан внизу. Он ждёт нас, — произносит она, и в тоне сквозит что‑то неуловимое — тревога? ожидание?       Гарри садится. Мышцы протестуют, каждый сустав будто скован невидимыми цепями. Но он должен. Должен встать. Должен узнать правду.       — Пойдём.       Кристиан сидит в столовой за столом. Перед ним — чашка остывшего чая, от которой уже не поднимается пар, и стопка пергаментов, исчерканных торопливыми строками. Лицо — маска усталости. Глаза ввалились, под ними тёмные круги, словно он провёл ночь в бою, а не в постели.       — Мы хотели поговорить, — начинает Гарри.       Кристиан поднимает взгляд. Долго смотрит на него, потом переводит глаза на Панси. В его взгляде — что‑то невысказанное, тяжёлое. Наконец он кивает.       — Да. Но сначала — завтрак.       — Отец…       — Гарри, — его голос звучит спокойно, почти ласково, но в нём чувствуется непреклонность. — Ты едва выжил. И если хочешь получить ответы, тебе нужно восстановить силы.       Панси толкает его локтем — лёгкий, почти игривый удар.       — Давай, садись и ешь.       Гарри сдаётся. Берёт ложку, подносит к тарелке. Еда кажется безвкусной, будто пыль на языке. Но он заставляет себя проглотить несколько ложек, чувствуя, как каждый кусок опускается в желудок камнем.       Когда тарелка пустеет, Кристиан откладывает перо, складывает руки на столе. Его пальцы — тонкие, с едва заметными морщинами — переплетаются, образуя прочный замок.       — Прежде всего, — голос мужчины вздрагивает. Гарри хмурится, предчувствуя неладное. — Независимо от того, что я скажу далее, моё отношение к вам останется неизменным.       И замолкает. Смотрит на Гарри так, что тот вдруг сразу всё понимает — ещё до того, как Кристиан произносит это. Его будто ледяной водой окатывают; он вскидывается весь, с противным скрежетом отъезжая на стуле.       Панси недоумённо склоняет голову и сверлит Гарри осуждающим взглядом.       До неё ещё не дошло. Она говорит:       — Что с тобой такое?       Гарри отшатывается, не отрывая взгляда от Кристиана. Сглатывает ком в горле, облизывает пересохшие губы.       И медленно, чётко произносит:       — Панси… Он знает, что мы не его дети.