Король умер, да здравствует король!| The Rebels!

      У Панси лицо белее первого снега, а в глазах — нечто непередаваемое: убийственная смесь из ужаса, непонимания и шока. Она сидит напряжённая и отрешённая, с каждой секундой бледнеет всё больше. На мгновение в комнате повисает оглушительная тишина.       — Что?.. — шепчет она, переводя взгляд с Гарри на Кристиана. — О чём ты говоришь?       Кристиан даже не двигается. Пальцы по‑прежнему сцеплены в крепкий замок, но Гарри видит, как они дрожат.       — Он знает, — повторяет Гарри, и в голосе — горькая уверенность. — Только… как давно?       Гарри не сводит глаз с «отца» и ждёт, когда тот заговорит. Кристиан медленно разжимает руки, проводит ладонью по лицу — таким усталым жестом, что кажется, будто на его плечах вес всего мира. В тёмно‑зелёной радужке — смесь боли и смирения.       — Всегда, — произносит он тихо, почти беззвучно. — Я всегда это знал.       Панси вскакивает, её стул с грохотом падает на пол. Гарри смотрит на своего «отца», и его будто парализует, покрывает холодной испариной. Он не может ничего сказать.       — Нет, — неверяще шепчет Панси, отступает на шаг назад и закрывает лицо руками. — Нет.       Её маленькая фигурка вся сжимается, сворачивается в тревожный комочек. Гарри хочется подойти и обнять её так крепко, чтобы затрещали кости, но он стоит, оглушённый внезапной вестью, а к ногам будто привязаны бетонные плиты. Он лишь бросает короткие взгляды на сестру, на её прекрасный, нечеловечески бледный профиль. В горле всё разом пересохло, а сердце колотится так, что в голове у Гарри лишь одна мысль: если не двигаться, может, оно успокоится. Он разжимает пересохшие губы и озвучивает вопрос, ответ на который, возможно, убьёт их всех:       — Почему тогда… почему ты принял нас?       Кристиан закрывает глаза. Когда открывает их снова, Гарри едва не задыхается от хлынувшего на него горя.       — Потому что такова была моя плата за ошибки. За мой эгоизм, за мою самонадеянность. Моё искупление… В том, чтобы принять последствия своих поступков. Я принял вас, потому что это было единственное, что я мог сделать.       Кристиан откидывается на спинку стула, словно его силы иссякают с каждым словом. Голос дрожит.       — Я был глупцом, ослеплённым жаждой величия, — продолжает он, глядя в пустоту между ними. — Селин… моя жена… умерла из‑за меня. Из‑за одного из тех проклятых экспериментов, что я проводил, когда был молод. — Лицо его искажается и застывает. — Мне было столько же, сколько вам сейчас. Восемнадцать. Когда я встретил его… Геллерта…       Гарри ошеломлённо выдыхает. Его будто обухом огрели.       — Геллерта?.. Гриндевальда?!       Кристиан в ответ только горько усмехается, уставившись в обеденный стол.       — В то время я искал наставника, учителя, с которым смогу осуществить свои «смелые» идеи. И нашёл. Он искал союзников… «Ради общего блага», — так он всегда говорил. «Небольшому количеству людей придётся пострадать… ради… общего… блага». И я повторял вслед за ним. Мы были одержимы Дарами Смерти, верили, что они принесут небывалое величие тому, кто соберёт их вместе. — Он прикрывает на миг свои тёмно‑зелёные глаза. — В конце концов я осуществил свою «мечту»: проводил так много экспериментов, ритуалов, что в какой‑то момент сбился со счёту. И это не всегда были… гуманные методы. Это было самое «грязное» и «кровавое» время моей жизни. Тогда‑то и появилась Селин… — На губах мужчины вспыхивает печальная улыбка и тут же исчезает.       — Я не знал, что способен любить кого‑то так сильно, — продолжает Кристиан, и голос его звучит едва слышно. — Жизнерадостная, искренняя. Селин не знала о моих экспериментах, не подозревала, что я уже погряз в этой бездне. Она видела во мне только юношу, влюблённого в звёзды и древние заклинания. И я… я позволил ей так думать. Потому что боялся потерять её.       Он замолкает, сжимая пальцами край стола.       — Однажды она нашла мои записи. Те самые, где я описывал ритуалы, расчёты, результаты… — Он сглатывает ком в горле и тяжело вздыхает. — Она плакала. Кричала. Говорила, что я сошёл с ума, что это не я. А я… я оправдывался. Говорил, что всё это — во имя науки, во имя величия. Во имя общего блага.       Короткая усмешка срывается с губ, и в тёмно‑зелёных, как кроны многолетних елей, глазах вспыхивает нечеловеческая боль. Гарри теряется в мыслях и словах, вовсе хочет закрыть уши руками и не слушать дальше, потому что видеть этого человека таким… сломанным — так страшно, так неправильно. Он плетётся на одеревеневших ногах к застывшей в немой истерике Панси и почти насильно усаживает её на маленькую софу в углу столовой. А сам тяжело опускается на стоящий рядом стул. В голове — вакуум. Панси дрожит, словно лист на осеннем ветру. Её пальцы впиваются в подлокотники софы, но взгляд по‑прежнему прикован к Кристиану — будто боится упустить хоть миг его исповеди, будто от этого зависит её жизнь.       Кристиан продолжает, голос звучит глухо:       — Она умоляла меня остановиться. Говорила, что это уничтожит меня, что я уже не тот человек, которого она полюбила. Но я… я был слеп. Убедил себя, что она просто не понимает величия замысла. Что её страх — лишь следствие незнания.       Он проводит рукой по лицу, словно стирая невидимую пелену.       — На следующий день… она пробралась в мою лабораторию… когда я проводил опасный эксперимент, — шепчет Кристиан, и в этом шёпоте слышится бездна отчаяния. — И он, как на зло, шёл не очень удачно. Когда я заметил Селин… было уже поздно. Защитные амулеты спасли меня, но… не её. Моя ошибка стоила ей жизни. Мой жизненный выбор уничтожил человека, что был мне дороже всего.       Гарри чувствует, как внутри всё обрывается. Слова Кристиана падают в тишину, и каждое отдаётся в висках глухим эхом.       Панси издаёт тихий, надломленный всхлип. Её пальцы, вцепившиеся в подлокотники, дрожат так сильно, что кажется, будто вот‑вот сломаются. Она открывает рот, хочет что‑то сказать, но слова застревают в горле. В её глазах — ужас, смешанный с отчаянием.       Кристиан продолжает, голос его звучит всё тише:       — Смерть забрала её, а мне оставила только память и бесконечное «если бы». Если бы я остановился раньше. Если бы послушал её. Если бы просто… любил её больше, чем свои амбиции. Я пытался всё исправить. Заклинания, зелья, даже самые тёмные ритуалы — я перепробовал всё. И она явилась ко мне. Спустя три года после смерти Селин. Я думал, что тронулся умом. Но она предложила немыслимое: пообещала вернуть мою жену в обмен на маленькую услугу.       Он опускает голову, и на мгновение кажется, что он вот‑вот рухнет под тяжестью собственных слов. Гарри сжимает челюсти до боли и в голове всё держит мысль: «Это какой‑то бред». Крутит её снова и снова, пока слова не превращаются в кашу, в бессмысленный набор отрывистых мыслеобразов. Потому что догадка, маячащая где‑то на самом дне его существа, так сильно выбивает из колеи, что Гарри даже кажется всё это какой‑то несмешной, очевидно дурацкой шуткой. Он встряхивает головой, пытаясь избавиться от дурного предчувствия. Ободряюще бьёт себя по груди и всё поглядывает на Панси, пытается передать ей взглядом: «Всё хорошо. Всё хорошо».       Но Кристиан поднимает голову, одним быстрым, нервным движением проводит рукой по лицу — в который раз за этот разговор — и говорит уставшим, бесцветным голосом, но от каждого слова у Гарри мурашки по телу волокутся целым табуном:       — Я согласился. Боже, конечно, я согласился, ведь любил жену больше жизни! Она вернула мне Селин. Воскресила из мёртвых. Но дала лишь несколько лет… Жалкие пять лет! — Он роняет голову на согнутые в локтях руки и сокрушённо смеётся. — Теперь это кажется бессмысленным… Впрочем…       И замолкает снова. На долю секунды Гарри кажется, что «отец» больше не заговорит, но тот, словно встрепенувшись, принимается рассказывать дальше.       — Я понятия не имел, что всё так произойдёт… Через год после воскрешения жены родились Гарретт и Полин. Это и было её условием. Я должен был пожертвовать жизнями своих детей ради жены. Должен был думать, что это её благословение, но всё это оказалось ложью. Обманом. Искусно расставленной ловушкой, в которую я угодил. Она с самого начала намеревалась уничтожить меня за самоуправство. Она была в ярости из‑за моих поступков в прошлом, из‑за моих экспериментов, попыток вернуть жену к жизни — и решила наказать таким изощрённым способом. И ей удалось. Я потерял жену окончательно через четыре года после рождения детей, а дети… дети всегда принадлежали ей. Никогда не разговаривали со мной, узнавали только Селин, никогда ни о чём не просили, ничего не требовали — ни истерик, ни смеха, ни радости. Как куклы, без души…       Голос срывается, утихает. Панси уже не плачет, уставившись в пустоту бессмысленным взглядом. Механически перебирает пальцами подол мягкой флисовой юбки и молчит. Гарри разлепляет пересохшие губы и медленно выдыхает. В голове — хаос размером с Вселенную и отсутствие хоть одного рационального звена в вихре мыслей. Маячит сигнальным огнём лишь одна мысль — и та приносит почти ощутимую боль в районе сердца, а потом срывается с губ неосторожными словами:       — То есть ты каждый день, на протяжении семнадцати лет, жил, видел собственных детей — и никогда не слышал их голоса?       Кристиан в ответ лишь горько улыбается краешком губ. Будто это само собой разумеющееся. Будто так и надо. А у Гарри так сильно сжимается сердце, что даже вдохнуть больно. Каково это — жить бок о бок с собственными детьми и никогда не обнять их? Не услышать их голос, не слышать их смех, не видеть улыбки? Каково это — жить семнадцать лет бок о бок с постоянным напоминанием о собственной ошибке?       Гарри поднимается с трудом. Лёгкая слабость после вчерашнего истощения и сегодняшнее потрясение на мгновение чуть не сбивают с ног. Но он упрямо плетётся к Кристиану и молча сжимает его плечо. Слышит, как следом, громко шаркая ногами, подходит Панси и со всего размаху бросается отцу в объятия, едва не опрокидывая стул, на котором он сидит. Слышит её сдавленный, захлёбывающийся плач. И медленно опускается рядом.       Так и сидят. В странных объятиях, где каждый, по сути, друг другу никто. Только отчего‑то именно в этот момент они чувствуют себя самой настоящей семьёй. Момент почти щемящего умиротворения. Хрупкая нежность. Кристиан долго молчит, неловко прижимая к себе тонкую фигуру Панси. А потом говорит:       — Мне жаль, что скрыл всё это от вас. Когда вы появились… я понял сразу. Головой я понимал, что не имею права скрывать от вас правду, не имел права не предупредить вас о сущности Смерти, но не смог ничего сделать. Промолчал. Этот шанс… погрузиться в иллюзию семейного счастья был слишком притягательным. Простите меня.       Панси машет головой, всё ещё цепляется за одежду Кристиана и даже головы не поднимает. Гарри знает, о чём она думает, поэтому говорит:       — Тебе не стоит извиняться.       Задумчиво сверлит взглядом вихри волос сестры. И говорит:       — Наверное, нам стоило тоже что‑то сказать… Но мы молчали. Мы ей поверили и отпустили ситуацию…       Замолкает, хмурится. Странная мысль мелькает в голове и исчезает без следа. Гарри кажется, что он что‑то упускает из виду и никак не может понять, что именно. Кристиан мягко гладит Панси по голове и тихо произносит с осторожным любопытством:       — Вы… настоящие… брат и сестра?       Такой внезапный вопрос выбивает Гарри из колеи на долю секунды. Отвлечение от темы действует отрезвляюще. Он легко улыбается, и прежде чем успевает ответить, Панси вскидывает голову. Её лицо красное от слёз, изумрудные глаза почти светятся. Она громко шмыгает носом и выдаёт:       — Ещё чего! Да я его в школе терпеть не могла!       Гарри невольно хмыкает, глядя на сестру. Её внезапная вспышка кажется слегка комичной на фоне только что пережитого потрясения.       — Да уж, — кивает он, — в Хогвартсе мы друг друга на дух не переносили. Она и её друзья вечно цеплялись к нам из‑за всякой мелочи, а мы… ну, отвечали тем же.       Панси фыркает, вытирает слёзы рукавом и с вызовом смотрит на Гарри.       — Потому что ты был невыносимым! Вечно лез куда не надо, вечно пытался всех спасти. Чёртов святоша!       Гарри поднимает брови, но в глазах его уже пляшут смешинки.       — А ты была… — он на мгновение задумывается, подбирая слова, — просто кошмаром. Таскалась за белобрысым хорьком и вечно в рот ему заглядывала.       Панси открывает рот, чтобы возразить, но вдруг замирает. На лице её мелькает что‑то вроде смущения, а потом — неожиданное понимание. Она медленно опускает руку, которой только что собиралась ткнуть Гарри в плечо.       — Мы… — шепчет она, — мы ведь правда были такими.       Кристиан наблюдает за ними, и в его взгляде — странное сочетание боли и нежности. Он осторожно отстраняет Панси, чтобы видеть их обоих, и тихо спрашивает:       — Но как же тогда… вы оказались вместе?       Гарри переглядывается с Панси. В этот момент между ними словно пробегает незримая искра. И тысяча воспоминаний лавиной обрушивается на них: все пьянки и спонтанные путешествия, все страшные тайны и сокровенные мысли, тренировки в Аврорате, бесчисленные ссоры — целая жизнь со взлётами и падениями, которую не уместить в пару фраз. Гарри размыкает губы, пытаясь сказать хоть что‑то, но Панси опережает его:       — Череда случайностей, — и снова утыкается Кристиану куда‑то в грудь. Тот вздыхает и говорит:       — Только не в этот раз, к сожалению.       — Что это значит? — спрашивает Панси, снова поднимая голову.       Кристиан смотрит Гарри в глаза.       — Смерть солгала нам, Панси, — медленно произносит Гарри. Поднимается на ноги и усаживается на стул. — С самого начала она не собиралась давать нам никакого шанса. Наше возрождение, спокойная жизнь — всё фикция, пыль в глаза. Я не знаю её мотивов, не могу пока понять, но сделала она это определённо не из добрых побуждений. И я даже не представляю, что нам теперь делать.       Кристиан закрывает глаза. Его голос почти не слышен:       — Она никогда никому не давала шансов.       Панси вздрагивает.       — Но тогда… зачем она вообще сделала это? Зачем возвращать нас, уже умерших, если собиралась уничтожить?       Гарри тяжело вздыхает и чувствует, как внутри что‑то натянуто до предела.       — Возможно, — говорит он, — мы ей нужны не для того, чтобы просто умереть.       Кристиан трёт переносицу, пытаясь снять усталость.       — Возможно, — произносит едва слышно, — она играет с вами. Как кот с мышью. Даёт надежду, чтобы потом вырвать её из рук в самый неподходящий момент.       Панси сжимает кулаки:       — Значит, мы просто игрушки? Куклы на ниточках, которыми она управляет по своему капризу?       Гарри задумчиво смотрит в окно. В голове роятся мысли, обрывки воспоминаний, догадки — всё сливается в хаотичный вихрь.       — Не думаю, что всё так просто, — говорит он, поворачиваясь к остальным. — Смерть не стала бы тратить силы на бессмысленную игру. Должна быть какая‑то цель, которую мы пока не видим.       Кристиан кивает, его пальцы нервно постукивают по подлокотнику кресла.       — В её действиях всегда есть расчёт.       Панси вскакивает, трясёт руками в сдерживаемой ярости и принимается ходить кругами.       — И что теперь? Будем сидеть и гадать, что у неё на уме? Ждать, пока она нанесёт следующий удар? Да как вообще можно противостоять самой Смерти?! Мы даже не знаем, где её искать. Она везде и нигде одновременно.       Гарри поднимается следом, хватает сестру за руки и тянет к софе в углу столовой.       — Пока это всё, что мы можем сделать — просто ждать.       В столовой повисает тревожная тишина. Кристиан задумчиво разглядывает обеденный стол, нервно барабаня пальцами по подлокотникам стула. Панси вжимает голову в плечи и разглядывает пол с видом утопленника. А когда поднимает взгляд, Гарри едва не задыхается от эмоций в её изумрудных радужках. Поджимает губы и произносит шёпотом:       — Что нам теперь делать?       И как тогда в совятне, тем сентябрьским утром, в её глазах искрит безумство отчаявшегося. Ни грамма ярости, ни толики злости, что были мгновение назад. Когда разбиваются розовые очки стёклами внутрь — это всегда больно. Поэтому Гарри не хотел рассказывать ей о словах Шляпы, о сне, о собственных переживаниях. Потому что, несмотря на репутацию закоренелого аврора, на образ циничной суки, Панси оставалась и остаётся девочкой, которая отчаянно нуждалась в любви. И эта её слабость, это её почти навязчивое желание обрести «семейное тепло», которое ей так и не удалось получить в родной семье, превратилось в веру, в самообман — хрупкую, но красивую иллюзию о жизни, которой у неё не было.       Гарри молчит. В груди — клокочущая пустота. Мир вдруг схлопывается до этой, залитой янтарным отсветом свечей, столовой. А за её пределами — ничего. И будто бы так и надо.       Кристиан сидит с закрытыми глазами, уронив голову на согнутые в локтях руки. И тоже молчит. Только Панси сверлит то одного, то другого своими невероятно зелёными глазами и ждёт ответов. Ждёт, что хоть кто‑то из них скажет, что делать дальше. А потом подскакивает на ноги и бросает нервно:       — Мне нужно проветриться, — поджимает губы; каждое движение выдаёт едва сдерживаемую истерику. Гарри поднимает руку, но сестра ускользает прежде, чем он успевает дотянуться до неё. — Увидимся!       И исчезает. Хлопает дверью так, что вздрагивают даже окна. Кристиан поднимает голову:       — Она приняла это легче, чем я предполагал.       — По большей части она сильный человек… — замолкает, трёт уставшие глаза и поднимается с софы. Некоторое время разглядывает закрывшуюся дверь, а потом говорит: — Но сейчас ей нужно время. Всё это… слишком.       Повисает тишина, растекаясь по высокому, светлому потолку. Гарри смотрит в окно и считает опавшие листья на зеленоватом газоне. Они скачут, вертятся, подгоняемые осенним ветром, и исчезают где‑то среди зарослей и кустов. Взмывают к небу, слегка касаясь солнца, и медленно оседают вниз. И так по кругу: вверх — вниз, вверх — вниз.       Вверх — вниз.