Мекломеда

      Когда Питер ушёл в свою комнату готовиться ко сну, Энтони, не скрываясь, выдохнул от облегчения. За те несколько часов, что прошли после церемонии, он порядком устал возиться с ребёнком. Мальчик был чрезвычайно робок и молчалив, но Энтони чувствовал себя ужасно неловко, хоть и старался не показывать этого. Питер, по всей видимости, чувствовал себя так же, поэтому был рад скрыться за дверьми своей комнаты.       Ради воспитанника Энтони король приказал соединить покои капитана с соседними покоями. Так Энтони мог быстро попасть в комнаты мальчика. Спальню для Питера оформили в нейтральных цветах, обустроив всем необходимым для ребёнка на первое время. Далее это будет обязанностью Энтони — заботиться и обеспечивать своего воспитанника. От всего этого у капитана, героя войны, голова шла кругом.       Решив обдумать тактику поведения с воспитанником и распланировать следующий день, Энтони направился в свой кабинет. Но, только открыв дверь, встретился с возмущённым Дрейком.       — Энтони, — главный инспектор встал при виде вошедшего друга и нахмурил тонкие светлые брови.       Капитан невозмутимо кивнул ему и пошёл налить чай.       — Ты ничего не хочешь объяснить? — теряя терпение, рыкнул Дрейк.       — А должен? — бесстрастно спросил в ответ Энтони. — Тебе налить чай?       — Ты объявил своим воспитанником кадета, кандидатуру которого нельзя было даже рассматривать, а теперь спрашиваешь, налить ли мне чай?! — взвился Дрейк. — Энтони, от твоего выбора зависит будущее нашей Империи, а ты!..       — А я прекрасно об этом знаю, — бесстрастно оборвал речь друга капитан. — Я выбрал своего приемника, как того и хотел Император. Не понимаю, чем ты не доволен.       — Ты серьёзно? — Дрейк заметался по кабинету, пока Энтони с вселенским спокойствием наблюдал за ним, сидя в любимом кресле. — Паркер только-только поступил в Академию, он далёк от армии, далёк от высшего света. Он всего-навсего крестьянский мальчишка! Он не умеет ничего из того, что требует от него звание твоего воспитанника.       — Значит, научится, — невозмутимо ответил Энтони, хотя внутри обмирал от понимания, сколь многому он должен научить мальчика. — Император обещал, что примет любое моё решение. Я выбрал Питера. Неужели ты противишься воли Его Величества?       Дрейк перестал мельтешить перед глазами и пришибленно посмотрел на друга. Наверное, внутри он понимал, что ничего не изменит, но не мог не высказать своё мнение.       — Почему ты выбрал именно его? — спустя несколько минут молчания обречённо спросил он.       Энтони ответил не сразу. Облекать свои глубинные мысли в слова было для него непривычно.       — В твоей Академии учатся действительно талантливые кадеты. Кто-то хорош в фехтовании, кто-то в рукопашном бою, кто-то ещё в чём-то. Но все они привыкли полагаться на грубую силу и своё высокое положение в обществе. Но владеть Аскалоном — это не рубить врагов направо и налево и хвастаться легендарным оружием… — Энтони замялся, и Дрейк понял, что это как-то связано с тем, как у него появился легендарный клинок. — Мне показалось, что Питер больше остальных подходит стать моим приемником, — заключил мужчина, — мне больше нечего тебе сказать.       Дрейк кивнул и послал другу виноватую улыбку.       — Думаю, я понял. Прости, что накричал на тебя в начале.       Энтони мотнул головой, и главный инспектор Военной Академии понял, что тот простил его вспышку гнева. Оставив друга отдыхать, Дрейк удалился к себе. А Энтони, допив чай, бесшумными шагами прошёл в спальню Питера. Мальчик лежал, закутавшись в одеяло, и, как и предполагал капитан, усиленно делал вид, что крепко спит.       Энтони должен был поговорить с ним: неизвестно, сколько из их разговора с Дрейком услышал Питер и какие выводы при этом сделал. Но внутренних сил на ещё один разговор не было, и мужчина решил оставить пока всё как есть. Если будет необходимо, он обязательно поговорит с мальчиком, но не сегодня. Торжественная помпезная церемония и разговор с Дрейком, потребовавший высказать сокровенные мысли, вымотали его.

***

      Энтони ненавидел людей, излишне влезающих в чужую личную жизнь. Выбор приемника Аскалона взбудоражил всю Империю и, как показалось капитану, лишил большинство людей рассудка. Куда бы ни пошли они с Питером, за ними постоянно следовали пристальные любопытные взгляды и раздражающие до зубовного скрежета перешёптывания.       Но если Энтони, выросший в высшем свете, умел не обращать на это внимания, то Питер переносил повышенный интерес к себе крайне тяжело.       Рано утром, когда большинство предпочитало ещё нежиться в постелях, Энтони будил Питера, и они шли на тренировочное поле. Но даже несмотря на такой ранний час, за ними всё равно наблюдали. Слуги, гвардейцы, охраняющие дворец, садовники… Все они подмечали каждый шаг Императорского капитана и его воспитанника. Энтони пару раз слышал, как кто-то из них довольно громким вызывающим шёпотом высказывал своё мнение по поводу неуклюжести Питера. Мальчик тоже наверняка слышал эти комментарии, и оттого весь съёживался каждый раз, когда выходил из своей комнаты.       Всё это мешало их занятиям. Как Энтони ни пытался, Питер был слишком зажат, чтобы выполнять упражнения. Занятия науками и этикетом проходили чуть лучше, но лишь потому, что в это время они с Энтони оставались наедине в их покоях. Питер постоянно боялся ошибиться, и капитану приходилось вытаскивать из него ответы на учебные вопросы чуть ли не клещами. Поговорить о подслушанным разговоре с Дрейком по той же причине не представлялось возможным.       Совместные обеды и ужины с Императорской семьёй и вовсе оборачивались провалом: после первого раза, когда Питер излишне переволновался, перепутал столовые приборы и пролил на себя сок, мальчик отказывался есть за общим столом. Энтони каждый раз надеялся, что Питер всё же пересилит себя, но ребёнок продолжал молчаливо сидеть за столом и взглядом, в котором читалось искреннее желание поскорее уйти отсюда, гипнотизировал пустую тарелку перед собой. Энтони приказывал слугам после трапез приносить еду в их личные покои и с горечью вперемешку с нарастающим отчаянием наблюдал, как его воспитанник с жадностью набрасывается на еду, безошибочно подбирая столовые приборы.       Спустя полторы недели такой жизни Энтони начал сомневаться в правильности своего решения взять себе приемника. У него не было братьев и сестёр, он никогда не имел дел с детьми (лишь иногда проводил время с принцем, который обожал своего дядю), да и сам по себе капитан был замкнутым, нелюдимым человеком с не самым приятным характером. Вряд ли такой человек мог воспитывать ребёнка.       Всё это Энтони высказал императрице, отчаявшись разобраться в сложившейся ситуации самостоятельно.       — Ты рассказывал, что Питер ещё в Академии показался тебе робким ребёнком, — напомнила капитану императрица.       — Да, но сейчас он стал похож на живую куклу! — Энтони мерил широкими шагами кабинет Её Величества так стремительно, что Элис — кошка императрицы — еле успела убраться у него из-под ног и обиженно забралась на колени хозяйки. — Он настолько зажат, что мне порой кажется, будто он сделан из фарфора. А слова я вообще вытаскиваю из него силком!       — Он боится, Энтони, — мягко указала ему императрица, — всё это не похоже на ту обстановку, в которой он рос. Ни Академия, ни дворец даже отдалённо не напоминают ему дом. К тому же однокашники, насколько я поняла, приняли его не очень-то радушно, — Её Величество огорчённо покачала головой. — А потом, когда он только начал привыкать к атмосфере Академии, ты назвал его своим приемником, и на бедного ребёнка обратила внимание вся Империя.       — И что мне делать? — беспомощно спросил Энтони, наконец остановившись посередине кабинета.       Элис недовольно на него фыркнула.       Энтони никогда бы не позволил увидеть себя таким уязвлённым кому-то, кто не являлся его семьёй. Но император с императрицей были членами его семьи, за которых капитан без сожаления мог отдать свою жизнь. И именно поэтому он упорно водил Питера на трапезы с императорской четой: Энтони неумело хотел показать ему, что мальчик тоже стал членом их семьи.       — Покажи ему, что он может тебе доверять, — ответила императрица, — что в этом «страшном» месте он не один.       Энтони вышел из кабинета Её Величества крайне задумчивым и решил немного пройтись по дворцу, чтобы привести мысли в порядок. Наверное, это было высшим промыслом, потому что, пойди он к себе в покои коротким путём, ни за что бы не услышал злой окрик:       — Дрянной мальчишка!       И отчётливый звук пощёчины.       Сообразив, что детей слуг сюда не пускали, а кроме Питера и наследного принца других детей в этой части дворца быть не может, Энтони рванул на звук. На принца не посмел бы кричать даже последний самоубийца, а вот на его Питера…       Посреди коридора среди множества стеклянных осколков над щуплым мальчиком возвышался один из именитых дворян — граф Роанье. Энтони припомнил, что тот очень настойчиво расхваливал своего сына, когда стало известно, что капитан собирается выбрать себе приемника. Но эта мысль не была сейчас первостепенной, и мужчина отмахнулся от неё, инстинктивно загораживая Питера собой.       — Как Вы посмели, граф? — низко рыкнул он.       Глядя на робкого, зашуганного Питера, у капитана от беспомощности опускались руки, а граф посмел ударить его мальчика.       — Он налетел на меня и к тому же разбил графин, — брезгливо ответил граф, всем своим видом показывая, что абсолютно не считает себя виноватым. — Этот никчёмный мальчишка даже за всю жизнь не сможет оплатить мой испорченный камзол, а позволяет себе бегать по…       — Прикусите язык, пока Вам его не отрезал палач.       Граф с щелчком закрыл рот и отшатнулся от не на шутку разозлённого капитана.       — А теперь запомните раз и навсегда: этот, как Вы выразились, «никчёмный мальчишка» – мой воспитанник и к тому же будущий владелец Аскалона и правая рука следующего императора. Так что, посмеете ли Вы, граф, ещё раз оскорбить этого ребёнка или отдадите положенные ему почести и попросите прощение за принесённое Вами оскорбление?       На графа было жалко смотреть: он то зеленел, то покрывался крупными красными пятнами; глаза его бешено бегали, а грудь тяжело вздымалась, словно ему было трудно дышать. Поклониться мальчишке, сыну обычного крестьянина? Это был настоящий позор! И тем не менее, графу не оставалось другого выбора. Мальчишка слишком разозлил его своей неуклюжестью, что он на секунду забыл, кто стоит за этим ребёнком. Сделав идеальный поклон и сказав несколько дежурных фраз, граф развернулся и постарался как можно быстрее убраться отсюда — яростный взгляд этого ненормального капитана буквально прожигал в его спине дыру.       Энтони сделал глубокий вдох и попытался взять себя в руки. Ярость медленно сходила на нет, и мужчина почувствовал, что маленькие пальчики намертво вцепились в подол его камзола. Медленно развернувшись, капитан присел перед Питером и попытался как можно дружелюбнее улыбнуться. Он надеялся, что вместо этого у него не вышел пугающий оскал, который бы окончательно лишил чувств бедного ребёнка.       — Всё в порядке, Питер. – И, не зная, что ещё сказать в такой ситуации, добавил: — Прости, что меня не было рядом.       Мальчик вскинул на него большие глаза и тихим, срывающимся голосом протараторил:       — Вы не виноваты, Ваша Светлость! Это лишь моя вина, я был слишком неуклюж!       Энтони осмелился дотронуться кончиками пальцев до красной после удара щеки Питера. Ребёнок вздрогнул и вопросительно уставился на него, но – о чудо! – не отстранился. Мужчина предельно осторожно погладил его щёку, наблюдая, как Питер шумно выдыхает через нос. У Энтони всегда были холодные руки, и мужчина надеялся, что хоть немного сможет уменьшить боль мальчика таким способом.       — Зачем ты вышел из покоев? — спросил капитан, стараясь, чтобы в его голосе не проскользнул упрёк.       Мальчик съёжился и виновато втянул голову в плечи, но от прохладной ладони не отодвинулся. Энтони невольно задумался, как много этот ребёнок получил за свою жизнь ласки: вряд ли бы у вдовы, которой нужно было прокормить кучу детей, хватало времени и сил на это.       — В ку-кувшине з-закончилась в-вода, — заикаясь, всё же ответил Питер. — Я хот-тел сходить на к-кухню.       — Почему ты не позвал слуг? — спросил Энтони и провёл большим пальцем под глазом мальчика, привлекая его внимание и побуждая дать ответ.       Но по одному только взгляду Питера было видно, что он не считал себя в праве использовать слуг для своих нужд.       — Понятно, — заключил капитан, внутренне боясь сделать сейчас что-то не так: за эти полторы недели Питер впервые был так открыт с ним. — Тогда пойдём на кухню, нальём воды и возьмём что-нибудь перекусить.       Питер удивлённо вскинул голову, не понимая, почему такой человек, как капитан, герой войны и родственник императора, так спокойно намеревался идти с ним на кухню. Но Энтони уже поднялся и, мягко взяв его за руку, направился в нужное им крыло дворца.