Поворот, мать его

Все значимые дни кажутся обычными днями, пока ты их проживаешь.

– Мх, – Итачи то ли просыпается от своего стона, то ли стонет, едва проснувшись. Так и так первым делом чувствует ноющее плечо и не чувствует свою затёкшую руку. Мягко сжимает пальцы у Кушины на талии, и она нехотя от него отворачивается, позволяя освободить плечо, на котором лежала. Парень зевает, повернувшись на спину. Вытягивается, чем-то хрустит, мурашками с головы до пят покрывается от того, как кайфово мышцам стало от смены положения. Пальцы ритмично сжимает, пока кровообращение к ним возвращается. Вчера он сразу после работы приехал к Узумаки с псом и вещами, не намереваясь уезжать до самого воскресенья. Ну, либо пока она сама его под дождь не выставит. Потому что жить дальше с этой дистанцией невыносимо, а излечить её сможет только чистосердечная беседа. Кушина не хотела её совершенно, но, сходив на ночную смену в четверг, а потом на дневную в пятницу, вернулась настолько убитой, что от приготовленного омегой ужина прямо на пороге кухни и расплакалась. Они говорили. Много, эмоционально, откровенно. Сначала за ужином, потом в её спальне. Всё из-под кожи выцарапали, даже старый похороненный конфликт о метках Яхико. Каждую обиду обглодали, каждую недосказанность перемололи. Уснули в обнимку часам к двум ночи, обнулившись и совершенно вымотавшись. Поэтому субботнее утро показалось чудесным. Даже с пронизанной болью рукой, ноющим плечом и красными глазами. На часах пол девятого. Так-то можно поспать и подольше, но Данго, вероятно, хочет гулять, а Учиха вновь в настроении чем-нибудь всех накормить. Поэтому поднимается, не тревожа Кушину. Проходит в ванную быстро, успев умыться буквально за минуту до того, как это же поплёлся делать Наруто. – Доброе утро, – хрипло тянет блондин. Передвигается с прикрытыми глазами буквально наощупь. – Доброе, – улыбается, будучи учтиво пропущенным в коридор, – ты чего так рано? – Тренировка, – протягивает, прильнув к косяку. – В десять сегодня. Или около, – попытался приподнять ладонь в воздухе, но забил на жест где-то посередине. – Я приготовлю что-нибудь к завтраку. – Мм, – блаженное мурчание, ставшее сладким зевком. Путь к сердцу этого парня действительно лежит через желудок, причём путь простой – альфа всеядный. Первый этаж пахнет свежесваренным кофе, и нейтральными феромонами младшего брата. Итачи дышит полной грудью и успокаивается, хотя куда ему дальше? Этим утром всё так. – Вот ты где, – подмечает виляющего хвостом пса, устроившегося в мягкой лежанке под лестницей. Данго вытягивается удобно, улыбаясь всем своим видом, но выползать с нагретого места не спешит. – Погулял и поел, – подтверждает Саске догадки, как раз поднимаясь из-за стола к моменту, когда омега на кухню проходит. – Я думал, вы только к обеду встанете. – Кушина к обеду и встанет. Ни одного выходного же себе на этой неделе не взяла, – хмыкает, проходя к холодильнику. – Чья бы мычала. Сам ночи напролёт скучным гонкам генерируешь просмотры. – Они не скучные. – Будь они интересными, ты бы не переписывался параллельно со мной, – приводит отличный аргумент. – Что за глупости, – хмурится. – Я всегда рад переписываться с тобой. – Ха, – действительно издаёт звучный смешок, такой живой, что не возмутишься, даже если мелочь спорит с тобой. – Так уж и всегда, Итачи? – Что с тобой? – так и замер перед открытым холодильником. Альфа безразлично ведёт плечом, мол, не знает, о чём этот вопрос. Но к нему, вообще-то, даже присматриваться не обязательно. Пять отличий на этой картинке найдёт даже слепой. Они ведь не визуальные. – С ума сойти, – тянет мысль следом за собственной улыбкой, – ты действительно в него по уши. – Мм, самый главный романтик семьи снова активировался со своей романтической хуйнёй, – смакует фразу с насмешкой, – хороший знак, полагаю, – взгляд тоже, вроде, насмешливый, но как, простите, это заметить, когда он натурально горит? Он весь будто проснулся. Успешно перезапустил какой-то из своих драйверов, и всего лишь за какие-то шестнадцать лет. – Так, давай сегодня без слёз, – цокает, – и так глаза красные. – Слёзы? – усмехается, смаргивая свой восторг. – По кому? По тебе? Глупый маленький брат, – бурчит показательно, усмиряя разливающееся повсюду счастье, но оно всё равно цепляет феромонами помещение. Саске в ответ отпускает что-то тёплое, снисходительное и покровительственное. Нейтрально так это делает, совсем без давления. Удивительная смесь. Омега видел её кроме брата лишь в одном альфе. А может это лишь одна из очередных параллелей, сводящих абсолютно все мысли к одному человеку в последнее время. Мелкий галантно молчит, но наблюдает за братом с улыбкой. И омега допускает, что у него тоже что-нибудь такое есть на лице, что видно абсолютно всем, кроме него самого. От этого готовка не получается ловкой. Но в скором времени рис всё же поставлен вариться рядышком с мисо, овощи нарезаны, а тамагояки можно сворачивать тихонько по мере приготовления, и у Итачи появляется свободная рука, в которую тут же вкладывают чашку горячего кофе. От аромата сводит всё вплоть до самой души, а первый глоток… Неожиданный. Горький. Терпкий. Наглый. – Сегодня у тебя в картах такой, – заверяет Саске, подметив сбитый с толку взгляд. Итачи, впрочем, продолжает пялиться в чашку. В картах, да? А можно спросить, когда они перестанут уже одна за другой показывать Намикадзе? Как-то, знаете, проще отпускать человека, когда вы в разных странах, а ты, предположим, сбежал в MIT. Когда самые любимые люди само имя его не переносят, отпускать тебя к нему ни за что не хотят, обнимают в аэропорту так, будто ты из мёртвых восстал, когда от него возвращаешься. Там как бы сама вселенная намекает, что вам не по пути. А теперь она что? Обиделась, что её десять лет слали на хуй? За другую команду решила вписаться? Как-то совсем не смешно. Омега переворачивает тамагояки, пока тот не подгорел, отодвигает его на край прямоугольной сковородки и где-то между смазыванием тефлона растительным маслом и новым глотком чёрного несладкого решает, что все эти намёки ему ни по чём. Решает решительно, да. Этот день ему ничто и никто не испортит.

***

– Будь добр, Наруто, голову из одного места достань, – просит тренер. Это всё не впервые. И, увы, совершенно напрасно. Всем здесь известно, что Узумаки на протяжении тренировки фокус не обретает. Пришёл без него – уйдёт без него, и никакой мотивирующий спич не поможет соображалке включиться. Даже Учиха, вероятно, не сможет активировать в нём человека разумного, да он как бы и не собирается. С усмешкой наблюдает за каждым поцелуем с рингом. Пресыщается кайфом от захватывающих боёв, в которых его парнем, на секундочку, беспощадно пол вытирают. – Хватит, – цокает тренер, задолбавшись на это смотреть, – возьми перерыв. Парень еле ноги волочит, поднимаясь по трибунам на третий уровень, чтобы упасть рядышком со своим альфой. – «С» в твоих инициалах не от «Саске», – хмыкает чужой насмешливости, – а от «садист». – От того, что ты поканючишь, сострадание во мне не проснётся, – заверил, закидывая руку на спинку занятого блондином стула, – мы это уже проходили. – Нахуй мне твоё сострадание, – упирается кроссовкой в стоящее уровнем ниже сидение, – когда ты так мило заводишься от собственной невъебенности. – Не от собственной, – качает головой, – а Рок Ли. – Ой не пизди, – протягивает медово, адресуя брюнету насмешливый взгляд уже со своей стороны. Ладонь на колено укладывает, ведёт медленно по внутренней стороне бедра. Ноги чуть дёргаются, но не смыкаются. – Ты прекрасно понимаешь, какая картинка у меня стоит на повторе так чётко, что я за ней ни единого пинка не могу заблокировать. – Он быстро пинает, – ведёт головой, издеваясь уже не так уверенно. В глаза вон даже не смотрит. – Я быстрее уворачиваюсь, – напоминает, лишь ребром руки задевая чей-то соблазнительный стояк, не смея трогать его откровеннее в помещении, полном людей. – Но у моего мальчика стоит, и это всё, о чём я могу сейчас думать, – улыбается, наблюдая за движением острого кадыка. – Ты о пристойном в принципе думаешь редко. – Это так, – соглашается. – Но сегодня я эту эстафету, пожалуй, тебе передам, – чуть понижает свой голос, сжимая пальцами крепкую ногу. – Этим вечером мы повторим всё, что было вчера, – Учиха глаза прикрывает, балуя блондина видом на свои порозовевшие скулы. – И, когда снова будешь скулить, чтобы я вставил тебе без резинки, я, может быть, уговорюсь. Или нет, – усмехается, – может, ты поэтому так дрожишь от моего языка, что тебе хочется в себя что-то покрепче? Я собираюсь проверить. Действительно собирается. До сих пор перебирает в памяти прошлую ночь. Как спокойно Саске дал стянуть со своих бёдер полотенце, в параллель запирая дверь за собой. Как он весь покрылся мурашками, становясь коленями на постель, как покорно прогибался в спине, как крепко за одеяло держался, когда Узумаки толкался в него языком. Малыш совсем не дышал, стараясь быть очень тихим. А Наруто откровенно издевался над ним, удерживая на пороге оргазма. Ему реально доставляло изучать это крепкое тело, оставлять на бледных ягодицах синяки от зубов, сжимать напряжённый член, проникать в это роскошное тело пальцами и языком, никуда не торопясь. Узумаки до утра был готов слушать это задушенное дыхание и чувствовать дрожь в каждой клеточке изнывающего от ощущений тела, но Учиха добил его фразой «возьми меня, блять, я прошу». Прошептал её тихо, кусая свои губы и заодно одеяло, чтобы не превысить допустимый уровень децибел, но у возбуждённого до боли Наруто это эхом, блять, в голове прокатилось. Брать свою любовь он, впрочем, не стал. Чудом помнил о выдвинутом правиле: если дома не одни, то громким, диким, неприличным сексом заниматься нельзя. Но пальцами отымел очень жёстко. А потом сам несколько раз кончил Учихе в рот, пытаясь скинуть с себя хоть сколько-то градусов. Но, как видите, не преуспел в этом до сих пор. Зациклился на потрясающе горячих кадрах, какие не увидишь и в дорогом порно. Всей душой желал повторить и насладиться своим мальчиком целиком. Ведь он становится очаровательно кротким в такие моменты. А на утро даже феечкой порхает по кухне, отсвечивая чудесным настроением. – Смотри не спусти прямо здесь, пока я укладываю Ли на лопатки, – посоветовал через смешок, когда тренер маякнул возвращаться. Даже не обернулся, спускаясь обратно в зал. И так прекрасно знал, каким взглядом его сейчас сверлят. Учиха Саске чертовски горячо закипает, если дестабилизировать его морально. Не спускает тебе с рук ничего, пока настроение не будет исправлено. Глазами так остро пронзает, наблюдает за тобой, словно хищник, создавая иллюзию, что сам тебя в раздевалке при первой же возможности отдерёт. Но вообще-то хочет совершенно обратного, и к моменту, когда это случится, успеет достаточно себя накрутить, чтобы плавиться в твоих пальцах, как масло. В этот раз Наруто действительно красиво выигрывает. Безоговорочно, к слову. Не потому, что достал голову из мест отдалённых и тёмных, а потому, что у Саске в эту самую секунду очень жёстко стоит на него. И это воодушевляет до неприличных масштабов. – Хорошо поработали, – улыбается устало, протягивая Ли свою руку. Тот принимает, морщится от чего-то, поднимаясь в вертикаль, расправляет плечи, сводя вместе лопатки и делая круг головой. – Я уверен, что это не честно, – хмыкает добродушно, поднимая на Саске свой взгляд. Улыбается тут же. – Боже, он так на тебя смотрит, даже мне не по себе, – усмехается. – Тебе и должно быть не по себе, я его, вообще-то, ревную по жёсткому, а он много раз упоминал, что ты ему нравишься, так что давай очаровательно улыбаться куда-нибудь в сторону Гаары, хм-кей? – не на полном серьёзе угрожает, разумеется. – Вау, прямо нравлюсь? – находит в себе ехидство, которого в лапочке Ли отродясь не водилось. – Я тебя по голове, что ли, слишком сильно ударил? – уточняет, взметнув тёмные брови. – Ревновать его – это я понимаю. Ревновать ко мне очень глупо, поверь. А Гаару сюда не вплетай, это запрещённый приём. – Да я знаю, – выдыхает страдальчески, роняя голову ему на плечо. Мокрая от пота футболка неприятно липнет ко лбу, но это второстепенное. – Прости. Но, – вскидывает голову обратно вместе с указательным пальцем, – ревновать к тебе не глупо совсем, ты охрененный, вообще-то. – Теперь, однозначно, не по себе. – Свободны, – оглашает сенсей, – все, кроме тебя, тощета, – цокает на одного из новичков, совершенно гася луч надежды в его невинных глазах. – Бедняга, – вздыхает Наруто, проникаясь чужим положением как никто другой, ведь когда-то, ещё до перехода в альфу, он тоже был тощим, угловатым мальчишкой, которого гоняли до потери сознания. Ему не просто так теперь можно взять перерыв и собрать мысли в кучу, когда хуёво дерётся. Он это право выслужил собственной кровью. – «Бедняга» через год будет нами ринг вытирать одновременно, – предсказывает Ли добродушно, уверенно кивая своему заключению. – Одновременно? – усмехается. – Брось, мы же не варвары. И я предпочту подождать, пока он устанет калечить тебя, прежде чем самому с ним встречаться. – Хей, – смеётся в ответ, лениво попадая кулаком блондину в плечо. – Нет уж, бросим монетку. В раздевалки все плетутся в полуовощном состоянии. Из них всегда по выходным выжимают чуть больше, чем в будни. Да они в выходные и сами больше выкладываются. Поспавши и отдохнувши святое дело помахать кулаками и пятками. Горячий душ плавит окончательно, и конечности становятся ну такиими тяжёлыми, что коридор кажется бесконечным и непреодолимым. На улице ливень с ледяным ветром, спортивки хоть и тёплые, но не защищают совсем. Парень ёжится, прячет нос в горло куртки, им же льнёт к плечу стоящего перед лестницей Саске. – Прошу, скажи, что не хочешь выйти под этот дождь, – содрогается от самой мысли. – Не выйду. Ты же за мной потащишься, – чуть голову запрокидывает, трогая лоб Наруто затылком. И так натуральная ледышка, так этот ублюдок ещё и тяготеет к пыткам холодной водой. Хотя настоящей пыткой для него будет горячая. – Подвезти? Наруто льнёт к брюнету щекой, чуть повернувшись. Лицезреет такого же полумёртвого, распаренного душем Ли, который тоже, так-то, любитель романтично побегать под такую погоду, но под ледяной ветреный аккомпанемент это как-то не очень. – Пожалуй, – протягивает, взвешивая свои опции, – если это не слишком заморочно. – Не заморочнее, чем ловить пневмонию, – хмыкает. Наруто не ревнует. Не ревнует. Они всегда общались тепло. Слишком тепло… – Если на лбу напишу, что мне нравятся омеги, это же не поможет тебе смотреть на меня попроще? – поддевает Ли добродушно, улыбаясь блондину глазами и всей своей аурой. – Когда он решит, что ты ошибаешься по поводу своих предпочтений, тебе точно ничто не поможет, – вбрасывает Саске нейтрально. – Нарывайся дальше, малыш, – вздыхает Узумаки, – это же всегда хорошо заканчивается. – Не я сижу по лестницам и асфальтам в депрессивных приходах, – напоминает, дёргая плечом, чтобы от него отлепились. – Пошли. У подножия лестницы их уже ждёт белая хонда. Итачи подъехал к ним максимально близко, так что через пару секунд все уже сидели в тёплом салоне, наполненном чудесным омежьим настроением. И склоки как-то сами умолкли. – Извините за беспокойство, – учтиво мурлычет Ли, пристёгиваясь рядом с Наруто. – Что ты, – улыбается Итачи на развороте. Он весь воздушный сегодня. В таком тёмно-сером свитере, закрывающем пальцы, настолько мягком на вид, что трудно не протянуть руку и не поймать пальцами ткань. – У тебя есть планы сегодня? – Нет, – отвечает он робко и с небольшим опозданием. Весь как-то смутился под взглядом омеги. Будто в первый раз его видит. – Поехали с нами? – предлагает открыто. – Мы делаем набэ. Домой я потом отвезу. Альфа набрал в лёгкие воздуха для ответа, но так ничего и не вымолвил по итогу. Бедняга. С ним такое бывает, порой, в особенности рядышком с милыми и очаровательными. – Он поедет, – отвечает за него Наруто, потому что как бы… Да думать-то не о чем. Они голодные в край, до сих пор замёрзшие, сегодня суббота, а Итачи так чудесно пахнет, что отказать ему сейчас сможет только бета и терминатор. Первым делом заехали в магазин. Двух выжатых оставили плавиться в машине со включенным обогревом сидений, а Саске ушёл вместе с братом. Тогда Наруто и посчитал уместным спросить: – Ты чего? – Он такой красивый, – шепчет, будто мысль постыдная, от души впечатывается лицом в свои ладони. – Я не умею разговаривать с омегами. На самом деле, очень даже умеет. Но не со всеми. – Чувак, ты с шести лет его знаешь, – напоминает в надежде, что это как-то поможет. – Мне от этого легче должно, что ли, стать? – в душе не ебёт. – Типа да, – усмехается. – Ли, вы знакомы. Разговаривали уже, и ты помнил слова. – Ты уже у меня отстучался сегодня четырежды, хочешь на пятый? – изогнул вопросительно бровь. Надо же, как с репертуаром играет. Острил бы так перед Гаарой, многотонный ледник, может, куда-нибудь сдвинулся бы. – Это было бы страшно, – кивнул, – если бы не вот это доброе лицо, – обвёл его по контуру пальцем, сорвав у альфы смешок. – И вообще, тебе не кажется странным бояться маленьких и безобидных, если ты мне хребет можешь сломать? – Им-то не могу, – резонирует. – С девушками у меня ещё хуже. Они же со мной класса до восьмого из принципа никогда не общались. – Да, со мной тоже, – хмыкает, вспоминая свои допереходные времена. Печально, но факт: когда ты худощавый пацан с улыбкой на тридцать два и характером, который ни в один класс не помещается, от тебя шарахаются, как от чумы, потому что ты чудик. А когда ты высокий альфа со всеми теми же самыми заёбами, то ты, почему-то, охуенно крутой. Природа крайне коварна. – Но, если и так привык, что не нравишься, не похуй ли, как вести себя. – Так, если не нравлюсь, и похуй, – смеётся. – В ужас бросает от тех, кому нравлюсь. И от тех, кто нравится мне, – задумывается. – Откуда мне было знать, что такие социальные навыки мне пригодятся когда-нибудь? – Бери пример с Саске. Познай уровень своей охуенности и будь высокомерным душнилой. – С таким талантом можно только родиться. – Что ж… – ловит своего душнилу взглядом, пока тот выходит под дождь с двумя пакетами. – Да, с этим не поспоришь, – хохочет, пока бедный Итачи пытается поймать мелкого под зонт, но с учётом того, что тот выше гораздо, а шаг у него шире в два раза, удержать Саске под зонтом у него не получается. – Отличный пример того, как охотно няшки бегают за всякими ебланами. – Ты бегаешь за этим ебланом, – вбрасывает немаловажный факт. – Так а я о чём? – улыбается ехидно. Хлопок багажника качнул автомобиль, и практически сразу же в салон вернулись два промокших Учихи в одном из тех настроений, которые Наруто особенно любил. – Скотина, – ворчит омега, прописывая нормальный такой удар младшему брату в плечо. – Специально же. Саске мягко смеётся, накрывая атакованное место ладонью. Настроение у него очень шкодное, и бывает таким лишь на своём абсолютном пике. – И специально, – забирает сложенный зонт, чтобы уронить его на резиновый коврик под ноги. – Сказал же оставить себе. А ты не плохо бьёшь. Отжимался с утра? Дай потрогать, – тянется к несуществующему бицепсу, за что открытой ладонью получает уже по груди. – Ещё одна твоя шуточка, – протягивает угрожающе, качая при этом головой, мол, ты не хочешь знать, чем эта фраза заканчивается. – Комплемент, вообще-то, – поправляет с усмешкой. – Пристанет какой-нибудь извращенец, так же его, только в морду. – Это придурка в морду, – хмыкает Наруто с заднего. – Да, извращенца лучше в кадык, – соглашается рядышком Ли, а потом едва не прирастает к сидению из-за предупреждающего взгляда, которым его одарили. – Больше времени. На побег. Оставит, – свою мысль еле закончил, запнувшись аж дважды. – А если придурка три, то куда? – удивительно, как он умеет так правдоподобно ругаться, когда в феромонах один мягкий зефир с прозрачными феями. – А давайте сегодня без ножей? – предложил лучезарно Наруто, взмахнув в воздух открытой ладонью. И напряжение сдулось. Точнее, Итачи поубавил со своей милой воинственностью. Ехали в комфортном молчании с тихой музыкой на фоне, которую дождь временами глушил подчистую. Узумаки с Рок Ли так вообще, кажется, задремали за несколько минут пути. Их поэтому дёрнуло особенно сильно, когда хонда, вдруг, застыла, как вкопанная. Из уютной дрёмы в откровенную тревогу, знаете ли. Саске поджал губы, явно имея где-то в себе комментарий, за который можно реально огрести по лицу. Наруто лишь вскользь пробежался по мимике, наклоняясь ближе к центру, чтобы заглянуть в лобовое стекло. Итачи остановился, не успев свернуть на их улицу, потому что с другой стороны в этот же самый момент к этому же самому повороту подъехал Минато. Он тоже замер, продолжая мигать поворотником. Узумаки, наверное, лучше всех на данный момент понимал, что между Итачи и его отцом происходит в последнее время. Не в деталях, но тем не менее. И всё же весьма неприятно удивился, поймав из феромонов омеги это нестабильное, тревожное и трепетное, каким оно бывает у безответно влюблённых. Ну, таких, которые слова забывают в чьём-то присутствии. Мазда недвусмысленно мигает один раз фарами. Минато ещё для верности отрывает ладонь от руля. Жест, правда, под дождём несколько смазывается, и хорошо: в нём доминантности до скрипа зубного. Да и в целом, знаете, хочется, наоборот, его пропустить. Не дать этому классическому ходу случиться, когда альфа омегу в прямом смысле загоняет к стене, блокируя своим дипломатическим внедорожником пути отъезда. Саске, впрочем, трагедии в этом не видит. Укладывает руку на худое колено, хлопнув по нему мягко, и хонда нехотя приходит в движение. А Наруто переосмысливает себя, как человека, и альф, как вид в принципе. Потому что сам грешит всяким таким установлением иерархии, это же всегда очень приятно, когда знаешь, что ты на самом верху. Но сейчас, вдыхая нестабильность, что от омеги исходит, наблюдая за его короткими взглядами в зеркало заднего вида, видит с первых рядов, что это нифига, блять, не весело. Это моральная безысходность. Полнейший отстой, даже если технически безвредно. Итачи паркуется задом, чтобы багажник получился к дому поближе. Делает это идеально, даже находясь в рассеянности. Мазда же заезжает к хонде нос к носу. Так близко, что между бамперами человек не пройдёт. Что, блять, за территориальность? – Иди, мы всё принесём, – возвращает Саске зонт старшему брату, но тот, вопреки порыву спрятаться как можно скорее, шагает к чёрному автомобилю, чтобы забрать себе под зонтик Акане и смыться в дом вместе с ней. – Твой отец? – мгновенно определяет Рок Ли, едва взглянув на мужчину. Не имел ещё чести с ним пересечься. – Да, – вздыхает Наруто, не зная, как себя, если честно, вести. Здесь сегодня очень много людей, очень много тёплых встреч и первых семейных трапез. Он в таком немного теряется. И позволяет себе поблагодарить вселенную за то, что Мадара не в Токио, потому что с таким дополнением не все бы этим вечером выжили. Шестое чувство о таком не соврёт. На крыльце обоюдно решают не толпиться. Отложить знакомства и приветствия на тёплую гостиную, чтобы не дрогнуть на этом ветру. А потом получается такой переполох. Мама встречает всю их компанию, она недавно проснулась, и поэтому ещё очень мягкая, домашняя, совершенно не острая. Наруто представляет Ли всем, кто с ним ещё не знаком, а потом с трепетом наблюдает, как легко Саске жмёт Илаю руку, как по-ручному он улыбается Акане, позволяя взять своё лицо в ладони, несомненно комментируя что-нибудь из серии «ну какой же ты лапочка». И получается немного расслабиться. Домашняя экосистема качнулась волной от внезапных перемен, и улеглась обратно в эквилибриум. И разные накалы страстей где-то на фоне тоже показались совершенно обычными.

***

Уют и счастье сегодняшнего утра эволюционировало в эмоциональную чувствительность. Итачи даже подумалось, что, может, всё-таки он не до конца ещё привык к контрацептивам, просто на американских горках наступил ровный момент, какие, знаете, прямо перед самым страшным бывают, но феромоны были стабильно последовательными. Непослушными, но логичными. Стало бы, такой просто день. Когда привязанность к Кушине гипертрофируется желанием обнимать и не отпускать, а неизбежность Минато дарит порыв сигануть под дождь и бежать по ледяным лужам далеко-далеко, пока дыхание в организме не кончится. А Намикадзе по-прежнему в дрянном настроении. Будто выгорает на работе и не имеет на добрые шутки никакого ресурса. Не запаривается смягчать свои углы, не делает установившуюся между ними дистанцию хоть капельку проще. Был когда-то полноценным, счастливым мужчиной, но отдал, по всей видимости, это счастье Учихе, и теперь либо может иметь одновременно обоих, либо совсем ничего. Середину удалили, её уже не восстановишь. Так, наверное, такое настроение в нём и смешалось. Он показал его Итачи буквально мгновеньем, и обжог основательно. Кушина наливала всем по бокалу красного, и омега, выходя с переполненной людьми кухни, отказался, аргументировав это тем, что ему ещё нужно лапочку Ли доставить домой. Столкнулся взглядом с Минато и замер посреди коридора, как и тогда на перекрёстке. Альфа разместил себя у лестницы, прильнув к ней возле подушечки радостного Данго. Рядом с народом, но не лезет под руку. – Я отвезу его, – не предложил, а информировал. – Я в любом случае трезвый водитель. – Или я отвезу вас и его, – осветил опцию, питая надежду, что бокал вина трансформирует мужчину в кого-то поприятнее. Или помягче. – Я точно сегодня не выпью, – протянул осведомительным тоном, позволив себе расслабить поводок своих феромонов в качестве аргументации. И омега от этой одиночной волны настроения отпрянул естественным образом, вписавшись лопатками в противоположную стену. Но чужие эмоции уже успешно въелись в горло и в лёгкие. В память тоже. То была злость. Но не обычная, не свободная, а задушенная, с внушительной долей фрустрации. Она выразилась на пару с острым желанием наказать виноватых. Вот прямо в этом коридоре наклонить, понимаете? Такой персональный, опасный кинк для тебя любимого. Эквивалент «ты был плохим мальчиком, и тебе полагается хорошая порка». – А тебе бы стоило, – советует Минато, шагнув вперёд вовремя, чтобы перехватить миску с овощами, которая практически вывалилась только что у омеги из рук. – Вздрагиваешь от каждого шороха, – подмечает обманчиво заботливо. Демонстративно перешагивает через все те самые рамки, которые, как он утверждал, свято чтит. – Отойди, – процедил весьма твёрдо, поразившись тому, как эффективно сумел уговорить свои феромоны на обратное давление. Они хлёстко развернулись, чтобы щёлкнуть по носу оскорблённым возмущением. Альфа миску чуть приподнял, намекая забрать её обратно, а потом одним шагом медленно отпрянул назад. Отступил фигурально, но с таким тяжёлым взглядом, что впечатления, будто он послушал тебя, вообще не сложилось. А Учиха, блять, задыхался, ковыляя в гостиную. Всё в их общении абсолютно неправильно, и это не лечится, по всей видимости. Если за две недели так и не остыли, значит ли, что это их новая норма? Асума бы сказал, что коммуникация – основа любых отношений и решение множества непонятных проблем. И звучит очень метко, можно на футболках печатать. Но взять и, собственно, коммуницировать неприятный ураган собственных мыслей – это, блин, нифига не простая задачка. С другой стороны, ничего не теряешь. И так уже на него взгляда не можешь поднять, не будучи щёлкнутым скопившимся между вами статическим электричеством. Но ещё с какой-нибудь новой стороны… Всё, что должно было озвучиться, они уже друг другу сказали. Самое важное, самое сырое, прямо от сердца. Минато хочет большего. Итачи хочет дышать. Минато не получает большего. Итачи не дышит. Честно, разве же нет? Всем одинаково плохо. Омега смиренно продолжает подготавливать всё необходимое к обеду. Дети резво накрывают на стол. Минато продолжает походить на грозовую тучу, даже чуть больше во время разговора со своим отцом. Парень не впервые ловит занимательную параллель между альфами в этой семье, потому что они друг с другом лишь избирательно мягкие. При выполнении всех необходимых условий, между ними царит дружелюбие и нечто солидарно-командное. Но, стоит тронуть личную тему или приблизиться ближе допустимого в особенно чувствительный момент, как кровное родство отходит на задний план, являя миру двух альф, которые просто так даже этому человеку не уступят. Для Итачи это несколько странно, потому что в их семье всё немного иначе. Между омегами нет никакого раздела территорий, как и между братьями. Оно всё «дом» и в нём неестественно было бы друг на друга рычать. Между альфами соревнований тоже никаких нет, потому что по факту единственный альфа в доме – Фугаку. И выебнуться по этому поводу у Саске нет даже шанса. А между Минато с Илаем, как и между Минато с Наруто такой очевидной иерархии нет, что неизменно режет глаз человеку, который рос по более традиционным укладам. Набэ медленно кипит по центру стола, в нём пока только приправы и мясо. Блюдо подходит этому дню, как хрустальная туфелька Золушке. Согреет, всех накормит и всем будет по вкусу, потому что каждый сам добавит, что ему нравится. А Итачи может спокойно следить за процессом, отвлекаясь на бульон сколько ему угодно, чтобы не замечать острый взгляд голубых глаз в своей периферии. А Ли подтвердил, что без проблем уедет домой и с Минато, поэтому в руке уже бокал терпкого красного, но его приходится вскоре отставить, ибо необходимый эффект успокоения не происходит. Алкоголь, напротив, подогревает образовавшийся в парне конфликт, и не только не помогает избавиться от раздражающих мыслей, но и, напротив, нашёптывает апгрейтить их до каких-нибудь действий. А плоскость там неизвестная. Между претензией и признанием совершенно нет грани, между порывом ударить и поцеловать не ощущается разницы. Компания, впрочем, тоже скучать не даёт. У Илая множество смешных историй, которые Акане обязательно дополняет короткими, но убийственными комментариями. Дети такие живые, даже Саске разговаривает больше обычного. Улыбается глазами и даже губами. И где-то в этой комнате, в те самые моменты, когда тишина не может затянуться даже на пару секунд, таится настоящее счастье. Безусловное, не за кого-то конкретного и не по какой-то явной причине, а просто. Но явление, к сожалению, временное. Обед подходит к своему завершению, дети смываются на второй этаж, обсуждения за столом становятся тише и медленнее. Данго решает напомнить о себе, разбавляет беседы восклицаниями о том, какой он хороший, милый, длинный и так далее. И вот на этом моменте Итачи сбегает. Не выносит того, как упрямо его взгляд магнитит влево, как болезненно он напарывается на чужой, какой грубой в этот момент становится атмосфера. На улице ливень, его ветром заносит даже под крышу крыльца, так что дверь в гараж открыть полностью не получается. Внутри холодно, лодыжки ледяной ветер кусает, освещение хоть и хорошее, но естественному не годится в подмётки. Омега плохо чувствует пальцы и совершенно не различает, что высматривает под капотом тойоты. Наверное, просто ищет душевный покой. Раскат грома раздаётся вдалеке, эхом рокочет в тяжёлых тучах. Это почти заглушает мягкий шаг маленькой ноги по бетонному полу. Минато ступает по земле твёрже, это точно не он, хоть они и любители встречаться в этом гараже ради сомнительных разговоров. Хн, время как раз подходящее: Учиха весь слабый и сдавшийся, как альфа любит. – Не против компании? – уточняет аккуратно Акане. Омега разворачивается, льнёт бёдрами к бамперу. Вид обнимающей себя руками женщины в пушистом кардигане греет душу. Акане вся, кажется, целиком состоит из любви. Излучает её с такой силой, что слепит глаза. – Конечно, не против, – улыбается ей в ответ. – Мне показалось, ты ищешь одиночества. – Ищу, – согласился, – но находить не хочу. Так бывает? – О, да, – протянула задумчиво, подходя ближе. – Вау, ты действительно понимаешь, что здесь что? – оглядывает двигатель бегло. – Так же, как понимаю, что у меня где на кухне лежит, – пожимает плечом. – Хм, – улыбается, скользя рукой в сгиб его локтя и греясь об него немного, пока рядом пристраивается, – хорошая аналогия. Что ты делаешь? – Прячусь, – вздыхает. – От Минато? – какое интересное предположение. По правилам вообще разговаривать о взрослых людях с их родителями? Никаких конституционных статей, случаем, не нарушает? Негласных правил так парочку – точно. – Почему бы мне прятаться от него? – Между вами что-то было. Заметь, пожалуйста, что это не вопрос. – Вам стоит поговорить об этом с ним, – советует, надеясь, что это не слишком грубо. – Хн, он и на милю к этому разговору не подойдёт, – цокнула. – Я надеюсь, ты менее упрям, – улыбнулась, вообще не шифруясь. – Тонко, – усмехается, впрочем, не находя это обидным. Он объективно гораздо слабее. Доброй мамой из него можно выведать всё, что Минато не сдаст ни ей, ни даже под пытками. – Между нами что-то было, – подтверждает, не имея сил обходить эту правду сегодня. – Но больше не будет. – Что ж, – вздохнула, – если ты уверен, что хочешь именно этого, то у меня чудесные новости, – провозгласила с совершенно пресным лицом. – Минато с этим примирился. Никогда в своей жизни этот упрямый мальчишка не принимал итоги, что не устраивали бы его хоть чем-то. Но этот принял, – добирается до заключения, и в груди что-то тупой болью свербит. – Это тот самый момент, где ты облегчённо выдыхаешь и радуешься, – напоминает, не наблюдая должной реакции. – Всё немного сложнее, – шелестит еле слышно. Женщина укладывает на его плечо голову, руку чуть крепче сжимает. Слышит чуть больше, чем он вслух говорит. Понимает что-то, до чего он ещё не дорос. – Когда Илай впервые пробрался за кулисы после представления, я дверь гримёрки еле успела открыть, он уже шагал внутрь с тремя букетами цветов и заявлением, что совершенно влюблён в меня, – протянула с той самой доброй насмешкой, с какой всегда говорила о муже. – Дверь я, конечно, захлопнула, заперла на всякий случай ещё. Он ушёл, оставив на полу букеты и свою визитку. Я это всё сразу же выкинула. Не первый ненормальный фанат, не последний, я предпочитала не поощрять их вниманием. Илай вернулся следующим же вечером, – усмехнулась, в полной мере осознавая теперь тщетность той двери и замка. – И продолжил появляться с такой периодичностью, что я один раз даже полицию вызвала. Они тогда только руками развели, мол, извините, но мы его трогать не можем, а он стоял и смеялся. Похвалил их потом за что-то ещё, извинился за потраченное время. Я думала, мне конец, – взмахнула в воздух рукой. – Что я когда-нибудь выйду из театра, не дойду до дома, и никто меня не найдёт, а ему за это ничего и не будет. Но он всё ходил со своими букетами и признаниями, не сердился, когда я швыряла в него ими же, шутил, что когда-нибудь мы будем смеяться, рассказывая внукам о том, как познакомились. И я в какой-то момент решила, что, бог с ним, в театре не убил, в ресторане тоже вряд ли убьёт. Может, хоть расскажет, что у него за клинический случай, что он человека месяцами преследует, увидев однажды на сцене. Я долго после этого сомневалась, сбегала и всячески не признавала, что люблю этого идиота, – Итачи с трудом удаётся сглотнуть. – Сейчас я рада, что он не сдался даже после стольких отказов, истерик, побегов и полицейских, – улыбнулась сама себе, – но, чтобы сказать ему «да», мне пришлось кому-то до него сказать «нет». – Мм? – не понял мораль. – Кому-то ты откажешь, Итачи, – подняла голову, тыльной стороной руки смахнув что-то с его щеки, – кому-то даже сердце разобьёшь, чтобы потом согласиться на страшное свидание с влюблённым идиотом и осознать когда-нибудь, что именно его ты ждал всю свою жизнь. Уметь рискнуть и довериться – так же важно, как уметь вовремя осознать, что каким-то отношениям заходить дальше не стоит. То и то очень ценно. – Я не понимаю, что вы сейчас мне советуете, – шёпотом ей признаётся, шмыгая носом тихонько. – Сомневаться – это нормально, – улыбается, вновь дотрагиваясь до его щёк, – ошибаться – это нормально. Решать сложные задачки, которые видны только тебе... – большой палец мягко провёл по коже, поймав непонятно откуда взявшуюся там слезу. А Итачи когда-то по мере разговора задержал дыхание и только что осознал, что до сих пор так и не дышит. – Минато может быть твоим Илаем, а может и не быть. Ты можешь его отпустить, а можешь не отпускать. Но, если ты всё ещё складываешь вещи на чаши весов, то можешь положить на них кое-что от меня заодно, – заправила ему за ухо прядку волос. – Мой сын никогда ещё так не светился. И никогда так не потухал. Она подкралась к этим словам будто невзначай, парень даже заподозрить ничего не успел, и после них ощутил очень остро, что рёбра будто тисками сдавило. И дышал аккуратно, очень выверенно, ведь одно неверное движение, и он точно рассыплется по полу. Акане дала ему время переварить всё как следует. Прислонилась вновь к бамперу, продолжая ненавязчиво обнимать его руку, и они заморозились так на какое-то время, слушая дождь, ветер и гром. Этот ход не был подлым, но совершенно точно и не был честным. Ведь в колонке «за» мгновенно прибавилось плюсиков. Непредвзятая чуткость женщины куда убедительнее уверяла в замечательности её сына, чем любые дифирамбы в его честь. И это против правил, наверное, ведь то, что брюнет неуверенно раскладывает по весам, должно быть между ними двумя и больше никем. Матери, к сожалению, не играют по правилам. Они в целом не игроки, им ведущий замечание сделать не сможет. – Минато знает, что вы здесь? – спрашивает, отдышавшись со временем. – Вероятно, – кивает. – Скоро придёт спасать от своей назойливой матери. – Вы не назойливая, – честно не согласился. – Моя же ты прелесть, – обняла чуть сильнее, не особо поверив. Минато действительно вскоре пришёл, спасать или нет – вопрос спорный. Сверкнул своими ботинками, которые Итачи ни с чьими другими не перепутает, затем присел перед наполовину поднятой дверью, цепким взглядом по парню прошёлся, потом чуть более мягким по маме. – Я отвезу Ли домой, – произнёс в воздух не для кого-то конкретного, – скоро вернусь. – Поезжай аккуратно, – произнесла Акане то, что и у омеги на языке вертелось. Мужчина кивнул и ушёл почти сразу. Стоило его ботинкам из вида исчезнуть, как появились другие. – Спасибо за всё, – улыбнулся Рок Ли, тоже наклонившись, чтобы на них посмотреть. – Извините за вторжение. – Молодец, что пришёл. Делай это почаще, – ответил Итачи от сердца, и альфа мгновенно сбежал. – Бедняжка, – рассмеялась Акане тихонько, – с тобой рядом не дышит совсем. – С ним такое бывает. Джентльмен со стажем, ему в нашем мире не просто. – Мир имеет свойство оказываться на ладони у альф с таким нравом, – хмыкнула в противовес, – не волнуйся, он быстро сведёт этот счёт. – Вероятно. – Есть планы на завтра? – простой вопрос с весьма непростой подоплёкой. – Мои планы на завтра, – мягко хлопнул ладонью по ледяному металлу, которым они вскоре себе уже что-нибудь отморозят походу. – Уговоришься их поменять? Мы поедем в наш театр, мне хотелось бы показать его не только Наруто, – опять этот ласковый голос, которому трудно сопротивляться, и это романтичное «наш». Прогулки по истории чьей-то большой любви. Ещё один ход конём. – Может, в следующий раз, – не хочет полноценно отказывать, но и согласиться себе не может позволить. – Следующий раз будет в среду, – улыбнулась, отталкиваясь от бампера и чуть топчась на месте, чтобы согреться. – Следующий раз, когда вы приедете, – добавил конкретики. – По рукам, – улыбнулась. – Ох, – потёрла друг о друга ладошки, – не знаю, как ты, а я очень замёрзла. Если ты закончил прятаться, то, может, вернёмся? Горячий чай бы не помешал. – Хм, – усмехнулся. – Я ненадолго ещё задержусь. Женщина кивнула ему одобрительно, наклоняясь, чтобы под дверью пройти. Учиха поднёс к губам руки, обдал дыханием пальцы. Тоже, признаться, сильно замёрз, но что-то продолжало держать. И он вновь попытался уделить автомобилю внимание, хоть это и было напрасно – мысли слишком рассеяны. Минато вернулся через двадцать бесконечных минут. Осветил фарами наружную темень, потом хлопнул дверью отчётливо. Да, его шаги, однозначно, тяжелее, чем у его мамы. И они какие-то… Подчёркнутые. В отличие от тишины, пробравшейся в помещение меж погодного шума. Хах, а омега, как оказалось, вовсе не прятался. Ждал. – Если хочешь, я перестану приезжать по субботам, – первое, что альфа сказал. Судя по голосу, тоже немного остыл. Хотя какое «тоже»? Итачи не остыл, он почти окоченел. – Или вообще, – добавил, не получив никакого ответа. – Я собирался предложить тебе то же самое, – признался, повернувшись к мужчине лицом. К металлу прислоняться не хотел, но его очень сильно качнуло назад, вновь вынудив облокотиться на угловатый нос тойоты. – Я не попросил бы тебя о таком, – феромоны скрыты, а глаза такие уставшие. Об истинном душевном состоянии можешь только гадать, но это явно не из приятного. – Как и я, – пожимает плечами. – Сегодня там есть, кому заполнить тишину, – резонный аргумент, – в следующую субботу не будет. Приезжать, чтобы мёрзнуть и чахнуть над автофранкенштейном, – дёрнул бровью, задев взглядом машину, – неразумно немного. – Не называй её так, – попросил, невольно проведя ладонью по бамперу. Подушечки пальцев совсем онемели, так что парень их быстро отнял от холодной поверхности и сжал несколько раз, восстанавливая какую-то циркуляцию. – И я не чахну, а пришёл подышать. Это бывает, с твоим присутствием или без, – о как заговорил после нескольких месяцев психотерапии. – Ты стоял на этом же месте, – заметил, – когда утверждал, что чья-то жажда крови для тебя не преграда. – Твоя жажда моей крови, – дополнил деталями, – это и не могло ею быть. Ты нравился мне сильнее, чем теоретически мог бы мне навредить. – Теоретически, – выделил слово, – я попаду по тебе с тридцати метров, и это не из огнестрельного. – Теоретически, – склонил голову, – я не стал бы стоять и ожидать, пока это случится. Мы, разве, об этом? – Нет, – согласился. – Мы о том, что твой гнев – тоже никакое не препятствие. – Гнев, – продублировал с острым смешком, словно его эмоцию каким-то образом исковеркали. – Я злюсь, окей, – кивает. – Мы не о любимых вкусах йогурта с тобой во мнениях разошлись. Я злюсь, потому что это было важно. Но, Итачи, этот «гнев» адресован не тебе. Он просто есть, в принципе, как реакция. Твой страх – он лично мне. Не вздумай соврать, что нет, – не дал омеге слова. – Ты не чувствуешь безопасность рядом со мной и терпишь это зачем-то. Как терпишь внимание альф на вечерах своего отца, как терпел Яхико. – Не смей, – качнул головой, – не его. – А ему здесь самое место, – сказал настолько безэмоционально, что стало капельку жутко. – Он сделал тебе больно почти во всех существующих смыслах этого слова, – почему-то, за эту мысль всегда было стыдно, когда она возникала у брюнета самостоятельно. Эгоистично так, жалостливо перебирала каждую ложь, каждую улыбку, которой он выражал, что проблемы все не серьёзны, а ты сам их придумал себе и накрутился. Итачи не позволял себе эту мысль, отторгал её, потому что в несчастье двух взрослых людей по определению виноват не кто-то один, и счёт вести смысла нет. Но слышать эту фразу от кого-то третьего… Это рана иной глубины. Даже если освобождает в параллель от какой-то оковы, – а ты терпел, – добил уродливым выводом. Брюнет покивал, сжав губы в плотную линию, чтобы они не дрожали. Сказать вслух ничего не сумел, потому что горечь пережала и горло, и лёгкие, и даже поперёк живота как-то стиснула. Предательски заблестела в глазах. – Не надо этого, – попросил альфа мягко. Вероятно, удовольствия тоже от своих слов не испытал. Во всяком случае, Итачи на это надеется. – Это стагнация. Так-то Учиха это понимал. Помнил прекрасно, как мучительно было находиться в отношениях, которые ни в какую сторону не развивались. Конфликты не разрешались, компромисс не достигался, обо всём, что не устраивало, либо молчали, либо кричали, когда молчать становилось невыносимо. Но… – А какая у этого альтернатива? – спросил по-детски открыто. Он это всё, разумеется, перетрёт со своим психологом, сам как следует над этим подумает, так что спешки в нахождении вывода нет, но послушать его мысли всё равно интересно. – Ну, Узумаки винит меня во всех грехах человеческих, – хмыкнул, – и смотри: отлично дружим. – Да она не винит, – рассмеялся нервным смехом, уронив взгляд под ноги и шмыгнув носом чуть слышно. – Просто держит иерархию. – Ты тоже когда-то держал. – Тогда я не знал тебя, – негромко. Просто как-то так получилось, что мужчина из чужака очень быстро превратился в человека, у которого больше прав быть в этом доме, чем у тебя самого. Негласно всё, конечно, иначе. Но ощущается так. – Идём, пока ты к бамперу не примёрз, – зовёт альфа, и брюнет лишь сейчас замечает, что бездумно поднёс руки к лицу, чтобы согреть их дыханием. – Я пойду, – отлепился от упомянутого бампера, не забыв прикрыть капот нежно, но тот всё равно нашёл, чем громыхнуть, – но не потому, что тебя согласен терпеть, – не сдержал комментарий, – а потому, что твоя мама на чай позвала. – С ней аккуратно, – посоветовал, пока пролезали под дверью, – она годами практикует магию вне Хогвартса. – Попрошу подсыпать в чай что-нибудь от тревожности, – кивнул, стараясь держаться под узким козырьком крыши, но порывистый ветер нивелировал это укрытие. – За таким зельем надо лететь в Калифорнию, – поддержал тупой разговор. – Если ты про марихуану, то за ней можно в Тайланд, – выдал факт, о котором до этой минуты, вроде бы, даже не знал. – В медицинских целях, – нахмурился, замерев перед входной дверью, – разумеется. – Разумеется, – усмехнулся Минато, – откуда такие познания? – Мадара, скорее всего, – а от кого ещё бы узнал? – В Бостоне, полагаю, весело было, – обронил комментарий, заставивший омегу заморозиться прямо на пороге, а потом медленно шагнуть назад, прикрыв едва открытую дверь. – В Массачусетсе же тоже легальны, – пояснил свою предыдущую фразу, попав под крайне вопросительный взгляд. Изучал лицо пару секунд, не понимая, а потом как понял… – Да ладно, – протянул. – Ни разу не пробовал? – Это не самый актуальный вопрос. – Я учился в штатах, – напомнил. – В трёх, – три пальца даже в воздух поднял для наглядности. – Студенческая жизнь мимо меня не прошла. – Студенческая жизнь, – повторил, вздёрнув брови скептично. Только в фильмах прежде слышал эту отмазку. Минато, вдруг, улыбнулся. Не ему, а на него. Снисходительно так, совершенно не в тему. – Мой ты хороший, большинство людей в универах не складывает в долгосрочную память, что профессор на доске нацарапал, а получает социальные навыки, учится беспалевно читерить и пробует всякое новое, потому что среда располагает к авантюризму. – Я понимаю, – на словах чуть запинается, прильнув к двери, потому что альфа стоит слишком близко, – просто ты в этой картинке немного не в тему. – Я, отец ребёнка, зачатого в одной из аудиторий Тодая? – уточнил со смешком. – Мы с тобой ходили в разный Тодай, – делает вывод, проходя как можно скорее в прихожую. Не хочет переваривать мысль о Минато-студенте, потому что там, вероятно, целое минное поле моментов с очень высоким рейтингом.

***

– Мх, – глухие стоны то и дело тревожат вечерний воздух, их попросту невозможно, порой, удержать. Не помогает даже зажатое в зубах одеяло. На часах практически полночь. Тучи создают непроглядную тьму, а порывистый дождь перекрывает все тихие звуки. Играет роль своеобразного барьера, создавая в комнате ощущение полной скрытности от мира. Это немаловажно, ведь покоем в помещении и не пахло. Здесь два ярких запаха смешались практически до однородности. Подогретые, едва не кипящие, практически животные. Пронизанные таким голодом, который удовлетворяется исключительно грязно и громко. Но сегодня, увы, приходится довольствоваться медленным и аккуратным. – Наруто, – шепчет брюнет, упираясь лбом в мягкость кровати. Голову кружит так сильно, что сознание время от времени пытается из неё ускользнуть. А всё потому, что альфа нормального вдоха за последнее сколько-то там так и не сделал. Да в принципе, наверное, за сегодняшний день. Его обнажали слой за слоем, методично и крайне безжалостно. А он сыпался и умирал, держась за одеяло зубами и пальцами, словно оно было властно защитить от чужих рук. Хотя руки ещё и ни при чём. Наруто пользуется лишь своим языком, за пару опытов орального секса вычислив технику, от которой у Саске совершенно едет крыша. И, сука, не устаёт, не даёт передохнуть и целую вечность не позволяет кончить. Язык – идеальное орудие пыток, такой нежный и влажный. Его кончик беспрепятственно внутрь проникает, дразнит, зараза, пока жадное дыхание его хозяина обжигает самые чувствительные твои места. Охуенно остро и очень порочно, но крайне жестоко, ведь совершенно недостаточно. И чем больше проходит минут, чем больше мурашек появляется на твоих мурашках, чем дольше ты ходишь по предоргазменной грани, тем сильнее из тебя вытравляется разумный человек. Остаётся только животный порыв, голод, нужда в чём-то большем. В боли, в подчинении. Чтобы он за шею вдавил в эту кровать и крепко держал, пока трахает тебя до превращения в тупое одноклеточное. Чтобы, блять, опять укусил. Пусть это будут твои последние минуты на этой земле, но это будут самые охуенные минуты во всей блядской жизни. – Хватит, – прохрипел, искренне веря, что реально сдохнет вот-вот от чего-нибудь. Гиперстимуляция, разрыв сердца, асфиксия от абсолютной невозможности вздохнуть нормально хоть разочек – любую из причин на свидетельство о смерти лепи. – Воу, – восклицает Наруто завороженно, ощутив неожиданное сопротивление от обычно пассивных феромонов брюнета. – Нифига себе. – Войди в меня, – просит, с облегчением ловя передышку. Покрепче ухватывается за собственный разум, пока его снова не принялись изощрённо ломать. – Не пальцами, блять, – рычит, чувствуя проникновение двух. – Себе их куда-нибудь засунь, хоть все сразу. – Тихо, – рокочет так властно, что в груди ледяным мажет. Сердце прямо-таки улетает в бездонную пропасть, и ты, будто, летишь в неё с ним за компанию. – Иначе пальцами тоже не трону. Брюнет выдыхает сорвано, губы кусает до крови в попытке создать тишину. Заплакать готов, а может и плачет уже. И опасно близок к тому состоянию, в котором уже либо не помнишь, что вы не одни дома, либо попросту похуй. – Оставь, – шепчет, зажмурившись. – Так нормально. – Так тебе будет больно, – поправляет этот дотошный садист. А в Саске вновь поднимается та упрямая волна сопротивления, на которой влияние Узумаки не впечатывает его в горизонталь достаточно эффективно. И может поэтому, а может от неожиданности, ну либо Наруто просто позволил, Учихе удаётся подняться, крепко схватить горло чужой футболки и практически перекинуть дебила через себя. Футболка с треском рвётся, не выдержав веса хозяина, а тот, рухнув спиной на кровать, цепенеет, на автомате прислушиваясь. Саске, впрочем, уже совсем похуй. Если девочки с омегами притащатся в эту комнату быть травмированными всякими извращенскими картинками, которые не смогут развидеть, то сами же и будут в этом виновны – ни для кого не секрет, чем здесь могут заниматься. – Понежнее не мог? – изгибает Наруто бровь, поднимая руки, чтобы позволить стянуть с себя футболку, которую в противном случае просто разорвут до конца, давайте уж честно. – Вот это, – шипит, наклоняясь, накрыв ладонью вечно невовремя болтливый рот, – ещё максимум нежности, ты усёк? – голубые глаза тупо хлопнули ресничками. – Рот закрытым держи, либо откапывать физрастворами мама будет тебя. От черепно-мозговой, – предупредил на полном серьёзе, оперативно залезая руками под резинку домашних штанов, которые стояк не только не скрывают, но и даже подчёркивают. Снимать их до конца брюнет не собирается. Его абсолютно не ебёт, что там происходит с ногами Наруто и комфортно ли им. Обхватывает пальцами каменный член и медленно опускается сверху. – Мх, – голову запрокидывает от обалденно грязного чувства, когда член Узумаки без резинки и даже без смазки туго проталкивается внутрь. Мышцы почти не растянуты, но язык внутри настолько основательно поработал, что всё максимально расслабилось. И та боль, что Учихе дыхание сейчас перехватывает, она как раз на той восхитительной грани мазохизма, где её от удовольствия не отличить. – Боже, – выдыхает блондин, зажмуриваясь от ощущений. Впивается пальцами в бледные ягодицы. Саске укладывает руки на тяжело вздымающуюся грудь, жадно наблюдает за чужой мимикой. Его переполняет противоположными порывами: сделать больно и сделать приятно. И, зависнув где-то между, Учиха смыкает пальцы на шее блондина. Сдавливает крепко, чувствует кожей пульс. Наруто поднимает затемнённый похотью взгляд, жадно проводит по бёдрам ладонями, вновь возвращается к ягодицам и помогает сделать первое плавное движение вдоль по своему члену. «Боже» было произнесено в тему. Божественно. Так охуенно, что, начав, не остановишься, пока не доберёшься до самого пика. А до него, кстати говоря, не так уж и далеко, здесь все перевозбуждены, а у некоторых так и вообще помутнение рассудка от гиперстимуляции. Амплитуду во имя тишины приходится взять небольшую, и Саске двигается короткими, но весьма резкими рывками, потому что пальцы на ногах уже предвкушающе покалывает. Стонать или болтать, слава богу, ни у кого не получается. Дышат-то через раз, о каких звуках речь? Держать вертикаль очень трудно, руки вскоре просто сдаются, и брюнет опускается на своего альфу, распределив вес на локти. Наруто ловит в поцелуй, но по факту они просто касаются приоткрытыми губами друг друга, деля душный воздух между собой. Узумаки горячий безумно, окно сегодня плотно закрыто, а Учиха и так совершенно вспотел. Плавится изнутри, будто бы. – Ннх, – стонет, не выдержав, когда Узумаки обхватывает его изнывающий член. – Хн, – жмурится до звёздочек перед глазами, уткнувшись в чужое плечо. – Кончай, малыш, – приказывает Наруто хрипло, тронув ухо губами, – меня надолго не хватит. Этих слов оказывается достаточно, чтобы вышвырнуть альфу через край. Его захлёстывает мощнейшим оргазмом, таким долгожданным, до слёз необходимым. Саске хватается за напряжённые руки, держится за них, пока они насаживают его на член до упора, и, кажется, кончается, как личность. Растворяется, уплывая на какой-то высококачественной дури в рай. Узумаки дышит очень тяжело – грудная клетка вздымается рвано вместе с лежащим на ней брюнетом. Бешеный пульс в собственной шее, на внутренней стороне бедра, чужой ощущается кожей, резонирует от его рёбер к твоим. Покой после безумия. – Ты, – шепчет, пытаясь отдышаться, – в порядке? – Мм, – тянет Учиха, прислушиваясь к тому, как медленно успокаивается сердце. Он чудесно, вообще-то. – Надеюсь, мы никого не разбудили, – протягивает, ласково водя пальцами по спине брюнета, поднимая на ней волны мурашек. Кожа чертовски чувствительная. – У тебя, – отлепляет от него свою щёку, морщась от липкости кожи, – салфетки есть? Блондин взглядом на тумбочку указывает, не желая отнимать от Учихи руки. А тот неловко тянется к первому ящику. Там находит коробку обычных салфеток рядом с упаковкой влажных. Достаёт себе обе, хотя от мерзкой липкости его избавит только холодный душ. Но на него нет сил, к сожалению. С тяжким вздохом садится, обтирает свой живот, а потом и Наруто, аккуратно с него поднимается, мгновенно чувствуя, как по ноге потекло. Тоже ощущение не из приятных, но это, почему-то, не бесит в половину так сильно, как собственный же пот на коже. Удалив следы спермы со своего тела, альфа подходит к окну. За ним такой ветрище, что можно веткой в морду получить, но потребность в свежем воздухе перебарывает здравый смысл. Приоткрыв окно лишь чуть-чуть, Учиха пропускает в помещение ледяной ветер. Он кусает и колет мелкими каплями дождя, когда альфа удобно ложится на стол. На нём теперь всегда предусмотрительно пусто как раз для таких перекуров после горячих ночей. Наруто шуршит одеждой на фоне, потом временно выходит из комнаты и возвращается с бутылкой ледяной минералки. – Трусы бы хотя бы надел, – передаёт брюнету бутылку. Саске на локте приподнимается, пьёт жадно, пока его внимательно разглядывают. Взгляд у Наруто сытый и мягкий, не раздевает, а любит. Пальцы, вторя ему, проводят по бледной груди, перебирают пресс, оглаживают крепкое бедро, а затем и лодыжку. Альфа не спешит, испытывает эстетическое наслаждение от раскинувшейся перед ним картинки, и впитывает её всеми органами чувств. Учиха ему не мешает. Наблюдает в ответ, не менее очаровываясь от этого трепета. – Выглядишь лучше обычного, – подмечает Наруто, нарушая комфортную тишину. Брюнет кивает. Он и сам это чувствует. После непростого, но крайне познавательного опыта с меткой, феромоны сами по себе уже не кажутся чем-то серьёзным. Это как сравнивать прививку с лоботомией. Совершенно разная категория боли. – От нуля до десяти: как качественно я тебя взял? – Пф, – дебильный вопрос прилетел настолько неожиданно, что навеянное дождём романтичное настроение посыпалось к ебеням. Саске смеялся так долго, что заболело лицо. – Ну, – протянул, откашлявшись и еле собрав себя в кучу, – на четвёрочку. – Почему это? – светящаяся улыбкой моська померкла значительно и как-то по-детски надулась. – За язык, – ёмко подытоживает собственные жалобы, – минус один за то, что был во мне дольше положенного, за то, что потом дебильно болтал, ещё минус пять. – Мм, – щурится, укладывая ладонь на стол где-то рядом, чтобы над Учихой склониться, – понравилось, стало быть, на все десять, – протягивает самоуверенно. – Типа того, – тянет за горло футболки, втягивая в плавный, спокойный поцелуй – какими они бывают, когда чувства выражены и высказаны, а внутри достигнут покой. Именно этого он, пожалуй, желал перманентно последние несколько лет, к этому слепо тянулся: лежать под покровом ночи вот так и дышать. И рядом он, а Итачи не пытается суициднуться при помощи бойфренда. Все целы, никто не в истерике. Завтра воскресенье, никуда не надо. – Мм, – протягивает блаженно, позволяя себе наслаждаться моментом на полную. По его губам порхают короткие поцелуи, в волосах путаются чужие пальцы, лежащая ближе к окну рука практически полностью мокрая, а ветер кусает приятно остывающую кожу. – Идём, – шепчет в уголок губ, – пока на столе не уснул. Учиха не против уснуть на столе, но Наруто зовёт, так что… Тело нехотя поднимается в вертикаль. Лишние движения ему не по вкусу. – Закрой окно, – хмыкает Наруто, задумчиво клюнув в свой телефон. – Всё-таки тайфун. Уроки отменили на всю неделю. Саске цокает, плотно закрывая окно. Спокойному воскресенью не быть. Медицинский персонал будет работать сверхурочно, стало быть хуй Кушине заслуженный отдых. Саске, вероятно, попросят вернуться домой. Маме спокойнее, когда он у неё на глазах во время всякой урокоотменяющей непогоды. А Итачи, вероятно, к ним не приедет – ему от своей квартиры до Хонды всего пять минут на машине, а от родителей все сорок в хуёвых погодных условиях. Это просто нецелесообразно. Зато Наруто сможет провести со своими бабушкой и дедушкой больше времени. – Будешь когда-нибудь со мной жить? – звучит в темноте. Спрашивает ещё, главное, полнейший дебил. Брюнет хмыкает утвердительно, забираясь под одеяло. Отводит руку в сторону, позволяя Узумаки устроиться у себя на плече. Его крепко обнимают поперёк рёбер, ногой ещё сверху придавливают. Сколько прикосновений ни подари, некоторым вечно мало. Дождь хлещет по крыше и окнам, накрывая убаюкивающим белым шумом, под который спится сладко и крепко. Но Саске фиг уснёт, разумеется. Тишина между ними совсем не комфортная. – Скажи уже, – вздыхает, чувствуя каждой фиброй, что Наруто держит в себе какую-то мысль. Он в принципе любит рефлексировать на ночь глядя. – Да ты, – бурчит, уткнувшись носом куда-то в грудь, – опять придурком меня назовёшь. – Придурок, – сходу, чтобы не разочаровывать, – говори. – Не могу перестать думать о твоём брате, – ещё потихоньку, хотя шило в жопе уже мешает держать эмоции в узде – воздух этим вибрирует. – Что с моим братом? – уточняет, впрочем, догадываясь. – Да он совершенно не в своей тарелке, – ожидаемо подрывается, привстав на локте. – Будто в минном поле стоит и шаг сделать боится. А ты не замечаешь. – Я очень даже замечаю, – спокойно парирует. Как он может не заметить, если Итачи порхает за готовкой завтрака с утра, говорит о романтике и бесится на тупейшие подъёбы, как в старые добрые? – Малыш иногда вспоминает, что он омега, угомони свою панику. – Да это не паника, – протягивает многострадально, не будучи понятым, – меня жёстко коробит от поведения моего отца. – Его поведение – это твоё поведение, – просвещает терпеливо. – Чё, – хмурится недовольно, вызывая у Саске весьма громкий смешок. – Ты себя точно так же ведёшь, – перефразирует, чтобы ну точно дошло. – Тяжело пялиться в душу, когда что-нибудь не устраивает, вообще один в один. У него получается посложнее, потому что он языком не мелет, как некоторые. – Хн, то есть, если бы я обгладывал Итачи взглядом, как своего, тебя бы это абсолютно устроило? – Наруто, взглядом его обглодать не постеснялся даже Рок Ли. Это неизбежная побочка любого красивого человека. За желающими к нему подкатить далеко идти не надо, естественно я предпочёл бы, чтобы это был ты. Между тобой и хуй знает кем это, думаешь, выбор? – А между папой и хуй знает кем, типа, нет? – Нет, – чистосердечно. Возмущения в голубых глазах сразу же чуть поубавилось. – Они ни разу не дал мне повода в нём сомневаться. Рычать на него только потому, что он тебе против шерсти сегодня, смысла не вижу. – Охуеть, на какие сто восемьдесят тебя крутануло. – Крутануло тут только тебя, – поправил. – В ебанате видел только позитивные стороны, а в альфе с более-менее адекватными мотивациями поведение, значит, покоробило. Твои претензии точно не о чём-то другом? – Единственный раз в этой жизни, – глаза закатил, – мне нужно, чтобы ты поддержал мою необоснованную предъяву, как я всегда поддерживал твои. – Поддерживал? – вздёрнул бровь. – Ты – единственная причина, по которой я ни разу морду мудаку об асфальт не разбил. – Саске, морду бы разбили тебе, ты, что ли, не понимаешь? – И, если бы ты поддерживал мои предъявы, как лучшему другу стоило бы, то похлопал бы меня по плечу, пожелал бы удачи, а потом до реанимации бы ехал со мной, нахваливая, какой я молодец и долбоёб. – Хуёвый друг бы так поступил, а не лучший. – Умница, – хлопнул его по щеке, – как нехуёвый друг, советую тебе не бычить на Минато без нормального повода. Хотя, – задумался, решая всё же добить, – какой я тебе вообще друг? Наезжай на здоровье. – Твой садизм меня чутка настораживает. – С утра он тебя заводил. – Сейчас тоже заводит, – кивает, безошибочно укладывая руку Учихе на член. – Или дело в том, что ты до сих пор не одет. – Если мне снова станет жарко, пеняй на себя, – сказал строго, а у самого сердце по-идиотски споткнулось от лисьей улыбки. – Тебе станет жарко, – пообещал, мило чмокнув. А потом дыхание вновь пришлось задержать, потому что Наруто вновь себе прокладывал путь вниз зубами. Острыми укусами по шее, ключицам, соскам и груди, всё ниже и ниже. Саске бросил окну затуманенный взгляд. Похуй. Погода к ним беспощадна. Узумаки к нему беспощаден. Завтра придётся расстаться на неделю, возможно, и сейчас предпочтительнее сгореть в этих сильных руках, чем думать об этом. Времени нет, как и усталости. Есть только Наруто.

***

Лента новостей забита накрывшим Японию тайфуном. Мадара пробегает взглядом по заголовкам, просматривает несколько коротких видео, снятых инстаграммерами якобы в пригороде Токио, делает скрин, возвращается в чат, прикрепляет туда изображение. Вы: «Реально, деревья летают?» Итачи: «Нет, конечно😂 Прекращай это смотреть, открой японские новости» Вы: «В японских новостях, разве, такое увидишь?» Кидает ещё один скрин. На нём откровенный апокалипсис. Итачи: «Это из фильма 2012» Вы: «Люблю концы света. Надо пересмотреть. Если выживешь😉» Итачи: «Какой заботливый. Где ты вообще?» Вы: «На миссии. Не волнуйся, скоро буду. Привезти тебе что-нибудь?» Итачи: «Откуда мне знать, если ты не говоришь, ГДЕ ТЫ??» Усмешка. Вы: «Это тот самый момент, где хорошим детям принято говорить «Что ты, Мадарачка, мне ничего не нужно, главное приезжай ко мне поскорее целый и невредимый»😩Между прочим, обидно» Итачи: «Не начинай, это ты меня кинул. Нормальную погоду ещё с собой прихватил» Вы: «С чего ты взял? У меня, может, тоже деревья летают» Итачи: «Прости. У тебя деревья летают?» Вы: «Не💃🌞» Итачи: «😡» Улыбка держится на губах ещё пару мгновений, но исчезает мгновенно, когда Мадара поднимает взгляд от экрана. На скучном, сером, совершенно мёртвом собрании испуганная душа объясняется перед дьяволом, как так получилось, что она согрешила. Суть исповеди ускользнула от мужчины давно, да он особо её и не ловил. За последние несколько дней через этот конференцзал прошло огромное количество испуганных и провинившихся, каждый с разной степенью дрожи и заикания. Тобирама – альфа не с этой планеты. Имеет усидчивость хорошенького маменькиного мальчика, который в дневнике носит только пятёрки. Часами выслушивает монотонные речи, причём выслушивает внимательно, помнит каждое слово, вопросы там по делу задаёт. Мадара ещё в первый день засел в телефонные игры, и несколькими сутками позже уже стал супер мега продвинутым ресторатором в одной и владельцем империи люксовых отелей в другой. Сегодня пытался рубиться в какую-то постапокалиптическую стрелялку с зомбаками, но охота на нечисть не шла, а вот охота нечисти на его персонажа, наоборот. Втянуться в процесс не получалось, и омегу нехотя, но упорно переключало обратно в настоящее. Неживое, белоснежное освещение. Просторное помещение, душащее отсутствием окон. Длинный стол, во главе которого божество может восседать во всём своём пафосе. Местное начальство, не подающее виду, но тоже втихаря кусающее свои локти, ожидая, кто следующим попадёт под раздачу. Переводчик, резво болтающий на родном испанском, но очень нудный, когда переходит в японский. Ноль по феромонам, потому что Сенджу свои не отпускает, а никто другой без его благословения не смеет. Мадара собственное настроение тоже из солидарности прячет. Здесь, в основном, одни альфы, а ему испуганных оленят с огромными глазами ну очень жалко. Если его настроения вскроются, то половина этих суровых с виду мужиков посыплется и попросится на ручки к мамочке. А мамочка, как бы, вообще не уверена, что сможет Тобираму успокоить, если тот вдохновится к хуям всех уволить. Вставлять палки кому-то в колёса гораздо проще, когда не видишь собственными глазами сопутствующий ущерб. Вздох. Омега чуть сползает по стулу, достаёт босые ножки из галактических кроксов и укладывает их на колено вздрогнувшему от неожиданности Аобе. Но от тихой работы на ноутбуке его это не отвлекает, а Учиха подбородок на ладонь себе умещает, сдувая с лица прядку волос, ножками чуть покачивает. Может, на педикюр записаться? А то настроение совсем не на мягкую лаванду, покрывающую ногти сейчас, а на нечто кровавое. Чудесный повод вытащить Итачи с Кушиной на спа процедуры по приезде в Токио. Он как раз к этому времени обточит все нюансы своего следующего хода против Тобирамы. Мм, со свежим маником будет разъёбывать красавчику жизнь, есть ли что-то прекраснее? Кстати, о прекрасном. Эти оливковые карго штаны так ему полюбились, что он никакие другие носить и не хотел. Удобные, функциональные, в ногу с каким-нибудь свеженьким трендом. Правда, фигни не хватает. Нашивок каких-нибудь или значков. Острого перчика за Мексику, радуги, ибо есесн, блестящего единорога за любимого племянничка, которому он эти штаны и оставит, когда ветер самовыражения подует в ином направлении. Не ограничивать себя абсолютно ни в чём – это вообще такая свобода. Как человек, которого в детстве насильно оборачивали исключительно в приемлемые для высшего общества шмотки, Мадара очень ценил эту свободу. Пользовался правом неограниченно выбирать не только во имя самовыражения, но и как напоминание о том, что на шее больше нет фамильных цепей. Чтобы, проходя мимо отражающих поверхностей, видеть человека, который на сто процентов обусловлен самим собой, а не приказом другого. Бонусом это, как правило, бесит душных, консервативных личностей, но, почему-то, не Сенджу. У Мадары от этой поездки в принципе очень неоднозначные впечатления. Он анализирует действия альфы, выискивает вектор, но его, будто, нет. Тобирама ведёт себя неестественно обыденно, словно они тысячу лет в отношениях, если не в браке. Терпит всякое ебанатство, будто ну правда издавна с ним бок о бок живёт, двери приоткрывает перед омегой заботливо, накидывает на его плечи свой пиджак по вечерам, удовлетворяет все кулинарные капризы, не жалуясь даже когда они за пределами его зоны комфорта, заказывает любимые вина Мадары, будто знает их наизусть, бесстрашно оперирует конфиденциальной информацией на глазах у Учихи, словно тот реально никакой угрозы представлять не может, ну не дебил? А омега так и не определился с реакцией. Совершенно сбит с толку. К счастью, поездка близится к своему завершению. Аоба за завтраком обронил эту инфу. Брюнет его не слушал почти, потому что думать мог лишь о горячем кофе, но, уловив из контекста, что перед ними последний день ебучих казней и помилований, всё-таки включил свои уши. И, да, на завтрашний день ничего не запланировано. Следующей ночью перелёт, но не до Токио. Пилот принял решение не приземляться в тайфун, и Аоба дал зелёный свет лететь сразу же на следующую рабочую встречу – в Сеул, где погода тоже не супер, но в разы лучше японской, если верить прогнозу. – А ты ублюдок, всё-таки, – протягивает омега, наблюдая, как бедный уволенный мальчик дрожащими пальцами прикрывает за собой дверь. Это такая мелкая рыбка, которую наказывать смысла в принципе нет, потому что всё, что ей доверено делать – это стоять рядом с принтером и стопочками печатать регламент. В непосредственной потере земель виноват зверь покрупнее, но тот, вероятно, отделался дисциплинарным наказанием. Вероятно, один из сидящих за этим самым столом, тихонько наблюдающий за тем, как молоденький мальчик покидает зал, оставив людям в ней свою гордость и заработок. Тошнит от такого. – Догони его, – приказывает Аобе, – и проследи, что у него есть мои контакты. Бета даже не дёргается. Этот пёс служит лишь одному хозяину. – Выполни его просьбу, – разрешает Тобирама снисходительно, и статуя приходит в движение. – Все свободны, – хмыкает переводчику, но тот даже договорить не успевает, как все со своих мест поднимаются. Кланяются в лучших японских традициях, на все девяносто градусов, и сваливают, освобождая помещение в рекордное время. – Работу предложить собираешься? – ирония в голосе чётко прослеживается. – Получше той, что у него была здесь, – фыркает прохладно в ответ. – Ведя бизнес за границей, следует вдоль и поперёк законодательство знать, иначе какой-нибудь омега со связями найдёт способ тебя отыметь, – поворачивается к нему во время нотации. – Это твой проёб в первую очередь. – Хм, – улыбается, медленно поднимаясь, а Мадару от этого движения в стул накрепко вжимает. – Радость моя, – касается напряжённых плеч, пока обходит омегу, – проёб исключительно твой, – наклоняется, укладывает руки на подлокотники, подкатывает стул к себе ближе. – Наказание было не для него. – Для меня? – из последних сил держится за свой покер фейс. – Наказание не принято. – Не переживай, урок будет усвоен так или иначе. Даже если до этой упрямой головки всё очень медленно доходит, – по-хозяйски обхватил омегу под челюстью, сжав пальцами щёки. Отдёрнуться хотелось безумно, но брюнет не посмел. Ни за что не хотел показывать слабость. – Ты был очень хорошим, таким терпеливым, – голос обманчиво ласковый, травмирующие психику флешбэки коварно машут ручками из своих тёмных углов. – Думаю, самое время вкусно поужинать, – отпускает. Выпрямляется. Галантно подаёт руку. Учихе ничего не остаётся, кроме как принять этот жест, позволить поднять себя на ноги и последовать за мужчиной к двери. Но подвох чувствуется каждой клеточкой тела. Воздух им буквально пропитан. – Где? – уточняет чуть слышно. Вопрос очень конкретный, потому что ответ как бы понятен. – В Нью-Йорке, где же ещё? – Тобирама дарит короткую улыбку, открывая перед омегой дверь. – Нет, – отрезал, не сдвинувшись с места. Нью-Йорк – его территория, его душа, его дом. Там всё, чёрт побери, и этот альфа не посмеет шагнуть туда так, словно его там преданно ждут. Сенджу дверь отпускает, разворачивается к омеге медленно, чтобы посмотреть на него, и по позвоночнику ледяной ужас ползёт. Отец делал когда-то именно так. Слышал неприемлемую фразу, разворачивался к сыну тихо, очень мягко, а потом ломал ему рёбра. Хн, случайно. К омеге, оказывается, прикоснуться нельзя, чтобы что-нибудь на нём не сломать. На то, чтобы не зажмуриться и не осесть на пол, уходят все силы. На то, чтобы дышать, не остаётся совсем. Может, он был таким терпеливым все эти дни, чтобы данный разговор получился эффектнее? Человек затвердевает, если быть с ним жестоким всегда, взращивает к этой жестокости толерантность, и ставить на колени с каждым разом труднее. Если чередовать насилие с лаской, ломать будет, напротив, легко. К хорошему ведь привыкаешь. – Когда приедем в аэропорт, – говорит альфа спокойно, расстёгивая пуговицу пиджака, – можешь лететь куда душе угодно, – достаёт из внутреннего кармана паспорт и одну из своих карточек. Омега первые пару секунд вообще никак не может этот жест воспринять. Он не удивился бы удару, даже пистолету, ну либо какому-нибудь шантажу, чтобы положить конец строптивому выёбыванию. Но паспорт… Что за ход ферзём? И с какой стороны ожидать шах и мат? – Возьми, – советует Тобирама, по-прежнему очень спокойно, – или ты планировал без документов от меня убегать? – ироничный взлёт бровей. – Прикол в чём? – всё-таки забирает. – В том, что я не держу. Ты здесь по собственному желанию. Знаешь, что я нацелен на личное, – шагает навстречу, так близко, что кожей чувствуешь тепло его тела, – сам же его мне покажешь, – чуть наклоняется, чтобы прикоснуться губами к виску. – Притворяешься очень умело, но мы оба понимает, что ты совсем не наглая шлюха. – Нх, – содрогается, когда ему одной лишь нотой собственного запаха ломают барьеры. Феромоны – не агрессивные, к слову, совсем – щекочут нос чем-то весьма покровительственным, и метка им отзывается, пронзает плечо жгучим онемением, и запах омеги вырывается из-под контроля, представая перед альфой во всей красе своих жалких, пугливых эмоций. – Хм, – усмехается. – Нет, ты у меня домашний малыш, которому хочется к папочке на колени. Чтобы любил и баловал. – Ерунду несёшь, – непонятно, на каком дыхании произнёс, еле сдерживая обидные слёзы. Когда Тобирама хочет задеть, делает это без промахов. – Ерунду, – кивает, свою улыбку даёт почувствовать кожей, – дураку же понятно, что ты не влюблён в меня. Оставишь одного и глазом не моргнёшь. Посмеёшься над тем, как я буду под дверью закрытого ресторана сидеть, пока солнце вновь не взойдёт и меня не впустят на чашечку кофе. Я фотографию скину, будешь смотреть и упиваться своей охуенностью. Мадара отпрянул, не выдержав. – Разумеется, ты не полетишь со мной никуда и ничем вкусным не накормишь. Так ведь не делают для людей, на которых плевать. – Хватит, – шепчет. Ему отчего-то больнее от этих слов, чем было от всех вместе взятых сломанных рёбер. Тобирама дальше не давит, смысла в этом не видит. Шагает назад, вновь трогая пальцами дверь, кивает, мол, ну проходи, не ломайся. А Мадара ломается. Точнее, ломают его. Этот ребёнок его имеет по всем направлениям, да так, сука, неожиданно, что в пору аплодировать стоя. Хн, на коленях. Учиха проходит во все двери, что перед ним открывают, послушно садится в машину, потом так же послушно поднимается на борт самолёта следом за Сенджу. Еле дышит от какого-то невыносимого чувства, что грудную клетку сжимает. Забирается в кресло с ногами, опустив спинку удобно, и прячется в уютном клубочке, в который даже Тобираме ни за что не пролезть. Да он и не пытается. Не притрагивался к омеге все эти дни, как и обещал. И сейчас не притронулся. Накрыл его пледом и пересел к ассистенту в другой конец самолёта, оставив пережёвывать свои ошибки в тишине. А их было много. С самого начала, ещё с того момента, когда Учиха опрометчиво обратил внимание на его старшего брата, позволил ему очаровать себя своей светлой улыбкой и таким же ебучим характером. С того момента всё пошло совершенно не так, а Мадара так разогнался, что не способен остановиться теперь, двигаясь по протоптанной для него каким-то Сенджу дорожке.

***

В Нью-Йорк прилетают уже к часу ночи. Сенджу отпускает Аобу и весь персонал самолёта на отдых. Сам берёт автомобиль напрокат, сам садится за руль. Работа закончилась, началось подчёркнуто личное. Омега сидел в пассажирском кресле белоснежной хонды и наблюдал за знакомыми улицами, пребывая в состоянии шока. Его, вроде бы, не заставляют, но он здесь всё-таки против воли. Над ним не совершают никаких насильственных действий, но что-то безумно саднит, а внутри копится горькое, удушливое ощущение, соседнее с предательством. И ещё он немножко не верит, что всё наяву. Что он действительно здесь, что Тобирама действительно везёт его туда, что в этом щенке достаточно на подобное наглости. Но щенок настоящий и его наглость тоже. Ведёт автомобиль мягко и неторопливо, с навигатором даже не сверился. – Ты был там уже, – не спрашивает. Паучье чутьё. – А в Нью-Йорке где-то ещё можно нормально поесть? – хмыкает полусерьёзно. – Разумеется, – отворачивается. О нём знают куда больше, чем он предполагал. Куда больше, чем он бы позволил. – Едь дальше, – просит уже безразлично, завидев родную вывеску. – Знаешь, где я живу. – Знаю, – отвечает на утверждение. Знакомое здание, такое родное, подкрадывается потихоньку. В этом городе даже ночью не бывает безлюдно, жизнь не замедляет свой калейдоскоп, но сегодня вокруг очень тихо. Так, наверное, бывает в организме, который осознаёт, что в него проник смертельный вирус. Момент статичности, когда всё ещё кажется невинно незыблемым. Вскоре будет хрустеть под чьим-то ботинком, рассыпаясь на миллионы осколков. Родной подъезд. Рядом – спуск на парковку, а на ней – только тихо – любимая хонда. Чёрная, с глиттерным отливом всех цветов видимого спектра. Пиздатая крошка, мужчина выбирал её вместе с Итачи, красил уже без него, но малыш вместе с ним наблюдал за процессом по видеосвязи. Любая принадлежащая ему вещь – слишком личная. Тобираму и на милю к этому зданию нельзя подпускать, у тебя же не просто так есть это правило: в доме никаких альф. И ты его самолично ведёшь за собой. Он безоружен, даже ничем тебе не угрожает, какого хуя ты ему потакаешь? Мадара не понимает. От безысходности, что ли, мозги отключились? Или он всё ещё в состоянии шока? Или – о, да – в состоянии аффекта загонит сучонку под рёбра один из своих ебически острых ножей. Их дома такой арсенал, что можно спокойно крокодила освежевать и порубить меленько на салатик. – В душе не ебу, где… – замолкает, получив в руки ключи, отсутствие которых только в этот момент обнаружил. – Раздеваться стоит внимательнее, – воркует гадёныш, и ему даже поперёк нечего вставить, потому что он прав. Такого грешка за Мадарой никогда не водилось: чтобы совершенно забить на локацию ключей, блять, и документов. Главное правило недоверчивой личности: держать всё самое необходимое при себе и на себе всегда, чтобы иметь возможность быстро и легко съебаться из ситуации. – Уверен, твой миньон не даст ничему потеряться, – придумывает слабенькую отмазку, а у самого пальцы подрагивают, с ключами не с первого раза справляются. – Мимо Аобы ничего не пройдёт, – соглашается, трогая затылок омеги кончиком носа. – С ним ты в безопасности. С ним-то, может, и да. Замок тихо щёлкает. Странно возвращаться домой до того, как ты был готов. Странно осознавать, что завтра уже уедешь обратно. С фотографии племянники улыбаются, и от того, как сильно хочется обнять этих детей, в горле ком. Квартира выглядит одиноко. Перед отъездом Учиха намыл её сверху донизу, оставил всё тютелька к тютельке. Но порядок ей не к лицу. Накинь на подлокотник кресла пару домашних толстовок, оставь на столике книжку, от которой до двух часов ночи не мог оторваться, развороши одеяло с подушками и не заправь поутру, оставь полотенце сушиться на одной из дверей и обязательно повесь свой халат на какой-нибудь стул, до которого успел дойти, пока осознавал, что голышом будет лучше. Локализированные беспорядки наполняют дом жизнью. Маленький хаос, который говорит о любви. Вечно что-нибудь не на месте – признак того, что в доме полноценно живут, а не просто заходят прикрыть на часик глаза между работой. – Тур по дому? – раздаётся насмешливо. – Обойдёшься, – фыркает, по привычке скидывая свитер на кресло. Вид из окна такой же роскошный, каким он его помнит, но дыхание перехватывает всегда как впервые. Ночной Нью-Йорк имеет свою, ни с чем не сравнимую прелесть. Высотки всех размеров и параллелепипедных вариаций, играющие разными оттенками серого, и сотни тёплых огоньков, отмечающих происходящие за окнами жизни. Такой муравейник, который не спит никогда. Внутри него ощущаешь себя причастным к механизму в той же степени, что и одиноким. Столько людей – и ты часть их толпы, столько людей – жизнь большинства не изменится, когда ты исчезнешь. Сплошное противоречие. Почему Мадара так безумно в это влюблён, даже сам объяснить не сумеет. Любимая кухня, слепленая прямиком из мечт и фантазий, идеально ему подходящая, встречает идеальной чистотой, что ей как раз, кстати, присуща. – Тебе можно такое дома держать? – усмехается Тобирама на упаковку дешёвого, вредного и не особо вкусного полуфабриката, изъятого из морозильника. – Мм, – фальшивая улыбка, – у всех свои приблуды. Несколько минут в микроволновке, и перед альфой кладут упаковку и вилку, открытой ладонью сделав элегантный «вуаля». Мужчина наблюдает за цирком с усмешкой в глазах, проглатывает каждую колкость, а омега крепко держится за свои кости, одним чудом ещё не рассыпавшись. Спустя ещё несколько минут гудения микроволновки Мадара, достав и себе вилку, садится за стол. Размороженный «ужин» внутри выглядит не так красочно, как упаковка обещает, и ужином называться не может. Тонна соли, на вкус, как пластик – Учиха какое-то время только на таком и выживал. Весьма поэтично, что сегодня он жуёт именно это в именно этой компании. Кому скажи, не поверят. Сенджу не комментирует, тоже съедает всё до последней крошки, потом встаёт, чтобы вилки помыть да закинуть в мусорку пластик. Даже ситуацию, где ему максимально не рады и гостеприимство из принципа не проявляют, выворачивает во что-то семейное. В его алгоритме всё идёт по нужным ступеням. Из плюсов: хотя бы молчит. – Иди, – дёргает омега его, не дав толком вытереть руки. Тобирама весьма охотно следует за мужчиной в прихожую, обувается без подсказок и удивительно просто выталкивается за дверь. Мадара к ней лбом прислоняется, методично замками щёлкает, и всё равно не чувствует возвращённую в дом безопасность. Как в трансе бредёт в ванную, принимает горячий душ, волосы сушит, надевает любимый шёлковый халат, заворачиваясь в деликатную нежность струящейся ткани. Бредёт на кухню в темноте, лишь на огни ночного Нью-Йорка полагается, тянется было за любимым вином, но Сенджу его только им и поил всю эту неделю, неизгладимо оставил собственный запах на терпкости этого сорта, даже здесь от него не сбежать. Другая бутылка. Ноль бокалов. Сегодня прямо из горла. Вдруг, понадобится разбить это о чью-нибудь голову? Где-то рядом вибрирует телефон, вынуждая подарить оставленной на спинке стула куртке мрачный взгляд. Так-то он знал, что выставил придурка за дверь без денег, документов и средств связи, но всё равно недобро щурится от напоминания. А нехуй спать с породистыми красавчиками, что раньше тепло называли нии-саном, а при первой же взрослой встрече обещают показать, как нужно рот закрывать. Думать надо было головой, а не задницей. Даже Хашираме смог сказать «нет», хотя любил же ублюдка до дрожи. А этого, блять, всё не можешь отшить. Что с тобой стало? Дверной замок щёлкает снова, дверь открывается бесшумно. Сенджу сидит на ступени, рядышком с ней. Омега смотрит на бутылку в своих руках, смотрит на белоснежный затылок, играется вкусной мыслью пару секунд. – Долго тут будешь сидеть? – эхом по подъезду. Тонкий шёлк совсем не предлагает тепла, босые ноги покрываются мурашками. – Это здесь только ты знаешь, – хмыкает почти безразлично. – Мне не нужен ни папочка, ни сахарный мальчик, ты понял? – Вполне. – Тем более с твоей блядской фамилией. – Ты это очень доступно уже объяснил. – Тогда исчезни, будь добр. – Добр? – сарказм кожу вспарывает. – Идиотом не будь, – цокает, щёлкая по затылку, – не беси человека, которому не жалко ткнуть мордой в самое дно. Тихий смех как кувалдой по нервам. – Удивительно, как ты правдоподобно рычишь, когда тебе страшно. Мне, заметь, рычать вообще не пришлось, чтобы ты стоял на пороге своей норки и трясся, – даже не повернулся, пока это всё говорил, но оно, чёрт возьми, всё было в цель. – Ещё попизди, оставлю здесь до утра, – огрызнулся. Сенджу примирительно приподнимает руки, но всё равно чуть слышно смеётся. Что с этим ублюдком поделаешь? – Отскреби себя от моего подъезда и молча зайди. Никаких альф в моей спальне, так что спишь на диване, усёк? – Любой каприз, Мадара, – вздыхает, поднявшись на ноги. – Любой, как же, – фыркает. Во внимательный взгляд вновь усмешка вплетается. Но, подёрнутая усталостью, уже не кажется страшной. – Любой из тех, что я пожелаю исполнить, – дополняет мягко, – ты ведь понимаешь. Шаг назад. Альфа проходит в квартиру. Он ещё в самолёте сменил костюм на спортивные штаны и футболку, и выглядел в этом всём очень комфортно. А у омеги небольшой кинк на спортивные аутфиты, обнимающие податливо тянущимися тканями крепкие бёдра. Он не может не думать, как удобно будет забираться на такое верхом, как легко через ткань пальцами прощупать все изгибы и выпуклости. А на самом-то, кстати, только невесомый халат, избавиться от него – дело пары секунд. Отсюда даже траектория видна: что куда полетит и куда ему удобно будет тебя уложить. Приходится отпрянуть значительно, чтобы не спровоцировать эту сцену сейчас же. Руки, честно говоря, чешутся. Альфа взглядом так вкусно облизывает, ни сантиметрика не пропускает. Такой бесячий, упрямый, дьявольски красивый. И он ведь знает, какой эффект на тебя производит. Оно чёрным по белому прописано в воздухе. Феромоны скрыть не получится – такую возможность в омеге, кажется, выключили. К счастью, Учиха и без этой таинственности умеет держать ноги закрытыми. Он вообще на этой неделе неожиданно идёт на золотую медаль в целомудренном спорте, а ему сенсационной новостью даже не с кем поделиться. Подносит бутылку к губам, глотает вино показательно, пятясь всё дальше в гостиную. По феромонам у него, может, и трясущийся под кустиком кролик, но на взгляд он отвечает с ненаигранным вызовом. – Слюной не захлебнись, – советует гаденько. Сенджу уже даже не моргает. – Такой опции нет, – информирует весьма нейтрально. – Много в тебе ещё осталось фригидности? Не фригидности, вообще-то, а самоконтроля, но в данном разговоре семантика второстепенна. – Не-а. – Есть ставки, что я с тобой после этого сделаю? – искренне спрашивает, сам ещё точно не знает. – Помимо того, что спустишь, как девственник? Даже не знаю, – вновь посмотрел на бутылку, покачал её мягко в руке, прикидывая толщину стекла. – Будь осторожен. У меня фантазии с расчленёнкой. – Типа, больше обычного? – поддевает, успев подобраться поближе, чтобы забрать бутылку из рук. – Ха, – оценил резонность комментария, – туше. Прошмыгивает мимо. Чем дальше заходит этот разговор, тем вероятнее он закончится чем-нибудь с недетским рейтингом. Пора бы уже и честь знать. Цепляет с кровати одну из подушек, достаёт из шкафа мягкий плед, прижимает его к лицу, не удержавшись от глубокого вдоха. На нём мягкий аромат кондиционера, душистая чистота, от которой всегда глаза немножко закатываются. Швыряет объекты комфорта на диван и уходит к себе, не обронив ни единого слова. В кровати должно быть уютно. Постельное бельё тоже ненавязчиво пахнет стиркой, на голую кожу нежно ложится. Дверь надёжно заперта, а за окном Нью-Йорк горит его любимыми огнями. Но всё не так. Комфорта нет. Безопасности и подавно. Мадара редко остаётся с альфами на ночь, чтобы именно спать. Трахаться до утра – пожалуйста, сколько угодно. Прикрывать глаза и отходить в бессознательное – только если совсем уж нет сил. Но засыпать вот так, из полноценной, ничем не затуманенной бодрости, ещё и в собственном доме… Такого с ним давно не было. Никогда не было. Единственный альфа, переступавший через этот порог с момента покупки квартиры – Фугаку. Но этот за альфу вообще не считается. У Мадары упрямо проходит, как вечно вертящийся под ногами мелкий пиздюк. А Тобирама – угроза во всех её смыслах, и он сейчас здесь. Из-за этого глаз не сомкнуть. – Блядство, – вздыхает, нехотя выползая из кровати, дав себе минут сорок на попытки уснуть. Подушку за собой тянет так, словно она весит килограмм пятьдесят. Ступает босыми ногами по полу бесшумно. Одеваться обратно не стал. В трусах даже близко не так стрёмно, как голым в ресторане подставлять под ремень свою задницу. Тобирама обнаруживается на полу, видимо посчитав диван неудобным. Учиха и сам нередко засыпает в этом пушистом ковре, особенно в зимнее время. Там тепло и удобно, с утра солнышко приятно ляжет на кожу. Взгляд задерживается на расслабленном лице. Этот альфа действительно неприлично красив. А забрался так глубоко, что никакой химеотерапией уже из организма не вытравишь. И почему бы больно не сделать? Мадара ведь действительно может. Не просто склад отобрать, а реальные проблемы создать. В штатах, в Японии, в голове. Мог бы подло Итачи у него отобрать. Мог бы задеть за живое, трахнув его старшего брата. В его силах ранить, разозлить, предать, совершенно разочаровать, поломать. Но омега не может. Рука не поднимается. Он просто не такой человек. А этот альфа – не просто альфа. – Сейчас ты меня не убьёшь, – протягивает болван сонно, слегка напугав. – Тебя спросить забыл, – мягко пинает ногу придурка своей. – Разогретое в микроволновке дерьмо не будет моим последним приёмом пищи – это я тебе обещаю, – поясняет даже, вроде бы, без насмешки. – Я для кого попало не готовлю. Разогретое в микроволновке дерьмо – всё, что ты от меня получишь, это я тебе обещаю. – Отличное пари, – раскрывает приглашающе руку. Мадара ложится рядом без сопротивления, сразу же оказывается в крепком объятии. Шелковистый плед, которым альфа так и не воспользовался, стаскивает с дивана, чтобы как следует завернуться в его. И признаёт, что всё не так уж и плохо. Ну, если принять обстоятельства во внимание. – Почему ты продолжаешь жить здесь? – медовый шёпот в темноте делает момент очень интимным. Сюда бы какую-то колкость, но арсенал на них обнищал. Учиха вздыхает, перебирая пальцы руки, на которой лежит. Чувствует дыхание на своём затылке. Обратно в панцирь смысла нет лезть. – Это место не хуже любого другого, – единственное объяснение, которое звучит мало-мальски адекватно. – В нём не хватает детей, – подмечает. – Поэтому всё в их фотографиях. – Да, – выдыхает. Трудно спорить с фактом, который тебе улыбается с рамки на тумбочке. И на стене. И на двух полках книжного шкафа. Тут вполне можно подумать, что Итачи и Саске – его дети. Иногда, они действительно ощущаются таковыми. Странно, наверное. – Так и почему не Токио? – С Токио у меня личные счёты. Никакие слова не передадут, как этот город его искалечил. В нём столько отвратительных воспоминаний, что не по каждой ещё улице удастся пройтись, не начав задыхаться от чудесных флешбэков. Жить там? Прямая дорога в психушку. – Когда ты вернёшь меня? – вопрос срывается с губ естественным образом, хоть и максимально неестественен по природе своей. – Когда ты хочешь быть возвращённым? – Сейчас же, – решил очень быстро. – Шесть дней назад, – добавил, подумав. – В десятом классе было бы супер и отъебаться от меня всем сраным кланом. Смешок. – У моего клана зубы заточены на исключительно породистых сук. У тебя не было шанса пролететь под радаром, – ещё одно заявление, с которым трудно поспорить. Мадара не стал заморачиваться на ответ и, прикрыв глаза лишь на минутку, мгновенно уснул. Утро получилось ранним и лёгким на общение. Тобирама был отвлечён разговором со своим киборгом бетой, и Мадара быстренько эвакуировал его из квартиры в Starbucks через дорогу, где спокойно выпил чашку крепкого, необоснованно дорогого кофе, залипнув в свой телефон. Итачи скинул фотку собаки после прогулки. Мокрый, растрёпанный, будто пожёванный кем-то и выплюнутый. Белоснежная ванная в грязных следах, но морда у трёхлапого крайне довольная. Следом фото самого Итачи в зеркале коридора, с которого не рассмеяться не получилось. В длинном чёрном дождевике с по-космонавтски затянутым капюшоном и торчащими снизу резиновыми сапогами. Они красные, с нарисованными сверху земляничными косточками. Саске – любитель приобретать брату милую хуйню – подарил по приколу, Итачи – любитель милой хуйни – носит вполне серьёзно. И с дождевиком, блестящим от воды, будто его ей окатили, да ещё и с этими хмурыми бровками, с выглядывающей рядышком грязной мордочкой Данго… Сука, так мило, что щемит меж рёбер. Итачи: «Всё веселье пропускаешь» Итачи: «Папа про тебя спрашивал. Кажется, злится» Вот уж кто мастер разводить драму на пустом месте. Вы: «Прелесть. Скоро вернусь. На Фу не заморачивайся, он вечно на что-нибудь злится» Переключается на чат с младшим братом, а там… Пятнадцать непрочитанных. Начинается с весьма нейтрального «Поужинай со мной. Заеду в шесть. Оденься нормально», где, как обычно, много требований и ноль вопросительных знаков. Ни у кого же больше никаких дел не бывает, кроме как сидеть и ожидать, пока Фугаку Учиха пожелает уделить им своё драгоценное время. Требовательное «Мадара.» аж с точкой через семь минут после предыдущего, потому что терпение-то не железное. А затем понеслась, по всему наболевшему: как некрасиво игнорить людей, как непредусмотрительно и в высшей степени грубо уезжать невесть куда, не предупредив, ведь о тебе же волнуются, каким эксцентричным и необразованным стало твоё поведение и так далее. Омега читал и ловил тёплые воспоминания о детских временах, когда мелкий скрупулёзно и дотошно шикал на любое матерное словечко, просил сесть нормально, если тебе вздумалось не дай бог устроиться в кресле удобно, поправлял все допущенные тобою ошибки в произношении и проёбы в использовании каких-нибудь терминов, о которых восьмилетний пиздюк и сам-то знал вряд ли. Он это всё повторял за отцом, разумеется, будучи его маленькой копией, но делал это так очаровательно, с присущей лишь младшеньким любовью и благоговением, что Мадара, даже будучи крайне неприятным подростком, не имел сил закатить на Фугаку глаза. Вы: «Моя ж ты душнила😘 Не пыхти, скоро вернусь и буду ужинать с тобой сколько пожелаешь (если Микото будет, есесн) и даже оденусь нормально ради тебя🫶» Отото: «Где ты?» Ответил мгновенно. Закипает там сидит в своём офисе, должно быть. Или дома? Сколько в Японии вообще времени? Вы: «Вступил в Mile high club. Хочешь послушать детали?😏» Отото: «Ты повзрослеешь когда-нибудь?» Вы: «Нахуя?» На это мистер «игнорировать-собеседника-невежливо» отвечать не стал. Вышел из чата, как и всегда уходил из некомфортных для него разговоров со старшим братом. А у омеги тут были все козыри, он имел власть придать лицу мелкого любой из оттенков зелёного. Да в целом любую негативную эмоцию. Он же за струнки этого инструмента дёргает с самого детства, он в этом уже виртуоз. Переключается на следующий чат, и вот там настроение тучкой накрылось. Reeves: «I’ve drafted a lawsuit. Sending it to you. It’s useless though, we can’t locate them» Вы: «None of them?» Reeves: «Let me be clear. Even if we find them, it’s unlikely that we’ll get any compensation from them» Вы: «Have you told Melissa already?» Reeves: «Yes» Вздох. Вы: «Keep at it and keep me posted» В ответ палец вверх. Ривз – хороший юрист, с Учихой работает очень давно, и делает это крайне качественно. Но у него есть лимиты. Легальные, в основном. То есть, он может наказать скамеров, посадив их за решётку, но кармическую справедливость это не восстановит. Человеку потраченные средства не вернёт. Время назад не отмотает. Да и, честно говоря, Мадару не удовлетворит. Тобирама вопросительным взглядом окидывает, когда омега поднимается с места. Даже свой телефонный разговор ставит на паузу, и вот эта его внимательность сейчас ну нахуй никому не нужна. – Сейчас вернусь. В туалет-то можно сходить без тебя? – дёргает бровью. Альфа кивает. Разрешает, сучонок. Но перевоспитанием этого здесь заниматься не будут. Есть вещи поактуальнее. Туалет и входная дверь тут в разных направлениях, но Сенджу хрен на такое обращает внимание, ему-то привычка всегда знать пути эвакуации обществом не привилась. Поэтому Учиха уверенным шагом покидает заведение, даже не обернувшись проверить, что за ним не наблюдают. Переходит дорогу, поднимается быстренько к себе в квартиру, чтобы захватить ключи от машины. Водительское удостоверение у него в кошельке, а кошелёк, хн, в Токио. Но так-то похуй, триста баксов не жалко на штраф, а пятнадцать суток он, если что, отсидит с удовольствием, если его вообще станут держать после того, как Сенджу об этом прознает. День, иными словами, вырисовывается интересный. Родимый, ебучий хаос, куда ж без него. Его любимая блестящая крошка приветливо мигает мужчине фарами, заводится с мягким урчанием и мигает бензоколонкой, которую заправить вечно руки не доходят. Но ближайшая заправка как раз по пути, с пробками, правда, выходит не быстро. К нужному зданию он подъезжает почти через сорок минут, хотя географически, по прямой линии оно не так уж и далеко. Выглядит оно удручающе. Стены есть, окон с крышей нет. Граффити украшают голый кирпич, знаменуя о том, что к строению не прикасались уже очень давно. Так, на первый взгляд и не определишь, действительно ли строительная контора наебала на деньги намеренно или всё-таки когда-то собиралась выполнять свою часть сделки. Стройка-то началась, они не смылись с предоплатой в первый же день, побарахтались всё-таки со стройматериалами. Свитер от ветра не защищает. Омега обхватывает себя руками, выходя из машины. Мобильный предусмотрительно оставляет в салоне – на него уже пару раз позвонили. Какие наивные. Битое стекло приходится обходить аккуратно, наступать на него в мягких кроксах как-то не по себе, хотя не защищённые носками ноги уже такие холодные, что вряд ли боль смогут почувствовать. – Madara? – восклицает родной голосок, слегка теряясь между ветром и бетоном. – I didn’t know you were back, – малышка сидит в одной из, предполагаемо, оконных рам. Нос красный совсем не от холода. Пришла посидеть на руинах своей детской мечты. – I’m not back. I’m not here, – протягивает мягко, рассыпаясь, когда женские брови горько заламываются от вновь подступающих слёз. – You’re ok, – обещает, медленно приближаясь, но до него добегают быстрее. – Oh, baby, – ловит в крепкое объятие. – Everything will work out in the end, – гладит по волосам, по дрожащим плечам. Даёт выплакать своё горе как следует. – I’m just so tired, – всхлипывает, намертво вцепившись в мужской свитер. – I know, love, – шепчет, роняя нос в её шоколадные волосы. Он мог бы сделать всё за неё с самого начала. Нанять своего, проверенного подрядчика, закупить самостоятельно материалы, следить пристально за процессом, согласовывая работу всех вовлечённых в создание ресторана человечков. Стоять над душой и бдить, что вокруг этой девочки всегда сохраняется пузырёк безопасности, где никто не посмеет её ранить. Но она хотела сама. Не приняла его финансовую помощь, не наняла его людей, зная, что они будут вокруг неё на цыпочках ходить. Попросила отпустить её в реальный мир, и он отпустил. И ребёнок упал, себе коленки содрал. Обидно. Но так они учатся ходить. – I’m proud of you. – Dunno if you’ve noticed, – усмехнулась, шмыгнув носом, – but I’ve seriously fucked up. – If I got a penny every time I’ve fucked something up, I’d own this world by now, – хохотнул. И настроение посветлело. Разгладилось медленно, выплакалось с последними слезами и выдохнуло. Иногда, хорошо пореветь – это всё, что нужно, чтобы подняться обратно на ноги. – Let me help, – попросил аккуратно, не будучи уверенным, что сможет отступить теперь, даже если его попросят. – Yes, please, – отстранилась, утирая влагу со щёк. – I will return your help to the last cent, – пообещала, хоть в этом не было необходимости. – Don’t bother, I intent on eating here for free anyway, – щёлкнул мягко по красному носу и, наконец, услышал полноценный смех. – Deal. What are you not doing here, anyway? – уточнила, отпрянув на шаг, чтобы как следует прикид разглядеть. – I’m not sure, – пожимает плечами. – Tis a very boring date with a frenemy, perhaps. – That him? – кивнула на одно из своих недостроенных окон. Поворот головы. – Yeah. В животном мире самцы, претендуя на новую территорию, в первую очередь, как правило, убивают чужих детёнышей, чтобы под их крылом жило лишь их потомство. Поэтому в матерях природой выработан инстинкт перегрызть кобелю глотку быстрее. В Мадаре такой инстинкт, вроде бы, был, но сейчас не сработал, почему-то. Возможно, он, наоборот, испытал облегчение, лицезрев прислонённого к глиттерному бамперу Тобираму. Потому что глубоко внутри знает, что этот ни одному из его детей не навредит. С некоторыми так, наоборот, чрезмерно любвеобилен. – Cute, – хихикнула заговорщицки. – Only on the outside, – хмыкает, отворачиваясь от альфы. А тот не подгоняет совсем. Сидит на бампере по-хозяйски, пафосно сунув руки в карманы, позволяет тебе наболтаться, наобниматься, нафантазировать, какой в рестике будет пол и в какой цвет красить стены. Омега, знаете, даже на Pinterest бы залез полюбоваться рестораторной эстетикой и погонять идеи декора, чтобы посмотреть, надолго ли мудака хватит, но он пальцев ни на одной своей конечности уже, простите, не чувствует, и в нём только что закончилась фригидность. Поэтому пришлось распрощаться. Мелисса, наверное, раз пять обернулась, пока садилась в машину. А Учиха на неё всё налюбоваться не мог. Сам воспарил духом, подняв её настроение со дна. Теперь можно и ещё что-нибудь поднять. – Жучка на меня поставил? – уточняет нейтрально, вновь ступая как по минному полю, молясь на свои окоченевшие ноги, чтобы не подвели. – На телефон, – не скрывает. – И на неё, – ладонью по капоту ведёт. – Узурпатор, – цокает, впрочем, не удивившись особо. – Ассистента своего найдёшь когда-нибудь подо мной на своём рабочем столе, – чуть не спотыкается об себя же, но успевает поймать галантно протянутую ему руку. – Даже если, – усмехается, притягивая к себе, – он способен испытывать влечение к биологическим формам этой планеты, тебя тронуть он не посмеет. – Тогда, рыженький котёнок, что в прошлый раз сидел под твоей дверью. Он мне сразу понравился, – запускает ледяные пальцы под одежду, плавясь от чужого тепла. У Тобирамы очень красиво ломается дыхание. У Мадары тоже – от того, как крепко его прижали к себе, и от охуенной твёрдости мышц на этом мужчине. – Ставлю на какую-нибудь интересную ориентацию, – наклоняется стратегически низко, – если он Итачи ещё ни на какой стол не уложил, работая с ним из одного офиса так долго. – Никаких пунктиков не пропустил в алгоритме? – взметается бровь. – Про согласие там. – Мм, нет, – улыбается. – Акасуна без проблем трахнул бы его, если бы захотел. В этой ставке я уверен. – Воздержись от последующих, пока мне ещё хочется греться об тебя самого, а не о твою тёплую кровь, – поднялся на цыпочки, закрывая придурку рот самым действенным способом. Тобирама спускает себя с поводка. Утоляет свой голод. Целует глубоко, ненасытно, пока губы не окрасятся кровью. По телу беспринципно бродит руками, заползает ими под одежду, вынуждая скулить от обжигающего холода, сминает ягодицы болезненно. Прямо тут бы наклонил, да им не дадут, вероятно, закончить. С виду такой собранный, даже капельку душный, а на деле животное ненасытное, которое либо на цепь посадить, либо милосердно пристрелить – Мадара ещё не решил. Это всё, однозначно, недопустимо у омеги в квартире. Там это что-то бы значило. А здесь, на капоте машины, которую грёбаный сталкер маячком на своих гугл картах просматривает, это, разве, серьёзно? Не, игра всё ещё. Ничего особо ценного на кону не стоит. – У меня, – запрокидывает голову, чтобы хлебнуть воздуха, а то мир уже немного поплыл, – есть один каприз для тебя. – Говори, – требует, за ухо прикусывая, пальцами уже между ягодиц пробираясь. – Ха, – дышит коротко, выгибаясь назад ещё дальше. На нём весьма просторные штаны и ноль белья, но движения всё равно сковывает. И ощущений не хватает, всего не хватает. – Мне, – шепчет, запинаясь на согласных, – нужно найти… Чёрт, – жмурится, от резкого движения, которым его притянули, вынудив проехаться зажатым тканью членом по мужскому бедру, – парочку разбежавшихся крыс, – еле мысль удержал в голове. – Имена есть? – продолжает издеваться, двигаясь лишь одним пальцем внутри. Да это и «движением» полноценно назвать не получится. – Имена, – стонет в губы, – родословная. Нх.. Счёт социального страхования. Я всё знаю о них, – держится за его плечи, как за единственный кусочек земли в неспокойном океане, – за минусом локации. – Когда? – Что значит: когда? – хлопает по руке, больше от собственной неудовлетворённости, чем от какого-то раздражения. – Прямо сейчас. – Окей, – вздыхает, сразу же переключаясь в задачу. Выпрямляется, отводит запущенную в чужие штаны руку чуть в сторону, отдёргивая этим от себя эффективно всего человека. Ладонь успевает выскользнуть из-под резинки за секунду до того, как брюнет вписывается задницей в капот своей же машины. Мадара шипит, вновь хлопает наотмашь по какой-то части бесячего истукана, пока тот чуть слышно смеётся над этим. Как-то, знаете, очень обидно, когда ты весь из кожи вон лезешь, чтобы его разозлить, и у тебя не выходит, а он за живое задевает каждой своей тупой шуточкой. – Информация у тебя документом где-нибудь сохранена? – уточняет, поднося к уху мобильный. Учиха кивает. – Отправь мне. Гандо, ты ещё в штатах? – голос не то чтобы прям похолодел, но всякую мягкость ощутимо утратил. – Мм, – протянул недовольно, – у тебя в них кто-нибудь есть? – пауза. – Нужно до вечера найти пару людей. А потом с ними что? – поворачивается к брюнету. – Потом, – даже как-то опешил, – в полицейский участок? – он даже не знает, если их могут там задержать по статье мошенничества. Такое до суда чем-то карается или только после неявки на судебный процесс? – Целыми или сломать пару ног? – совершенно обыденно. – Скажи, что ты пошутил. – Прозвучало, как шутка? – Нет. Не надо ничего никому ломать. Всё, что нужно, я потом поломаю им сам, – сказал, всё ещё холодея немного внутри. Он, конечно, любитель говорить об уничтожении и прочем прекрасном, но, как бы… Кхм, фигурально. Речь об имени, заработке, репутации – о том, что весьма сильно личность калечит, не оставляя на теле ни единой царапины. С точки зрения кармы, это справедливее. И приятнее. Один раз челюсть сломать – так она заживёт. Отобрать у человека всё вплоть до его достоинства, обрекая на длительное, жалкое существование – вот это месть с большой буквы. Да и, знаете… Далеко не каждый на деле способен причинить человеку хладнокровный физический вред. То есть, не для защиты собственной жизни, не в накалённой злостью драке, а в абсолютном спокойствии, просто так, потому что захотелось. Это иная степень кровожадности. Которая у омег, возможно, и встречается, но у Мадары – совершенно точно нет. Он же рос под «опекой» мрази, не чурающейся поднять руку на слабого просто за то, что ему не понравилось, как он сидит. Или смотрит. Или говорит. Или молчит. Или, блять, существует. – Просто доставить, – Сенджу даёт приказ в телефон, сразу же отключаясь. А Учиха подрагивающими пальцами набирает юристу сообщение, чтобы тот поторопился подать заявление в суд, если не успел ещё этого сделать. Тем временем альфа похлопал его по ногам, определяя, в каком из множества карманов завалялись ключи. – Сядь в машину. Учиха идёт. Ковыляет, точнее. Ему очень холодно. В прямом смысле и в каком-то ещё. И впервые не по себе рядом с этим альфой. Он из принципа старается избегать общения с жестокими людьми, особенно избегает половых контактов с ними. Одного насильника в жизни достаточно, пополнять этот счёт он не хочет. А Тобираме нравится брать грубо, ему не приходится ни через какие морали переступать, чтобы поднять тебя за шею в воздухе и ебать потом на столе, любуясь, как ты задыхаешься. Он точно такой же, как и… Сознание дёрнуло экстренный тормоз, не дав имени быть произнесённым даже про себя. Но иероглифы – их омега ни за что не забудет. Они в новостях и газетах мелькают периодически, по телевизору бегущей строкой, иногда. Поэтому, новости Мадара не смотрит. Не читает. Отворачивается, если они в каком-нибудь баре по телеку в беззвучном крутятся. Минуту назад планировалось греться об горячего альфу, а теперь одиноко поднимает на сидение ноги, разогревая их спрятанными в рукава пальцами. Тобирама заводит машину, включает обогрев на максимум, выруливает с парковочного места куда элегантнее, чем омега на него заезжал. – Что за настроение, любимый? – интересуется ласково. Он это издевательское «любимый» вставляет в самые подлые моменты. – Ты мне омерзителен, – информирует бесцветно, на самом деле немного слукавив. Омерзителен себе он сам, потому что, блять, хочет эту скотину ни капли не меньше, даже сейчас. Ненавидит таких людей каждой фиброй своей, и всё равно не находит полноценной ненависти для него. Господа, это дно. Скрупулёзно же искал красные флаги, создавал ситуации, в которых такие всплывают, провоцировал. Вот тебе красный флаг. Совершенно не помогает. – Я и моя порода, я помню. – Тебе, серьёзно, нормально просто так калечить людей? – озвучивает претензию даже чересчур бурно. – Не просто так, – качает головой безразлично. – Если заслужили. – Так, ты не знаешь, заслужили или нет. – Так, я поэтому спросил тебя, – адресует мужчине медленный взгляд, слишком долго задержавшись перед одним перекрёстком и заработав себе парочку гудков от машин позади, – и ты, вроде бы, назвал их крысами. – Скажи честно, ты убивал когда-нибудь? Тихий смех проехался не слабо по нервам. – Нормальный ты прыжок сделал, конечно. Нет, Мадара, я никогда не убивал и не приказывал своим ребятам кого-нибудь убивать, – покрыл все варианты. – Насиловал? – ну простите, это очень важное уточнение. И это, по меркам Мадары, пострашнее убийства. Сенджу медленно подвёл хонду к обочине, так же медленно повернулся к омеге. – В насилии над слабым созданием нет никакого достоинства, – раскидывает сухо по полочкам. – У меня достоинство есть, хоть тебе, смотрю, показалось иначе. – Насилие над не слабым созданием, по аналогии, нормальная вещь? – Ну мы же о сексуальном насилии, – напоминает заботливо, – а мне, малыш, нравятся слабые, – пальцы оплетают подбородок омеги, – хрупкие, – сжимают щёки, – сладкие мальчики, – фразу тоже сладким тоном завершает. – И я бы не стал заставлять. В этом нет необходимости, передо мной весьма охотно ноги раздвигают, – ладонь на шею смещается. Не сжимает, просто считывает бешеный пульс. Хотя в запахе столько страха, что состояние понятно и без этого. – Через полтора часа я вылетаю в Сеул, – убирает издёвку из голоса. – Ты летишь со мной: да или нет? Учиха молчит. Чувствует сердцебиение повсюду на теле. И весьма странную смесь ощущений: животный страх, детский такой, очень ранимый, настоящее, неподдельное омерзение, но и… Идиотское доверие, симпатию, желание. Его так сильно дробит на полярности, что эксцентричная, спонтанная натура в натуре не понимает, что делать. Альфа, вдруг, наклоняется. Касается губами лба, а потом просто медленно целует. И в омеге всё предательски оттаивает. Примерно в этот же момент он и понимает, что когда-то между, пока тонул в непонятках, успел утвердительно кивнуть на заданный ему вопрос.

***

Последние пять дней Наруто провёл у папы дома. Тайфун отменил все необязательные перемещения по городу, а время с бабушкой и дедушкой было весьма ограничено, и они выжали из него максимум пользы. Мама работала сверхурочно, дома тоже не появлялась, потому что ночевать прямо в больнице удобнее, чем таскаться в таких осадках туда и обратно. Саске был дома с родителями, и проявлял признаки недостатка общения, что для душного интроверта, знаете ли, явление редкое. Наруто принимал на свой счёт и с удовольствием созванивался с Учихой хоть по пятнадцать раз в сутки. Места в квартире было не так уж и много, но Минато всех расположил весьма органично: родителям отдал свою спальню, Наруто – диван в гостиной, а сам ночевал на полу в своём офисе, чтобы никого не тревожить своим внезапным трудоголизмом. А работал он много. Перманентно. В основном, удалённо. Несмотря на то, что консульство, по большей части, закрылось. Прекратило выдачу виз и прочих необязательных, не срочных документов. Тем не менее, по факту оно, наоборот, работало двадцать четыре на семь, предоставляя помощь британским гражданам: помогало в продлении японских виз тем, кто не смог вовремя вылететь, согласовывало эвакуацию из опасных регионов, занималось восстановлением утерянных документов и налаживанием связи между потерявшими друг друга родственниками. Как Илай объяснил, для всех, кто попадает в непредвиденные обстоятельства, посольство становится кислородной трубочкой. Больше как бы некому вписаться за них, потому что местные власти и так проблемами завалены доверху. И, порой, человеку достаточно просто знать, что о нём знают. Что есть линия, на которой все говорят по-английски, у кого всегда есть время выслушать, чья прямейшая обязанность в том и заключается, чтобы решать проблемы, которые один маленький человек сам себе решить не в состоянии. Выглядело, конечно, эпично: когда вымокший до нитки Хатаке возникает на пороге, и они всю ночь гоняют крепкий кофе на кухне, созваниваясь с другими послами, другими странами даже, местными экстренными службами. У Наруто при взгляде на эту суматоху создавалось впечатление, что они проживают конец света какой-то, хотя выгляни в окно: там тот же самый ветер, тот же самый дождь, какие за год стабильно несколько раз навещают. Зато Илай со своей коронной смешинкой во взгляде подчёркнуто не участвовал в кипише. Пил размеренно чай, обыгрывая внука в сёги, не интересуясь изредка пролетающими над головой английскими фразами, которые только он тут как бы и понимал. К четвергу тайфун миновал, оставив за собой такую чудесную погоду, что они втроём практически весь день гуляли. Наконец-то, добрались до театра, где Наруто позволили постоять на сцене, где Акане выступала когда-то, посидеть в кресле, в котором Илай понял, что она – любовь его жизни, и даже посмотреть ту самую гримёрку, где они впервые лицом к лицу встретились. Потом гуляли по центру, кушали в мелких ресторанах, не отмеченных на гугл картах, и закончили вечер в Тиёда. Тот выглядел особенно зелёным и свежим после целой недели дождей. Минато к их прогулке присоединиться не смог – отсыпался, как, впрочем, и Кушина. Саске с Итачи тоже были приглашены, но альфа ответил ёмким «нет» за них обоих, как всегда, забыв внести хоть немного деталей. Настроение было таким, знаете, печально светлым. Когда в компании хорошо, но заранее грустно, потому что завтра они уже улетают домой. И этот вечер парень планировал по полной использовать, но первым делом после душа всё же отзвонился Учихе. Уединился на десять минут в кабинете отца, утонув в удобстве дорогого офисного кресла. Звонок оперативно принимают, но на экране лишь кусочек комнаты, мягко освещённой настольной лампой. На фоне какие-то шебуршащие перемещения и одно недовольное цоканье. Наруто тихонько смеётся, даже не идентифицировав звуковое сопровождение, как нечто знакомое, но потом с почти детским любопытством прилипает к экрану. – Ты не одет, – протягивает, совершенно точно увидев мелькнувший сбоку кусочек молочной кожи. – Какой внимательный, – хмыкают вдалеке, хлопая дверью. – Я хочу посмотреть. – Показать тебе что-то интересное? – фраза весьма неожиданная, а голос буквально шёлковый. – Однозначно, – сглатывает, мгновенно уходя сознанием в чуть более упрощённую версию. – Кей, – раздаётся совсем уже близко. Учиха действительно появляется перед камерой, и он действительно не полностью одет, но насколько не одет не выходит увидеть из-за показанного крупным планом среднего пальца. – Свинья ты, Саске, – цокает, даже не возмущаясь. Слишком заманчиво это всё, чтобы быть правдой. – Голову из помойки достань, – советует, убирая руку из кадра. – «Из жопы» говорят, – осведомляет, не слабо теряясь в тёмных глазах. В них насмешка и жизнь переливается красками, а ещё безграничная симпатия к собеседнику – её хуй спрячешь теперь. – В жопе она у идиотов, а ты извращенец, – поправляет, одним ровным движением надевая на себя футболку. Она чёрная, совершенно обычная, без лягушек, сердечек, лисичек и прочей милой поебени, что безумно идёт ему. И она закрывает все оставленные блондином засосы, хотя те и без неё уже еле видно. – Как погуляли? – чуть подаётся вперёд, перенеся вес на локти. Какой же он всё-таки красивый, дыхание перехватывает. – Отлично погуляли, весь центр, можно сказать, посмотрели, – обобщает с утвердительным кивком. – Я же отправлял тебе фотки? – нахмурился, сомневаясь. – Восемьдесят три фотографии всякой хуйни? – взметается бровь. – Да, отправил зачем-то. – Не хуйни, там, между прочим, был ещё я, – надулся картинно. – Ну, ладно, была парочка нормальных с Акане, – смягчился немного. Это примерно тот самый момент, когда особенно мучительно находиться так далеко друг от друга, потому что челюсть сводит, как хочется укусить за бледную задницу. – В сопливых дорамах парочки ставят фото друг друга себе на заставку. А ну быстро свою поменял. – Наруто, – пресно протягивает, – я твою физиономию и так вижу почти перманентно, мне хотелось бы от неё хоть иногда отдыхать. – А мне хотелось бы хоть немного романтики. Даже самые паскудные коты раз в тысячу лет проявляют какую-то ласку. – Мм, – смех еле сдержал, – ранимая моя душа, хочешь букет цветов и коробку конфет? – Хочу. И кровать в лепестках роз, и предложение руки и сердца на верхушке Эйфелевой башни, и, блять, всратую фотосессию в бутафорской гостиной с камином и прифотошопленным огнём, – разбежался не слабо, конечно, но претензии нужно выражать основательно, детально и беспощадно. – Пора искать подработку, – вздыхает, даже не подъебнув ни по какому конкретному пункту. – В капризную принцессу в контактах уже сейчас переименовать или это делают после Эйфелевой башни? – Это решение полностью доверяю тебе, – качнул головой, даже голосом не дрогнув, – не хочу быть неблагоразумным. – Многие отношения на этом проёбываются, – кивает знаток. – Горжусь твоей самоотверженностью. – Ёрничай, ёрничай, – щурится на подонка недобро, собираясь предъявить не очень страшную, даже очень сладкую угрозу, но не успевает. Неидентифицируемое нечто запрыгивает на кровать, и, знаете, если не ожидаешь чего-то такого, первым делом подумаешь страшное. Крыса там гигантская, паук невъебенных размеров, енотовидная собака, которые хуй даже знает, агрессивные вообще или нет. Иными словами, сам перепаникуешься за него, потому что у него существо в комнате, а он ещё из неё не съебался. Но. Логическое мышление успело активироваться до того, как паника была вокализирована. – Господи, – выдохнул, – у тебя Данго? – Ага, – хмыкнул на развороте, – а ну брысь с кровати, – рыкнул, тем самым, впрочем, лишь раздразнив гиперактивную мелочь. Тот покружил пару раз по одеялу, спрыгнул на пол, поцокал во всех местах по паркету и к моменту, когда снова возымел наглость взлететь на кровать, был ловко пойман Учихой. – Тебе, что ли, жалко? – рассмеялся Узумаки добродушно, наблюдая за тем, как пёс извивается в руках и пыхтит. – Не жалко, но я его только помыл, а феном он же хуй даст себя высушить, – цокает, весьма легко подавляя чужие попытки выкарабкаться из его рук. – А нафига мыл? На улице ж ни пылинки. – Это тебе кажется, что ни пылинки, мой отец уверен иначе. – Почему он у тебя? – спросил, сглатывая. Фугаку животных не очень жалует. Не только собак, а в принципе всех. Любит, когда дома всё чисто и организованно, любой хаос, разумеется, через порог пропускает крайне нехотя. – У Итачи началась течка, – вздыхает брюнет глубоко, – а Мадара съебался невесть куда из страны. Предсказуемость его боится, – небольшой закат глаз. – Оу, – внутри что-то даже похолодело от этой новости. Альфа в принципе течку полноценно понять не способен, а вот этот конкретный их своими глазами ни разу не видел, соответственно сам концепт находил слегка ужасающим. – Ты, получается, видел его уже… Во время? – слегка запнулся о мысль. – Это жесть, – кивнул со слегка опустевшим взглядом. – То есть, он выглядел нормально, – повёл головой, – но я даже в прихожую пройти не смог. – Братья, вроде бы, друг друга вообще чувствовать не должны, – вспомнил откуда-то. – Типа того, – неуверенно дёрнул плечом. – Его феромоны на меня не влияют, но я всё равно понимаю, сколько их в воздухе, слышу эмоции… Как ему плохо, – вздохнул. Наруто кивнул понимающе, посмотрел ему глубоко в душу, понимая, что никакими словами комфорта по факту не принесёт. Он и сам знает, какая боль у Итачи на вкус, помнит то ледяное, зыбкое, ужасающее, что расползалось в груди, когда он дышал в последний раз этой болью. Это не стоит и рядом с тем, что испытывает Саске в такие моменты. – Я приеду завтра к тебе, – обещает, намереваясь поддержать единственного, кого он в данном случае поддержать в состоянии. Кроме того, сам безумно соскучился. Улыбка трогает уголки губ. – Мило с твоей стороны, но это не обязательно. Он в порядке, я в порядке, проведи лучше время… – Они завтра уезжают, – осведомляет с улыбкой, наблюдая, как эстетично осознание путешествует по чужому лицу. – Я весь твой, – добавляет, отчётливо видя огонёк на дне тёмных глаз. – Если ты меня хочешь, конечно. – Хм, – усмехается нагло закинутой удочке. – У меня есть время подумать? Я не уверен, если отец перенесёт двух кобелей в своём доме. – Данго можешь с мамой оставить, – из принципа не увидел преграды, – заодно попрощаться успеешь. – Когда? – Около пяти. Я напишу. – Окей.

***

Ночной Сеул проплывал мимо Мадары, безжалостно грузя ему мозг. Это такой парадокс, где разгадка всё-таки есть, и она тебе даже известна, но всё равно, чёрт побери, будешь тратить нейроны на пережёвывание. Сеул, без лукавства, прекрасен. Неон, бетон, стекло, суета – в именно той комбинации, чтобы у любой урбаноцентричной натуры сердечко ёкнуло, как по команде. Сенджу быстро просёк слабость омеги на высоту и теперь водил его исключительно по последним этажам небоскрёбов. Роскошный вид сопровождал их всю эту поездку, которая, к слову, длилась неизвестное Учихе количество дней, но, однозначно, чересчур долго. Мадара позволял себе очаровываться. И продолжал напарываться на параллели. Ведь улицы Токио в третьем часу ночи вот точно так же горят всеми известными науке цветами. Люди порхают по диагональным перекрёсткам, будто вовсе не спят, традиционные элементы ненавязчиво вплетаются в футуризм, уличная еда ночью пахнет особенно аппетитно, люди кланяются друг другу за место рукопожатий. Эти крошки пусть и не близняшки, но, однозначно, сойдут за сестёр, и тем не менее… Сеул позволяет дышать. Так-то никакой тайны тут нет. Отношения с этим городом начались уже в зрелом возрасте и по согласию, а Токио отрывался на мужчине по всем пунктам токсичных отношений с самого рождения. Ассоциации разные, даже если начинки похожи. Но почему-то мысли об этом не отпускают. Возможно, они совсем не о городе. Взгляд как-то очень естественно опускается на телефон, что омега бездумно вертит в руках. Там висит сообщение. Без ответа оставленное, ведь вопроса вообще не содержит. «Хочу увидеть тебя» лишь на первый взгляд требовательное, на самом же деле оно нежнее откровенного «Я скучал». Мадара интонацию сквозь текст без ошибок улавливает. Целиком этого мужчину знает: от макушки до пят. Знакомая высотка, знакомый ресторан, открытый в такой час лишь для двоих, и любимый столик у окна. Освещение выключено, пространство освещают городские огни и одна низкая свечка. Вино по бокалам предусмотрительно разлито, чтобы успело вдоволь подышать, а вот еды, напротив, нет, но стоящий тихонько в стороне официант, вне всяких сомнений, удовлетворит абсолютно любой ночной каприз, каким бы странным он ни был. – Господин Ли, – улыбку скрыть не пытается. – Мадара, – льётся тепло с тем самым акцентом, какой лишь у него. – Ты, как всегда, удивляешь, – оценивает нестандартный прикид, хотя в чём только Учиху не видел. Ли То Юн поднимается с места, ласково целует тыльную сторону податливо протянутой ему руки, галантно отодвигает стул для омеги. Они всегда начинают чуточку издалека, смакуют учтивую сдержанность, находя в ней отнюдь не барьер, но игру. В этот раз, впрочем, дистанция не совсем по желанию – метки на теле горят, феромоны Сенджу рычат, их, увы, не обманешь. – Нет смысла, видимо, спрашивать, почему ты неделю в Корее, а я вижу тебя лишь сейчас, – хмыкает сам себе будто. – Поверь, в Корее я только физически, – вздыхает, подцепляя бокал. – И я забыл, как сказать, что не голоден, – улыбается предлагающему меню официанту. Тот понимающе кланяется и заверяет, что будет на всякий случай поблизости, на весьма чистом японском. – Только билингвов к себе нанимаешь? – уточняет у альфы шутливо. – В твои любимые места, – подтверждает с кивком, и они синхронно подносят бокалы к губам, глотают из них, глядя друг другу в глаза, шлифуют это всё тишиной многогранной, которая комфортная и мелодичная после стольких лет дружбы. Этот альфа – бриллиант, на самом деле. Владеет всей Кореей заочно, имеет такие невъебенные связи по всему миру, какие и самому Мадаре не снились. И такой ручной для омеги, такой очаровательно преданный. Японский выучит, чтобы не на ломаном английском изъясняться, дохуища денег сольёт на футболиста, о котором слышать не слышал, любое понравившееся место сделает твоим и создаст в нём угодную тебе атмосферу. А тебе даже не нужно просить. Сколько всего между ними было: и вкусное соперничество, и романы, и полнейший пиздец, с которым кто-то кому-то помогал безвозмездно, и аж два предложения руки и сердца, в которых дважды же было отказано. Этому мужчине можно поднять Мадару в три часа ночи, и тот всегда приедет, потому что, блин, хочет. Ну сокровище, нет? Учиха к сокровищам, увы, охладел ещё в глубоком детстве. И это, пожалуй, его фундаментальный изъян. – Расскажешь мне, кто он? – всё-таки спрашивает. – Ребёнок, – дёргает омега тем самым плечом, на котором горит самая свежая метка. – Ребёнок неизлечимый собственник, видимо, – хмыкает абсолютно беззлобно, – воздух перекрывает, хоть я ему и не соперник. – Это он тебе не соперник, вообще-то, – поправляет, покачивая в воздухе галактическим кроксом. – Мы договаривались говорить друг другу лишь правду, – цокает весьма недовольно, – а ты врёшь, чтобы пожалеть мои чувства. Омега морщит нос сквозь улыбку. Ему практически стыдно. Ну, было бы, если бы он был ещё способен на стыд. – За этим столом лишь один джентльмен, и это не я, – напоминает лукаво. – И не я, – усмехается альфа, топя в глубине своих тёмных глаз. – Утром у меня ранний вылет на свадьбу в Италию. Мою свадьбу, – уточняет совсем безразлично. – Ауч, даже не пригласил? – Надеялся до неё не доехать, – позволяет улыбке прокрасться в морщинки у глаз и совершенно охуенные ямочки на щеках. – Мм, – кивает, мол, понимает, а сам нихуя не вкатывает, как это так получилось, что на него так смотрят, а он никакого сладкого альфу ещё на стол не уложил. – Ну, самолёты нынче очень надёжные. Увы, есть все шансы добраться. – Все мои самолёты летят так или иначе к тебе, – напоминает со вздохом. – Одно твоё слово, и я не сяду на следующий. – Я знаю, – говорит искренне и даже, может, с любовью, – но я не остановлю тебя. Был близок к этому в прошлый раз – признаю, – даже здесь не соврал, – но, Юн, ты птица, которую я очень люблю наблюдать на свободе. Мой любимый домик на Мальдивах только не проеби при разводе, будь зайкой. – Его проебать и не смогу: он оформлен на твоё имя. – В своих юристов не веришь совсем? – находит это смешным отчего-то. – Юристы грызутся одинаково за важное и неважное. На наше место делать ставку не буду. – Хм, – улыбается, понимая этого альфу от и до. – Ты ведь знаешь, что мы с тобой не будем счастливы в болезни и здравии, даже если я при каких-то необъяснимых обстоятельствах соглашусь стать твоим? – выкладывает факт на стол, чтобы там за зря не надеялись. Всё открыто, всё честно. – В лучшем случае я дам тебе год, может, два, а потом заберу половину, за которую юристы будут грызться недостаточно качественно. – Не верю, что ты со мной так поступишь, – качает То Юн головой. Он прав, разумеется. Омега на это тяжко вздыхает. – К счастью, мы этого не узнаем, – улыбается снисходительно, – тебе слишком нравится, как за тобой гонятся, чтобы быть пойманным. – Так хорошо меня знаешь, – воркует довольно, – если бы соулмейты были реальными, ты был бы моим. – Если бы ты не ссыковал перед всем настоящим, я был бы твоим, – поправляет, смакуя и упрёк, и вино. – Тебе что-нибудь нужно? – смещает тему в более прагматичное поле, тем самым не тонко даёт понять, что встреча длинной не будет. Раз уж ехать в Италию не отговаривают. – Насколько возможно создать для Хонды проблемы? – вбрасывает туманное желание в пространство. – Здесь? – уточняет. – Или в целом. – Здесь, в целом, легально, не очень – хочу всю ромашку, чтобы отрывать лепесточки с красивым, злобным смехом на фоне. – Я поручу кому-нибудь этот вопрос, – кивает То Юн. – На неделе буду на связи. – В свой медовый месяц? – фыркает тут же. – Как некрасиво. – Уговори меня полететь на Мальдивы вместо Италии, никакого медового месяца и не будет, мой сладкий, – улыбается лишь глазами. – Мм, прости, моё время забито аж на год вперёд, в отпуск на Мальдивы меня хуй кто отпустит. А тебе, дорогой, что-нибудь от меня нужно сегодня? – Нужна была лишь компания, – заверяет, качнув головой, – но ей я, пожалуй, наслажусь, когда ты вновь начнёшь пахнуть собой. – И после твоего развода, разумеется, – напоминает беспристрастно. – Тебе не претит гнуть законы и врать, где это будет удобным, но спать с женатым человеком – черта, которую пересекать нельзя? – насмешка плещется в голосе. – Ага, – улыбается альфе невинно. Он не настолько дотошен, естественно: если не знает, что человек в браке, и не видит на пальце кольца, возьмёт его без зазрений совести. Ложь там уже всё до него поломала. Но, когда ты точно знаешь, когда от тебя и не скрывают… Это другое. Это священное. – Прими заранее мои поздравления, – салютует бокалом в воздух. – Третий раз, говорят, счастливый. – Четвёртый, – поправляет, вынуждая пересчитать в уме мальчиков. – Надеюсь, пятым и последним станешь ты. – Надежда – очень живучая тварь, – оставляет ремарку, покачивая бокал в руке. – Его так и зовут, – усмехается альфа. – Да ладно, – скептично бровь изгибает. – Тэун, – подтверждает с кивком. – Любит тебя? – невесть зачем уточняет. – Мой банковский счёт, вероятно. Не переживай, брачный контракт он подпишет как миленький. – Пф, вот ещё переживать за твои нолики, – звучно смеётся. – С тебя не убудет подарить малышу половину. – Половину для другого малыша берегу. – Мне нахуй она не нужна, если ты обо мне. – О тебе, – улыбается. – Не нужна, – кивает, будто бы в подтверждение. – Лишь одно из множества твоих очарований. Подвезти тебя? – без обиняков обрывает беседу. – Нам по пути. По пути… Да, наивно полагать, что он хоть чего-то об этой поездке не знает. Аэропорты – его, лучшие отели – тем более, все рестораны с роскошным видом на город – ну, это же очевидно. Мадару в Корее, можно сказать, только бродячий пёс не узнает. По мордашке, по имени – в любой люкс локации может капризно пожелать чего-нибудь этакого, и это исполнят даже фамилии у него не спросив. Этот альфа основательно позаботился о том, чтобы на его территории омега ощущал себя королевой. Но и, как водится, сделал королевство пиздецки похожим на клетку. Дверца, правда, никогда не бывает закрыта. И Учиха не брезгует полётами на свободу. Он – птица, которая в неволе скоропостижно скончается. – Нет, я, пожалуй, останусь, – устремляет Сеулу мечтательный взгляд, – мальчика только домой отпусти, – лишь указательный палец вверх поднимает, поведя им в сторону тихонько слившегося со стеной официанта, – я сам прекрасно закрою дверь за собой. – Как тебе будет угодно, – поднимается, элегантно застёгивая пуговицу на пиджаке. Адресует мальчику приказ на корейском, то кланяется в периферии и исчезает бесшумно. А потом рука альфы тяжело ложится на худое плечо, и Мадара со вздохом прикрывает глаза. На душе отчего-то горько. – Я позвоню тебе на неделе, – голос мёдом со всех сторон обнимает. Вторая ладонь ложится на другое плечо, и омега голову запрокидывает, льнёт затылком к единственному, пожалуй, альфе во вселенной, с которым ему абсолютно спокойно. – С кланом Сенджу я в тёплых отношениях, подумай как следует прежде, чем просить меня о чём-то радикальном. – Под всем радикальным я свою подпись оставлю, – заверяет, на самом деле ступая весьма осторожно ещё. – Мою она собой не закроет, ты же понимаешь, – ведёт очень мягко по шее. Горло прочищает невольно – феромоны Тобирамы зловеще рычат, чувствуют испытываемую омегой нежность, наказывают за неё обоих по-своему. – Не бойся, я в драки не лезу бездумно, – улыбается, утопая в мягкости чёрных глаз. – И зачем ты вообще спрашивал, кто он, если знаешь и так? – вздёрнул бровь укоризненно. – Хотел послушать твои комментарии, – касается пальцем губ, и Мадара мягко целует подушечку. – Не обессудь, сегодня я не буду тебя целовать. Омега кивает. – Мягкой посадки, – желает на прощание, пока То Юн от него отступает. – Не пропадай, – хмыкает уже вдалеке. – Подумай, куда хочешь на следующее свидание. Я в настроении для чего-нибудь этакого. – Вьетнам, – слетает с губ очень легко, но, кажется, уже в одиночестве. Вздох. Поднявшись из-за стола, мужчина цепляет едва тронутую бутылку вина и подходит к стене из стекла. Оно охлаждает прильнувший к нему лоб, не искажая при этом картинку. Глянь вниз – кажется, будто пола нет под ногами. Дух захватывает. Но Мадара не видит этого. Он застрял в параллелях. Между двумя схожими городами. Между двумя очень разными альфами. Между собственными противоречивыми крайностями. Никогда прежде не был так сбит с толку. Это одновременно приятно и как-то неправильно. В отеле его ждёт Тобирама. Он мирно спал, когда Учиха поднялся, но где-то во время его копошений проснулся, успел устало спросить, куда его в такой час вообще дёрнуло. Мадара даже щетиниться не стал, сказал, как есть: «К бойфренду на свидание». Сенджу на это лишь хмыкнул и отошёл, вроде бы, обратно ко сну. И теперь перед мужчиной выбор: вернуться к нему или послать на хуй всё и вернуться в Токио. Он с этим выбором каждый день играется уже две недели, господи, и каждый день выбирает что-то не то. Сегодня не исключение: не может решить наедине с прекрасным Сеулом, решит в такси. Таксисту, впрочем, называет адрес отеля, всю дорогу потом передумывает, но в самый ответственный момент, когда слово «Инчхон» уже вертится на языке, осознаёт, что поездка окончена. В лифте уже не балуется мыслью о побеге, взвешивает, насколько сильный удар сможет нанести этой ещё практически полной бутылкой вина, даже алгоритм последующих действий просчитывает. Что, если одного удара не будет достаточно? Хватит ли ему времени на второй? А, если нужен лишь один, то что потом делать? Мыслишки, впрочем, как крысы, разбегаются по углам, стоит переступить порог. В номере темно. Пахнет ими двумя – аромат, к которому здесь уже очень привыкли. – Да блять, – шипит, напоровшись тазобедренной косточкой на угол блядски поставленного у стены высокого столика. Тот падает с металлическим грохотом. К счастью, стеклянные бокалы, которые точно днём стояли на нём, успели предусмотрительно убрать. – Богическая грация, – усмехается альфа, не запарившись ни встать с кровати, ни включить свет. – Знаешь, у отеля есть услуга «baby-proofing», когда они закрывают все розетки, устанавливают фиксаторы на дверцы шкафов, унитазы и двери, и покрывают защитным поролоном все острые углы, чтобы малыш себя не поранил. – Функция есть, а ты всё это время молчал? – швыряет в темноте наугад снятым свитшотом. – Тоже мне заботливый папик. – Папик тебе, вроде, не нужен, – напоминает сонно. Хули у него голос такой сексуальный? – Не нужен, – соглашается, откинув от него край одеяла, – раздевайся. – Раздевай, – хмыкает, не собираясь дёргать и пальцем. – Ты, блять, совсем оборзел? – шипит, забираясь на него сверху, балдея, вообще-то, от крепких бёдер под своими ягодицами. – Слушай, зайчонок, внимательно, – шепчет прямо в губы, сжав пальцами крепкую шею, – я заебался терпеть и тебя, и твой тошнотворно ласковый секс, – зарабатывает себе этой фразой усмешку. Да, Тобирама прекрасно понимает, какое насилие творит над ранимой душой, занимаясь с ней любовью. – Эта бутылка вина, – цепляет с края тумбочки, едва не роняя в процессе. Разливает, вероятно, и на белоснежные простыни, и на издевающегося над ним альфу, – окажется сегодня либо во мне, либо в тебе. – Хочешь себе наказание? – очень ласково спрашивает, да вот шею в ответ пережимает так сильно, что вышеупомянутая бутылка гулко падает на дорогой паркет, умывая его алым. А у Мадары ледяным страхом и дрожью по позвоночнику и по ногам. Так вкусно. – Не угрожай мне, малыш, – целует в уголок губ, пока омега силится дышать хоть немного, – попроси по нормальному. Первый полноценный вздох после такого воистину оглушителен. А сердце такую дробь отбивает, что даже тьма перед глазами плывёт. Сенджу перегибает, однозначно, позволяет себе куда больше, чем любому было прежде позволено, а брюнет всё провоцирует, всё нарывается на какую-то травму, ожидая ужасных флешбэков. Одна параллель, которая точно должна где-то быть… Не проводится. А брюнет подчиняется. Ластится к альфе, ублажает его как только умеет, чтобы заслужить это блядское наказание, жизненно сейчас необходимое.

***

Честно говоря, полторы недели с родителями вышли совсем не такими, какими Минато ожидал, из-за этого внутри копилась необъяснимая тяжесть. Он не присутствовал в моменте так, как был должен. Если не ебучие проблемы двадцать четыре на семь из-за тайфуна, с которыми он спал и бодрствовал, так ебучие самокопания и всплывающее на поверхность говно, не желающее быть похороненным. Сюрприз: узнать о том, что ты не по умолчанию лёгкое, позитивное солнышко, можно и в тридцать пять. Оказывается, все чудесные стороны сего характера были не безусловными. Оказывается, полагая прежде, что имеет всё, он не имел ничего. А сейчас, имея в сотни раз больше, ему этого, вдруг, алчно мало. Не самое удобное время, чтобы обнаружить, что нрав у тебя как бы не самый простой. Альфу швыряло между нежными чувствами, апатией и абсолютной тоской ежесекундно. А раздражение стало перманентным другом, не покидающим даже во снах. Успокоенным необходимо быть срочно, но это теперь умеют лишь одни руки, один маленький человечек, чья власть над жизнью и настроением растёт и множится даже с учётом того, что видеться почти перестали. Впрочем, это всё будет завтра улажено. Суббота в привычной компании, несомненно, будет неловкой вначале, но мужчина её по полной использует, чтобы совершить хоть микроскопический шаг вперёд. В какое конкретно «перёд» он ещё не решил. Да решать и не ему. А на сегодня список дел довольно простой. До четырёх разгребал созданные тайфуном полыхающие дедлайны, остатки добросовестно свалил на Хатаке. Родители к этому времени успели обратно собрать чемоданы, Минато осталось лишь аккуратно уложить их в багажник. Идея заехать к Кушине была Наруто сымпровизирована, но во временные рамки укладывалась и всем понравилась, так что первым именно туда и поехали. – Наконец-то, – просияла Узумаки, открыв дверь ещё до того, как до неё кто-нибудь успел добрести. – Есть время на чай? – На чай всегда время есть, – ответил Илай за всех, пока девочки в коридоре обнимались. Минато поглядывал на это всё с подозрением. Ему вообще временами казалось, что он в какой-то вражеской иллюзии, и он получит ножом как минимум в печень, если ослабит бдительность. Ну, а как ещё реагировать на Кушину, которая рада его видеть? В такой ловушке тебя даже никто не прикроет, так что нужно ступать осторожно. Данго вылетел всем навстречу, прыгнул радостно на Акане, увернулся от её рук, сиганул в сторону от наклонившегося Наруто, потанцевал вокруг Минато, сделал несколько кругов по газону, потом путался у всех в прихожей в ногах и в целом создавал забавную суету, преуспев даже в том, чтобы насмешить хмурого Намикадзе. Саске ожидаемо обнаружился на кухне. Домашний, весь мягкий-пушистый, с совершенно доброй улыбкой и даже несколькими сложноподчинёнными предложениями. Ему, похоже, подсыпали в чай ту же бурду, что и Кушине, на которой весь мир окрасился радугой. Хуй знает, может, Минато так показалось с эмоционального дна, но от неотрегулированной яркости всех этих позитивчиков, кажется, начиналась мигрень. – А? – Наруто удивлённо восклицает, получив в руки от Учихи букет. Такие свежие цветы, естественных, мягких оттенков, перевязанные широкой лентой за место шуршащего пластика. – Это чтобы не ныл, – комментирует Саске серо в противовес невыносимой няшности этого жеста. Замерший в дверном проёме Минато не может определиться, глаза ли ему закатить или, может, сыну похлопать, ибо как он добивается сих удивительных метаморфоз от человека с эмоциональным спектром рептилии – загадка покруче самой Атлантиды. Наруто тем временем смеётся куда-то в центр букета, а Кушина невпопад адресует Намикадзе взгляд, который тот не в силах никак разгадать. – Кто-нибудь кому-нибудь признался уже или… – отец начинает вопрос весьма в тему, но оказывается прерван хлопком прилетевшей в плечо ладони. – Ты хоть немного понимаешь, какие вопросы задавать неприлично? – возмущается звонко мама. – Ну прости, – смеётся мужчина, находя её гнев очаровательным, – люди продолжают выдумывать новые приличия. Что в этом вопросе не так? – Ничего, – вбрасывает свои пару центов Саске. – Признался, – отвечает и на предыдущий, отвлекаясь на закипающий чайник и, как обычно, оставляя на Наруто детали. Честно говоря, слышать это ещё один раз ещё в одной версии Минато не хочется. Ему в принципе осточертело всё, что о любви, поэтому он выбирает покой. Смывается потихоньку в гостиную, поражаясь тому, каким маленьким, вдруг, стал его ресурс на всякое социальное. Пустая гостиная укрывает ласковой тишиной, разбавляемой лишь собственными шагами и крадущимся цоканьем трёх маленьких лап. Альфа садится в мягкое кресло, хлопает по колену рукой и через секунду поднимает радостного пса на руки. Тот хвостом виляет быстро, уши свои лопоухие прижимает к голове так старательно, а пахнет только шампунем и Саске, что странно само по себе. Поэтому, когда мелкий Учиха появляется в комнате с чашкой крепкого кофе, как по заказу, Минато спрашивает, не успев себя тормознуть: – Где он? – Дома, – ставит чашку на журнальный столик, – у него течка. Мужчина скупо кивает, взглядом залипает на дымящемся кофе. Испытывает удивительный момент пустоты перед полноценным осознанием, которое его точно порежет, и даже успевает подумать о том, как в этом ступоре спокойно и просто. Но внутри всё потихоньку немеет. Леденеет, и вот попробуй ещё разобрать, почему. Итачи плохо прямо сейчас – эту мысль прожевать очень трудно. И он честно держит дистанцию, как его и просили, но от этого, почему-то, не легче. А ещё он думает о ком-то сейчас. И, да, самое страшное, пожалуй, что, возможно, совсем не о тебе. Скорее всего не о тебе. – Хм, – усмехается собственным мыслям, каждой отдельной катастрофе, которой не может помочь. – Давно? – возвращает взгляд на подростка, который к месту очень в тему прирос. – Вчера. Самые мучительные сутки уже, стало быть, пережил. – Поедешь к нему? – осведомляется Учиха, вдруг, да так ещё внезапно теряет уважительное «вы», что с ответом альфа не сразу находится. Стоит ли туда ехать? Пятьдесят на пятьдесят: либо он будет в тему, либо неловкое «нафига ты припёрся, если о тебе даже не вспомнили». Хотя… Чёрные глаза смотрят так прямо сейчас, вовремя напоминают контекст, эффективно купируют всё ненужное. Ведь мальчишка не спросил «стоит ли», даже не спросил «хочешь ли». Он спросил, если Минато поедет. Простое «да» или «нет» в будущем времени. – Да. – Данго возьми. – Данго, – повторил со смешком, честно, опешив, – тут при чём? – В понедельник тебе на работу. Ей богу, иногда он напоминает это мифическое создание, которое стережёт вход куда-то и разговаривает загадками, неправильный ответ на которые означает верную смерть. – Продолжи, пожалуйста, мысль. – Ты уйдёшь на работу. Я буду в школе. Он будет один. Не один, – кивает на пригревшегося на коленях Данго. – Окей, – в этом логика есть. – Но, возможно, я тебе его завтра верну. – Я буду дома, – кивает. – Наруто у меня все выходные, – роняет новость на развороте, оставляя альфу в желаемом одиночестве. А тот всё не может понять, кажется ли общение с этим подростком более качественным, потому что в нём вообще нет воды, либо, наоборот, не классифицируется, как общение, ибо это простой обмен фактами. Кофе – боже – прямо в яблочко. Крепкий, горячий и пряный. Разбудил, сука, в пол пятого вечера, развернул обратно весь спектр мозговых функций, и Минато даже вернулся обратно на кухню, смакуя эффект. Послушал смех и разговоры. Не запомнил, правда, нихуя, но это ладно. Он был такой не один. Саске, в основном, любовался Наруто, не реагируя вообще никак на захватывающие истории, коих сам, кстати, являлся главным участником. А Кушина вообще была миром проиграна телефону, потому что в первом пребывала только для галочки, а на любые вибрации второго реагировала так, словно от этого зависела жизнь. Худо-бедно распрощались. Минато, может, стыдно должно быть, но его мысли были совсем не об этом. Да он и не прощается, так-то: у него командировка не за горами. Вездесущее материнское сердце и прозорливый отец всё даже раньше него самого просекли. Разговорами совсем не грузили, о внезапном присутствии Данго ничего не спросили. Отец только на прощание в тонком жесте поддержки похлопал его по плечу, а мама, обняв, как обычно, покрепче, попросила обнять за неё и Итачи. Просьба, которую не просто исполнить, ведь, обняв, он его не отпустит. Дорога до Сибуя получилась короткой. Даже слишком, пожалуй. Осознание ещё происходило, примирение ещё не началось. В окнах чужой квартиры не происходило вообще ничего, но мужчина смотрел в них неотрывно. Собирался с духом. Уйти. А, может, остаться.