Поворот, мать его

Безрассудно бросать кости, когда велика вероятность всё проиграть. Но, если выигрыш бесценен, разве это не стоит того?

Итачи принимает входящий звонок, не дав первой ноте рингтона завершиться. Телевизор ставит в беззвучный режим, оставляя романтическую комедию мерцать всеми оттенками загорелых блондинок в тишине. Она всё равно ему не помогала. – Итак, – Кушина порхает по комнате в полотенце и с уже поднятыми в бигуди волосами, – я подумала, – ворошит лежащую на кровати гору одежды, – надеть под платье вот это, – эпичный разворот. У брюнета перед глазами немного плывёт, но у крупного чёрного кружева собственное HD качество. Парень промаргивается, не отконтролировав брови. – Слишком? – уточняет с явной надеждой, что нет. – Если хочешь, чтобы он кончил, не успев тебя толком потрогать, – поднимается, намереваясь заварить себе ещё одну чашку крепкого кофе. – Ладно тебе, – отмахивается, – он в своей травме ножницами на пациентах шмотьё разрезает. Всё бельё, которое в Японии есть, он уже видел, окей? – На тебе не видел, окей? – передразнивает тон. – Ну надень, – располагает телефон возле стены, чтобы в руке не держать, – если у меня встанет, для него точно слишком. – Ха, так не честно, у тебя со вчерашнего дня ничего и не опускалось. И прекращай гонять кофе, тебя трясёт уже от него. – Трясёт точно не от кофе, – выдыхает, наклоняясь. Щекой прижимается к прохладной столешнице. – Хн, – содрогается. По ноге течёт смазка, а внутри опять происходит судорога. Эти мрази всегда нападают исподтишка. Итачи жмурится до разноцветных звёздочек, дышит сбито, слушает своё сердце. – А тебе мастурбация не помогает? – Нет, – она в принципе не может. Ломает-то, в основном, по феромонам, по присутствию, по опасной безопасности, какую только с ним ощущаешь, по голубым глазам. – И я устаю, – вбрасывает ещё жалобу. Руки только первые пару раз держат нормальный ритм, а потом уже просто не могут. Это в принципе не очень удобно делать на самом себе. – Снотворного бы лучше выпил. – Снотворное пил вчера, – отрывается от столешницы, более-менее собравшись в кучу. – Двадцать часов странных влажных снов, – морщится. – Реальность как-то попроще. – Вискаря, тогда, – усмехается, – чтобы отрубило. – Окей, я попробую, – реально попробует. Он, извините, никаким методом уже не побрезгует, чтобы избавиться от этого невыносимого зуда, который в костях, в органах, блин, в волосах, в самих атомах. Под ногтями и рёбрами. – Вердикт? – появляется в кадре в белье. Фигура у неё потрясающая, конечно. Органичная, со всеми теми изгибами песочных часов, о которых многие мечтают. Тут сглотнуть пришлось даже Итачи. – Однозначно, чересчур. – Супер, – просияла, а потом опять загрузилась, – теперь нужно платье. Может, красное? – Ну ты всё-то сразу против него не используй. Он тут за Гая, признаться, немного волнуется. Он над этим приглашением на свидание работал три года. Аккуратно строил между ними доверительные, уважительные отношения, всегда без раздумий был рядом, когда Узумаки нуждалась в нём. Это такой редкий вид моногамного, супер надёжного альфы, который в прямом смысле горы свернёт ради любимой. А эта любимая ему, по всей видимости, инсульт решила устроить. – А нехуй было сто лет аккуратно подкрадываться, – щурится. – Я, может, недостаточно ясно ранее выразилась: мне нужно, чтобы джентльмен отключился на этот вечер. – Ага, от твоего красного платья он отключится в самом прямом смысле слова. Может, зелёное? – нашёл компромисс, как ему показалось. Чуть более закрытый, но не менее элегантный вариант. – Мм, – смотрит в шкаф с подозрением, – окей, я померю. А когда ты в последний раз течку один проводил? Не в Бостоне же? – В Бостоне у меня их вообще не было, – осведомляет подругу пресно, так же примерно отпивая кофе из чашки. Он горький настолько, что на зубах едва не хрустит. – В смысле? Весь год? – цепенеет, едва сняв платье с плечиков и вернувшись в кадр лишь частично. – Больше, чем год. – Охуеть. А ты спал с кем-нибудь вообще в этот период? Я спрашиваю, потому что сбитый цикл, обычно, абсолютно гасит омегам либидо. – Спал пару раз, – ведёт плечом. – Разочаровывающий опыт, я не очень помню. Но, да, это не было желанием или необходимостью. Скорее, попыткой Яхико забыть. А последний раз проводил их один… – попытка перебрать воспоминания и глоток кофе сверху на случай, если это поможет. – Не помню, если вообще, – только сейчас осознал. – Ну, кроме нескольких первых. Мой цикл очень легко сбивается стрессом, – взмахнул рукой в воздух а-ля «пофиг», но закончил жест замершем в воздухе указательным пальцем. – Это не оно. – Не то настроение, да? – придирчиво оглядывает своё отражение в зеркале, не потрудившись даже платье до конца застегнуть. – А ты знаешь вообще, куда вы пойдёте? – они трещали об этом свидании двое суток практически, но эту деталь почему-то обсудить не успели. – Нет. – Может, всё-таки побольше комфорта? Мало ли куда вечер тебя заведёт. – Ха, я знаю, куда, – рассмеялась, отбрасывая платье в гору вещей на кровати. – Я бы не был так уверен, – вздыхает. – Секс на первом свидании – не его вайб. – Он тут при чём? Секс – это мой вайб, и у меня его давно не было. Хуй этот альфа от меня убежит. – Прости, – покивал, – я, конечно же, верю в тебя. – Слушай, может быть джинсы? – склонила задумчиво голову. – Они отлично подчёркивают мою задницу. А сверху можно чего-нибудь струящегося, нежного, полунеприличного. Такой Мадара стайл, мм? – Дерзай, – укладывает на ладонь подбородок. Ноги уже устали стоять, да и спина с плечами от вертикали уже не в восторге, но садиться никуда не хочется, когда между ног перманентно влажно, а ложиться… Ну, можно уже с похоронным букетиком. Пока стоишь, ходить, говоришь, что-то делаешь, весьма эффективно отвлекаешься от того, как себя чувствуешь. А в горизонтали накрывает такими лихорадочными приходами, будто профилактика малярии по тебе грустно вздыхает. – Эта вот не твоя? – взмахивает тёмной водолазкой, как флагом. – Вероятно, – все чёрные вещи в гардеробе Кушины по определению принадлежат либо ему, либо Мадаре. Сама она не любитель приобретать себе мрак, но он проползает к ней в дом путём обменов, заимствований и забываний. – Может, свитер? Который у тебя есть в трёх цветах. С джинсами самое то. – Не, – отметает мысль сразу же. – Свитера оставим стеснительным целомудренным девочкам. – Я знаю, – щёлкает пальцами, даже ожив немножко от осознания, – кофта с открытыми плечами. – Зелёная? – лишь голова появляется в кадре сбоку, что с большими бигудями в алых прядях выглядит очень забавно. – Она виридиановая, – поправляет её бессознательно. – Откуда ты знаешь такие слова? – заливается смехом, вновь исчезая. – Не спрашивай, – вздыхает в чашку кофе, который уже еле глотает, но, почему-то, вылить в раковину сил не имеет. А цвета и оттенки как же не знать, если родители периодически разворачивают с дизайнерами дома лагерь идей для всяких мероприятий или облагораживания непосредственно самого дома, особенно в тех местах, что уже и так выглядят безупречно? Кофта с джинсами сочетается довольно неплохо. Образ, вроде, простой и стремящийся к повседневности, но за счёт подчёркнутых изгибов и красивой демонстрации разлёта ключиц выходит чувственным и каплю пикантным. – Мне нравится, – подпрыгивает, светя на весь мир широченной, фирменной Узумаки-улыбкой. – С макияжем бы теперь не проебаться, – садится перед своим туалетным столиком, наконец, отображаясь на экране у омеги крупным планом. – Что-нибудь между естественным и откровенно шлюханским. Такое бывает? – Я без понятия, – жмурится, перебарывая очередную волну тошнотворной дрожи. Она идёт изнутри и делает собственное тело каким-то омерзительным. – Кхм, можно я скажу кое-что? – Нет, – клюёт носом обратно в стол. Он же так старается, обходит некоторые мысли стороной. То, что у него ничерта это не получается – дело другое, намеренно-то зачем херачить кувалдой по психике? – Ну пожалуйста, тебе понравится. – Сказал же, что нет, – бурчит потихоньку, приходя обратно в себя. – Какая тебе разница, всё равно же о нём думаешь. Или ты считаешь, что я не знаю, с чего тебе вдруг так приспичил чёрный кофе? – Почему сразу приспичил? – будет отрицать и не понимать до последнего. Ещё ножкой капризно топнет в конце. Ему плохо и, стало быть, можно. – А потому, что мы созванивались со вчерашнего дня раз пятнадцать, и ты каждый раз с кислой миной пил этот кофе. – Может, это один и тот же, – вбрасывает одну из вероятных веток событий. – Это так? – Нет, но могло бы быть так, – поднимается, чтобы на неё посмотреть, – чего ты прицепилась? Мы тебя на свидание собираем. – Да, а тебя отвлекаем от страданий нечеловеческих, – взметается бровь, по которой только что прошлись кисточкой, сотворив из красоты совершенство. – Минато собирался поехать к тебе. Сердце так основательно спотыкается здесь, что мир качается, будто бы. А по ногам ползёт онемение. По всему телу вообще, до самых кончиков пальцев. Это сила воли пытается съебаться в туман, а омега держится за неё из последних сил. За рассудок цепляется, упрямо и гордо не желая быть подчинённым природой. В его исполнении такой порыв весьма ироничен, он к этому, как бы, не слеп. – Во всяком случае, Саске в этом уверен. Он оставил Намикадзе собаку. Спокойно. Успокойся. Ты же ему обещал. Даже если потребность оказаться в его руках перекрывает потребность дышать и толкать кровь по венам, это нельзя делать на отъезжающий рассудок. А то снова получится не красиво. Сейчас-то не страшно совсем, все потребности тела свелись к одной очень простой, а возможность испытывать стыд стремится к нулю. Но потом ведь очнёшься, перезапустишься, снова будешь вынужден эвакуироваться в безопасность, пока сердце ещё соглашается жить в твоём теле, а не остаётся выдранным у Намикадзе в руках. Нужно быть предусмотрительным прямо сейчас, чтобы будущему Итачи не пришлось за тебя извиняться. – Давай малыш, не тупи, это тебе не к лицу. – Надо было ехать с Мадарой, – озвучивает самому себе очевидное. – Думаешь, с ним было бы лучше? Загибаться вот с этим всем не на своей территории. – Не лучше, но, однозначно, легче, – вот уж в чём он на сто процентов уверен. .. Стоит признать, что эту первую, страшную, резкую, внезапную течку после гормональных горок Учиха переносит вполне себе сносно. Окей, он пересмотрел всю телевизионную программу, не усвоив ни единой сцены, показанной в ней, грезил и лихорадил всю ночь по некоторым личностям, чьи имена в голове сейчас под запретом, накидался кофеином так основательно, что у дёргающегося глаза может быть свой собственный дёргающийся глаз, а ещё максимально отвлекался на события чужих жизней: ещё с позавчерашнего дня в затяжном тексто-видео-голосовом обсуждении свидания Кушины с Гаем, которому он посвятил больше энергии, чем всем своим вместе взятым, и в такой же затяжной, но менее многословной переписке с младшим братом, который внезапно проснулся человеком, который покупает людям цветы. Но, крысёныш, о том, что Данго руки сменил, даже не заикнулся. Вы: «Какого чёрта Данго не у тебя?» Смайликов бы гневных ещё в конце понаставить, да пальцы по ним не попадают и, откровенно говоря, общение в текстовом формате сейчас доводит нетерпеливого омегу до ручки. Но, да, возвращаясь обратно к наболевшему… Да он хакнул эту природу! Отвлекается красиво, предложениями говорит связными, рукоблудием не промышляет (ха, потому что задолбался тратить килоджоули на бесполезные вещи) и вообще пребывает практически в себе, разве нет? Ну, окей, возможно он прошёл мимо окна раз или два. Возможно даже постоял, считая чёрные мазды (их было ноль). И ещё так могло получиться, что чат с альфой открыл. Но кнопочки никакие не нажимал. Короче, всё под контролем и в шоколаде. В дерьмоватом, правда, но какой уж получился. Вибрация телефона заставляет едва не подпрыгнуть. Саске: «Так надо» Брови хмурятся самостоятельно даже раньше, чем парень ловит эмоцию. Саске: «Как ты?» Итачи моргает в диалог пару секунд, сообщение перечитывает несколько раз, но желания отвечать не находит. Злится, возможно. Хочет капризно закинуть мобильный куда-нибудь и демонстративно игнорировать мелкого. А впрочем… Телефон летит на диван, Учиха трагично падает в свою кровать, на которой сразу же становится слишком жарко и неудобно. Невесомый короткий халат был единственным, что выносимо лежало на теле, но теперь и он улетает на пол, потому что неудобно везде и дело, увы, не в халате. Кушина убежала на свидание каких-то десять минут назад, и отвлекаться резко стало не на что. Собственные ощущения и навязчивые мысли вернули на себя фокус, и тишину начали резать измученные стоны. Они отражались от стен и отражали желание откинуть концы прямо в этой неудобной кровати. Потому что секунда за секундой пытка продолжается. И ладно бы считать их, не зная, сколько осталось, или питая надежду на избавительный сон, но Итачи, к сожалению, знает, сколько примерно у него впереди ещё суток подобного ада. Знает, что уснуть крепко ему не судьба. Предвещает, что будет жалобно плакать, как плакал вчера после двух или трёх часов нахождения с самим собой наедине. Это такой зуд, который не почесать, не содрать с живых тканей металлической щёткой и не выблевать в унитаз. Только терпеть, ворочаясь по кровати, бродя бесцельно по квартире и пересчитывая снова секунды в уме. А воображение – самый главный садист во всей этой гнилой конторе. Рисует всюду голубые глаза, играет нотками запаха, будто они где-то рядом, воспроизводит низкий голос из памяти вместе с мурашками по рукам от его глубины. Издевается, не даёт забыть ничего. Ни во сне, ни наяву не оставляет в покое. Потому что ты сам себе главный предатель. Мелодия телефона вдалеке, словно свет маяка посреди непроглядного шторма. За ним там живой человек, и перспектива поговорить с кем-то настоящим приносит облегчение. И плетущееся в гостиную существо искренне не может вспомнить, почему так бесилось на брата минутами ранее. Хватается за соломинку. Но на дисплее другое имя. От него гравитация прибавляет в силе, ставит омегу на колени, почти на пол в нокдаун укладывает. – Минато, – сорванный выдох за место «привет». – Итачи, – его голос тоже звучит как-то замученно. – Ты в порядке? – Хах, – в этой усмешке боль и безысходность, но больше всего в ней, пожалуй, смирения. Потому что перед этим одним человеком он действительно не имеет сил притвориться, что ещё как-то держится. – Я так… – несерьёзная попытка остановить фразу. Бессмысленно, – хочу тебя. Мужчина молчит. Слишком долго, слишком оглушительно. Омега вновь содрогается от волны мучительных ощущений. Боже, что бы он отдал... Судорожный выдох, слёзы беззвучно бегут по щекам. А может и не беззвучно. – Минато, – шепчет. Хочет услышать. Пусть будет хотя бы голос. – Итачи, ты – настоящий садист, – выдыхает мужчина. – Приезжай. Хн, – прижимает колени к груди, съёживаясь. От одиночества будто физически холодно. – Я сделаю хорошо, – шепчет словно в бреду, – ты забудешь, какой я садист. – Я верю, – признаёт как-то серо. – Приезжать было бы не честно с моей стороны. – Тебе кажется, я думал о тебе меньше до этого? – на словах запинается. От холода, от слёз, от невыносимой нужды в человеке, которую не удовлетворить. Кто из них ещё садист? Если не собирался забирать эту боль, то зачем позвонил? – Хм, – усмехается еле слышно, – ирония как раз в том, что мне так совсем не кажется, – брюнета сгибает так сильно, что дрожащие колени прижимаются к дрожащей груди. Он не понимает, каким образом над ним издеваются, но в том, что делают именно это, почему-то уверен. – Впрочем, моему мнению больше верить нельзя. – Почему позвонил? – спрашивает, чтобы этот финальный пинок уже произошёл, и наступило избавительное забвение. Но на него снова почему-то молчат. А потом что-то происходит. Брюнет не улавливает источник: машина, прохожий, собака, какая-то птица, может, шум ветра? Какой-то звук, пропущенный мимо сознанием, ощутимо дублируется, становясь единственно важным. И парня весьма резво на ноги поднимает. И ему даже, будто, перестало быть плохо. Полнейшее дно, происходившее с ним вот секунду назад, из истории стёрто. К окну подходит, скорее, для галочки. На автомате. Видеть своими глазами уже не обязательно. Когда знаешь, ощущаешь всеми органами чувств. На той стороне дороги, в месте, где они так много раз встречались перед пробежками. Мазда, которую он так долго ждал. Прислонившийся к ней альфа перехватывает взгляд, смотрит крепко, в самую душу, будто стоит не в метрах от тебя, а в миллиметрах. Хн, а воображение, оказывается, ужасный художник. Рисует двухмерно, по поверхности только. А сейчас перед тобой целая бездна. И в ней боли, будто бы, больше, чем у тебя самого. Но бездны – они бесконечны. Сколько бы там всего сейчас ни было, без проблем поместится ещё. – Поднимись, – шепчет ласково. Это уже не мольба, не вопрос. Приказ. Одна деталь всего портит весь пазл, не даёт ему быть завершённым. Её всего лишь нужно вернуть на законное место. – Иди ко мне, Минато, или я сам к тебе спущусь. У альфы рука опускается – та, что держит мобильный. Он отворачивает голову на пару мгновений, моргает куда-то вверх по улице, пытается обрести какое-то равновесие. Глупый, оно же не там. Итачи от окна отступает. Звонок уже сбросил, какой в нём теперь смысл? То твёрдым, то шатким шагом вдоль гостиной, мимо кухни, в коридор. Щелчок дверного замка. Парень никуда не торопится, ощущает себя в эту секунду всесильным и вездесущим. Где-то внизу громко хлопает железная дверь. В ту же секунду практически в ногах оказывается танцующий, радостный пёс, а сразу же за этим событием случается потеря в пространстве. Чужие руки прошивают уличным холодом плечи, впечатывают в стену прихожей, не дав и шанса шагнуть за пределы квартиры. Хлопок двери, несколько слов, которых омега не слышит. Он затылком льнёт к стене, выдыхает через приоткрытые губы, дрожит с головы до пят. Трудно понять, сколько альфы сейчас в воздухе, потому что отъезжает брюнет ещё с первой ноты его феромонов. Они колючие, даже злые, можно сказать, но всё ещё те самые. – Итачи, – хлопает ладонью где-то над головой, но парень даже не вздрагивает. Всё, чего ему хочется, сейчас перед ним. – Ты понимаешь, что ты абсолютно раздет? Что раздет, понимает прекрасно. Почему это злит Намикадзе, не понимает в упор. – Прости, – шепчет, переполняясь желанием загладить вину, даже не имея понятия, в чём провинился. Вытягивает рубашку из брюк, параллельно притягивая самого альфу ближе, – не оставляй меня, – в губы шепчет, поднявшись на цыпочки. – Не оставлю, – рокочет, вжимая парня в стену всем своим весом, как надо. – Останься, – стонет, пробираясь под рубашку руками. Это всё, что сейчас имеет значение – чтобы остался. – Я останусь, – обещает, жадно дыша феромонами с шеи, – мой мальчик, – бессильно и совсем опьянённо. – Только твой, – обещает, пальцами мышцы перебирая. Голову запрокидывает альфе навстречу. В поцелуе столько отчаянного голода, в него всё невысказанное вложили. Так целуют лишь тех, кого, обладая, теряют. Итачи слишком хорошо знаком такой поцелуй, и параллель неожиданно режет прямо поперёк незатянувшихся ран. Он всхлипывает судорожно, держится за альфу до онемения сильно, и всё равно будто недостаточно крепко. Но его так и не отпускают. Удерживают в кольце рук, наспех ногами избавляясь от обуви, потом тянут в сторону спальни, не переставая целовать. Даже пока в ванной руки моет, позволяет омеге быть вплотную к себе, и Учиха тем временем рубашку наспех расстёгивает, ремень, за ним брюки. Контакт с горячей кожей такой охуенный, что хотелось бы в ней раствориться. Впитаться, как крем, во всю поверхность, срастись с ней накрепко без возможности быть когда-либо отделённым. Коготки семенят с разных сторон по паркету, еле успевая уносить пса из-под ног вовремя, но Итачи вниз даже не смотрит. Весь его мир свернулся до рухнувшего вместе с ним в кровать человека. – Ннх, – боже, от ощущений сносит крышу к чёртовой матери. В него входят без прелюдий одним сильным толчком. И берут, наконец-то, берут так ненасытно. Доминантные феромоны утягивают уже на иное дно: он на нём до конца времён бы лежал. И Учиха навстречу двигается, идеально перенимая выбранный мужчиной ритм. Целует его глубоко, путается пальцами в волосах, тянет за шею ближе, хочет весь его вес чувствовать, да просто всего человека целиком. Хочет им обладать, ни с кем не делить, забываться в его руках покуда есть силы оставаться в сознании. Итачи потерян. Не контролирует себя совершенно. Задыхается оргазмом, стонет его имя, умоляет его вслух о чём-то, очень боится отпустить не дай бог. А у Минато взгляд такой внимательный, чересчур осознанный для того, кто должен отъезжать с тобой за компанию. Это так обидно, почему-то. Ощущая себя бессильным перед кем-то, в ответ тоже хочется видеть бессилие. Что-нибудь эмоциональное, животное, захватывающее разум собой. Чтобы знать, что ты тонешь не в одиночестве, что тебе тонут навстречу. Но Намикадзе совсем не такой. Даже цепенея в собственном оргазме, даже очаровательно хмурясь и ломаясь в дыхании, он всё равно главенствует в своей голове, сохраняет какую-то ясность. Вы знаете, каково это: быть без ума от человека и видеть, что он не совсем без ума от тебя? Это невыносимо. Неожиданно больно. – Прекрати, – одёргивает его мужчина, опускаясь на свои локти и укрывая собственным весом. – О чём ты думаешь? – гладит по голове так заботливо. Итачи сглатывает, смаргивает, но ориентир всё никак не находит. Чувства душат его, одно противоречивее другого, и он без понятия, что с этим делать. Опять на американских горках, опять слишком в себе, даже будучи не в себе. Откуда только взял на всё это ресурс? – Прости, – одними губами. – Я очень стараюсь, но этого недостаточно, – шепчет, наивно показывая всю свою уязвимость. Феромоны тоже осторожно стелются, пытаются подобрать комбинацию, но не угождают. Звучный вздох. – Закрой глаза, – голос ласковый, но альфа, почему-то, отстраняется. – Что? – испуганно. Нет, нет, если он сейчас уйдёт, от Итачи ничего не останется. – Я сейчас их завяжу, но пока просто закрой, – поднимается, ускользая от цепких рук. – Закрой и жди, – приказывает жёстче, чуть давя сверху запахом. Омега подчиняется, содрогаясь каждой клеточкой. Ему всё ещё страшно быть брошенным, но особо ранимая сегодня душа по-детски доверяет этому мужчине. И поэтому ждёт, даже послушно не подглядывает, хоть и изнывает по прикосновениям. Возвращается весьма скоро, ровными, твёрдыми шагами. Брюнет вздрагивает, когда на веки ложится плотная ткань. Это галстук, скорее всего, Минато всегда тянется к ним в первую очередь. – Руки тоже связать? – интересуется благосклонно. – Всё свяжи, – лепечет, в прямом смысле готовый и согласный на всё. – Всё не буду, – отверг просьбу мягко, фиксируя запястья вместе весьма плотно, очень приятно. – Ты справишься и без этого. Итачи губы кусает от предвкушения, когда руки поднимают над головой, пальцами цепляется за край матраса. – Вот так, – ладонями по рёбрам ведёт, бродит руками свободно по обнажённому телу, – умница, – хвалит, сжимая соски, чтобы под ним воздухом захлебнулись. – Слушай мой голос и выполняй всё, что он говорит, – феромоны тоже приятно его окружили, повысили силу влияния, оттесняя остатки воли. Без визуальной информации разум за вкрадчивый голос хватается как за спасательный круг. Частичная фиксация приносит упоительный комфорт. Не надо думать, что тебе делать, и задаваться вопросом, нравится ли ему. Он сам прикажет тебе, и, если ты выполнишь всё хорошо, то ему однозначно понравится. Это потрясающе просто. – Послушный котёнок, – ласково пальцами ведёт по щеке, затем шее. Снова дразнит, невесомыми прикосновениями все волосы дыбом поднимает. Добирается так до пупка и останавливается. Усмехается на возмущённый вздох. – Сегодня ты не будешь запирать в себе звуки. Я хочу слышать всё, до последней твоей мысли. Всё супер, конечно, но помимо его сексуального голоса в голове как-то пусто сейчас. – Не нужно просить меня остаться, – помогает ногам согнуться в коленях и беспрепятственно раскрывает их перед собой, – до понедельника я не уйду однозначно, – пальцы невесомо ползут по внутренней стороне бёдер, так медленно, что будешь рвано дышать и нетерпеливо прогибаться в спине. – Если желаешь ещё чего-нибудь, попроси лучше об этом. Ну, помимо физического вреда, – внёс уточнение. – Не любишь? – выдыхает, дёргаясь на прикосновение к члену. – Хах, – сыплется немного от вопроса. – Я воздержусь зарекаться, что я люблю и не люблю, когда ты подо мной. Сегодня, сейчас я не смогу. А.. Из-за течки. – Но нам это на руку, нет? – мягко входит, и омега сладко стонет на это. – Тебе ведь не хочется боли, – наклоняется медленно, проскальзывает рукой под податливо выгнувшейся поясницей, прижимает к себе потрясающе крепко. – Ты хочешь, чтобы тебя любили, – плавный толчок, – долго и медленно. – Да, – стонет протяжно. И Минато любит. Он именно занимается любовью, при этом вкусно доминируя, даёт всё, что омеге нужно. Трогает его повсюду, двигается в нём плавно, целует до головокружения, обнимает крепко и хвалит. А Итачи заполняет какую-то шкалу, сам не понимает, что это такое, но ему это было так нужно. Он стонет любимое имя, отдаётся мужчине абсолютно и действительно перестаёт думать ненужные мысли. Фокусируется под чутким руководством, и тает, необратимо тает от Намикадзе. Правда, с озвучиванием желаний не сразу складывается. На это парень натурально копит храбрость. Думает над этим какими-то всполохами, взвешивает что-то безобидно на фоне. Связанные руки коротко дёргаются, но их быстро укладывают обратно. Язык проходит по искусанным губам, всё не решается нарушить мерность глубоких толчков. – Что такое? – медовый рокот. Один резкий толчок выбивает из парня стон. Матрас прогибается рядом под широкой ладонью, и брюнет мгновенно льнёт в эту сторону, щекой чужое запястье находит, прижимается губами к нему так любовно, дышит его запахом. – Малыш? Тело вздрагивает, будто дёрнутое десяткой ампер. Итачи связанные руки опускает без разрешения, стягивает ткань со своих глаз. Порезался о слово так больно, что дыхание совсем поломалось. И фантомное онемение, будто, ноги лизнуло, фантомные укусы обожгли кожу так неестественно, фантомный холод, не к месту в этой спальне сегодня, на мгновенье тронул сердце. Но он видит голубые глаза. Сглатывает. – Хочу быть сверху, – шепчет доверчиво. – Сверху на мне или сверху? – уточняет, создавая оглушительно громкую паузу. – Минато, ты.. идиот? – выдыхает, ломаясь под смехом. Не ожидал эту фразу. Не от него, не здесь, не сегодня, вообще никогда. – У слова много значений, – дёргает плечом, улыбается своей чарующей улыбкой. – У него ещё есть контекст, – всё никак смех не уймёт. Ему тем временем руки развязывают. Минато тему не развивает, любуется, как над ним смеются, ложится на спину охотно. А Итачи всё не успокоится, забираясь на мужчину сверху. Это просто настолько абсурдно и неожиданно, что даже атмосферу немного порушило. Добавило некоторых оттенков, несколько дополнительных граней. Итачи позволяет себе это впитать. Замереть, пройтись руками по сильной груди, рассмотреть все оттенки небесных зрачков. Расслабленно лежащий под ним альфа доволен и мягок, весь открыт и навстречу идёт. Очень сильный, но ведёт себя, порой, так, будто наоборот. Такой удивительный. – Мой бывший называл меня малышом, – всё же решается это сказать, не желая произносить вслух лишь само имя. – Не зови меня так. Минато прикрывает глаза, теряя любой намёк на улыбку. Укладывает ладони парню на колени. Сжимает будто в знаке поддержки, хотя ему она, кажется, нужна сейчас больше. – Прости. Последнее, чего я хочу, это напоминать тебе о нём. – Ты не напоминаешь, – действительно ничем не напоминает. – И, когда я говорю «сверху», я имею в виду «на тебе», – дополняет, привстав, чтобы направить член в себя и полностью на него опуститься. Лежавшие на коленях руки чуть напрягаются, сжимают бёдра, ягодицы, потом талию. Альфа смотрит вверх завороженно, не в том восхищении, которое шокирует, а смиренном, спокойном, которое постоянно, а не внезапно. – Будешь злиться за это? – водит ладонями по сильной груди. Внезапно будто бы вспомнил о просьбе не привязывать его к себе крепче. Но, а как это сделать? Точнее, как этого не делать, если привязанный к тебе Намикадзе такой правильный и охуенно светящийся? – Буду, но не на тебя, – признаёт таким медовым голосом, что верится с трудом. – Я самостоятельно приехал, а ты у себя не совсем за рулём. Усмешка. Какая милая метафора. – Не переживай, – протягивает руку, и брюнет к ней мгновенно щекой прижимается. – Не переживаю, мне просто не по себе, – шепчет откровенно. – Ты очень страшно злишься. – Я ни за что не причиню тебе вред, ты ведь знаешь об этом? – Иногда, – всё никак не налюбуется. Истерика успешно прошла. Организм получает всё, что ему нужно, течка делает его ласковым и открытым до крайности. Хн, сам у себя не за рулём. Нафиг за ним вообще быть, если у альфы получается лучше? Плавное движение бёдрами, тихий выдох внизу. Хочется любить его медленно и бесконечно. Итачи, пожалуй, так и сделает.

***

Просыпаться в собственном доме в выходные как-то странно, даже храпящий рядом Наруто не делает этот опыт менее непривычным. Хотя ещё непривычнее понимать, что сегодня они не соберутся у Кушины на обед. У всех на эти два дня нарисовались внезапные планы. А Саске, представляете, проснулся в состояние абсолютного спокойствия и гармонии с миром, если такое бывает вообще. Откидывает от себя одеяло, чуть дёрнувшись на ноющий синяк на ягодице. От пальцев он или зубов, Учиха в душе не ебал, но охуевший в край альфа самец, смотрящий под боком свои ванильные сны, однозначно, каким-нибудь образом за это заплатит. Не то чтобы Саске был против, как основательно и креативно его имеет этот еблан, но за наглость наказать обязан. Чтобы не расслаблялся. А впрочем, день по пизде можно пустить прямо сейчас. Задать ему, так сказать, настроение, сделав из солнышка чёрную тучку. – Наруто, – тянет практически ласково, вплетая пальцы в светлые волосы. Альфа сквозь сон улыбается. Тащится от всяких обжиманий-поглаживаний. А Учихе во имя коварных целей совсем не жалко. Он целует в висок, потом мелко в шею, по груди ведёт вниз ладонью, чтобы задрать края ткани. Наруто урчит довольно на каждый поцелуй по кубикам своего впечатляющего пресса, мягко накрывает затылок ладонью, когда брюнет его стояк сквозь ткань боксёров опаляет дыханием. – Мм, Саске, – с утра его голос всегда очень хриплый, будто не из сновидений выныривает, а из параллельных измерений, где существовал на уровне повыше и банально забыл, как использовать голосовые связки. – Тебе на джиу-джитсу сегодня, ты помнишь? – рокочет, прикусывая член мягко зубами, всё ещё через ткань. – Кхм, – он там уже еле дышит, – да. Брюнет ткань вниз сдвигает, без предупреждения берёт в рот так глубоко, как умеет, крепко обхватив рукой основание. Наруто в пояснице чуть прогибается, звуков не издаёт лишь потому, что задохнулся немного. Такой терпеливый, пока к нему не притрагиваешься, может часами тебя изводить и держать всё под контролем, но, стоит коснуться члена хоть пальцем, как весь этот пиздатый самоконтроль машет ручкой. Узумаки чувствительный очень. И, окей, ладно, у Саске бывают мыслишки забрать его анальную девственность как-нибудь вкусно. Но, чёрт, чтобы не только вывозить этот шебутной характер, но и держать его под каким-то контролем, нужно, кажется, кокаина нюхнуть. Хотя кто ж блондинчика знает, сейчас он очаровательно молчит и сыплется абсолютно. Даже жалко как-то прерывать его кайф, но «с» в имени, говорят, всё-таки от слова «садист», иначе почему ему так доставляет отрываться от минета на какой-то двадцатой секунде. Голубые глаза туманом подёрнутые, смотрят на него так открыто, доверчиво, что первым делом Учиха находит себя за улыбкой. Но натуре не обязательно себе изменять, чтобы словить один тёплый момент. – Я просто хотел сказать, что схожу в душ, – докладывает обыденно, хлопнув не въезжающее в реальность создание по крепкому бедру, – обратно смотри не усни, иначе знаешь, каким одноклеточным на тренировку притащишься. – Какого хуя… – протягивает, мило нахмурившись, наблюдая, как Саске поднимается с кровати, не забыв накинуть на блондина одеяло обратно. – Рот на место верни или в следующий раз возьмёшь до основания, – предупреждает, возможно, взаправду. А Саске ловит такой охуенный кинк только что, что уже даже знает, как и где позволит этому случиться. – А ты терпи, малыш, – мурлычет ласково ту самую фразу, которой Узумаки любит теперь доводить его до безумия. Альфа, кстати, понимает, почему именно ей. Сам сейчас чертовски заводится. Правда, ещё не настолько, чтобы в душе к себе прикасаться. Быстрой разрядке, оказывается, предпочитает предвкушение, чтобы потом от воздержания буквально дрожать. Садо-мазо какое-то, но кто-нибудь удивлён? Нет? Саске вот нет. Моется быстро, чистит зубы, ловит своё отражение в зеркале и вынужден признать, что брат, наверное, прав. Он реально в дебила по уши. Потому что глаза, да, горят. А кожа покрывается мурашками совсем не от холода, пока он бредёт по коридору в одном полотенце на бёдрах. Наруто в кровати всё ещё лежит. Смотрит что-то в своём телефоне, дымится от раздражения. Где-то здесь, в принципе, можно пригладить по шёрстке, накормить каким-нибудь нежным словом и сбавить напряжению градус, но у самого сейчас крепко стоит, так что, видимо, не судьба. – Принести тебе завтрак в постель, солнечный зайчик? – чиркает спичкой в наэлектризованной комнате, и оно всё вспыхивает адским огнём. Сначала потемневшим взглядом по коже, как лезвием, и по позвоночнику уже ползёт предупреждающий холодок. А потом Узумаки оказывается на ногах, а Саске – удивительно, как это получилось – встречается щекой с поверхностью письменного стола. Заломленная до лопаток рука пульсирует болью, и альфа на автомате сжимает челюсть, но какой-то звук из него всё-таки вылетает. – Ещё как принести, – протягивает Наруто низко, нависая над брюнетом, с которого полотенце начинает медленно сползать даже без чужой помощи. – Можешь на коленях, если стоять будет трудно. Учиха дёргается на размашистый шлепок по обнажённой ягодице. Потом во второй раз и в третий, каждый последующий ощутимо сильнее. Брюнет голову запрокидывает, но не стонет. Вздохнуть даже не может. Свободной рукой держится за край стола так, что абсолютно не чувствует пальцев. – Судя по тому, как ты смело выёбываешься, – давит и на руку, и на грудную клетку так сильно, что дёрнуться хоть в какую-то сторону совсем не вариант, – ты либо не веришь в мои предупреждения, либо хочешь, чтобы они поскорее сбылись. В любом случае, какое-то последствие должно тут случиться, иначе ты же будешь возникать весь оставшийся день. Его пальцы мажут по губам, не заставляют, о, нет, брюнет в рот их вполне охотно берёт. Обводит языком с тем же корыстным старанием, с каким несколькими минутами ранее делал своему парню минет. И сразу же чувствует, как хватка на руке ослабевает. Страшный альфа его накажет сейчас, да? Учиха наизусть знает все его кнопочки. К сожалению, некоторые нещадно сбивают его показатель агрессии. Ну солнышко он, понимаете? Не умеет надолго задерживать в себе темноту. – Сука, – выдыхает, пища где-то там про себя. – Нет-нет, – шепчет брюнет, – не выключай позвоночник, дебил. Всё правильно делаешь. – Хочешь, чтобы я сейчас тебя взял? – реально не верит в то, в чём только идиот усомнится, ведь воздух вокруг только тем и пропитан. – Да, – цедит, вновь ощущая прежнее давление на заломленную руку, – не болтай. – Да у меня нет слов в любом случае, – признаётся, проталкивая в него сразу два пальца. Они проходят туго и неприятно. Слюна – хуёвая смазка. Но, чёрт, почему это доставляет такой кайф? Что это так грязно, спонтанно и даже будто бы немного насильно. Это другая форма издевательства. Не когда ты изнываешь от гиперстимуляции, а когда в шаге от того, чтобы попросить его причинить вред. Есть в этой грязи что-то очень откровенное, практически святое. Узумаки настроение ловит точь-в-точь. Не растягивает слишком долго, зато смазки потом использует столько, что она мерзко ползёт по ногам и отвратительно хлюпает, когда он одним толчком входит. Привыкнуть не даёт особо – сразу же берёт ритм. Ведёт себя весьма грубо, красиво рычит и поднимает одну из ног Учихи на стол, чтобы загонять ему ещё глубже. Саске от ощущений, боже, так быстро отъезжает, что кончает, не успев толком распробовать, что с ним делают. Узумаки продолжает брать его сквозь оргазм и ещё с минуту после него, пока сам не кончает, сжимая ягодицу так сильно, что завтра утром будет болеть уже эта. Хотя, вероятно, они будут болеть одинаково. Блондин выдыхает обнулённо, руку без предупреждения возвращает обратно в нормальное положение, и это, блять, так больно, что Учиха стонет сквозь зубы. – Сжимай и разжимай пальцы, – советует Узумаки, – чтобы кровообращение восстановилось. Саске следует совету, хотя, вообще-то, кровообращение там есть. Он чувствует конечность, наоборот, слишком остро, каждую мышцу ощущает, но ни одна ему не подчиняется. – Отлично выглядишь, – шлёпает Наруто по ягодице, мягко из него выходя. По ноге очень резво течёт. Смазка, сперма, может, всё вместе. – Понравилось? Ха, понравилось ли ему? В паре мест сейчас больно, между ног отвратительно мокро, а болван имеет наглость издеваться ещё. Честно говоря, ему восхитительно. – Вслух, – оплетает пальцами горло, вынуждая голову запрокинуть, – мне ответь, – шепчет зловеще в самое ухо, и Саске, кажется, мурашки на собственных руках мог бы видеть, если бы перед глазами не потемнело всё только что. – Да, – выдыхает чуть слышно. – Да, мне понравилось, – цельным предложением уже заключает. – Умница, – мурлычет, целуя в висок, – так бы всегда. Отстраняется, оставляя его на столе пресыщаться произошедшим. А брюнет даже не целиком ещё осознаёт это самое «произошедшее»: столько случилось в короткий промежуток времени, а потом очень резко закончилось. И простите за каламбур, но он себя ощущает наполненным. Ну, не в прямом смысле, а в этом… Счастливом? – Кофе придётся пить на ходу, – цокает Узумаки, обратив на время внимание. – Блять, у меня совершенно нет сил, – страдальческий вздох. – После трени встречаемся с Кибой, он мне написал. – Нахуя, – вздыхает теперь уже Саске, кое как отрывая себя от стола. – Социализация – это полезно. Воздухом хоть подышишь. Ли тоже пойдёт, разумеется. Смешок. – А, ну, в таком случае я, разумеется, за, – наклоняется за полотенцем. – Смешно тебе, что мне хочется ему втащить, когда ты ему улыбаешься? – упрекает, шурша где-то сзади одеждой. – Смешно, – не скрывает, вытирая махровой тканью свои ноги, но всё равно ощущая на коже какую-то маслянистую плёнку. Где-то тут тоже были влажные салфетки, – что ты, дебил, действительно веришь, что мне может быть нужен кто-то другой. – Что, – выронил что-то из рук, – ты сказал? Саске разворачивается, успешно определив местоположение необходимых салфеток. От вида этих огромных, доверчивых глаз его опять топит жгучим теплом. Он улыбается, кажется, выцепляя из упаковки больше салфеток, чем ему может понадобиться. – Я не перезапустился ещё, – оправдывается зачем-то, – не суди. Десять из десяти, – со смешком добавляет, вспомнив о его нелепой нужде в фидбэке. – Молодец. Трусами в меня кинь, – просит, вынужденно указывая взглядом на шкаф, потому что Узумаки вдруг совершенно не знает, что за трусы, где лежат и как пользоваться конечностями. – Кофе по дороге где-нибудь купим, – инструктирует дальше, облачаясь в трусы, тёмную кофту с длинным рукавом (какую дали, такую надел) и тёмные джинсы, – нужно съебаться отсюда до того, как мой отец заметит, чем мы с тобой пахнем. – Окей, – действует в автопилоте. Один раз похвали идиота, он потом целый день переваривать будет. Окно открыли, мобильные с собой взяли. Волосы у Саске ещё немного мокрые, но с этим уж ничего не поделаешь. На первый этаж спускались бесшумно, намереваясь взять на дверь прямой курс, но план пришлось пересмотреть из-за непредвиденных обстоятельств. – Мадара, – застывает Саске на последней ступени, промаргиваясь, будто на высоком табурете с чашкой кофе, скорее, будет сидеть привидение. А тот широко улыбается, приманивая альф ближе к кухне, словно магнит. – Ты, – взглядом вгрызается в глубокий укус на тонкой шее и во рту резко заканчиваются цензурные слова, – вернулся. – Отлично восстановился, – палец вверх со смешком от омеги, – я вчера вернулся, вообще-то. Приехал к Итачи, но, как оказалось, нахуй ему я там не всрался. – За языком следи, – поправляет Фугаку обыденно, слишком занятый чтением новостей с планшета, чтобы удостоить взглядом кого-нибудь. – Ох, Итачи, – подхватывает тему Микото, трепля Саске с Наруто по волосам, проходя мимо них, – приезжал бы хоть когда-нибудь, – роняет перед Мадарой лист бумаги, тоже потрепав его по голове, скользит ладонью по плечам мужа, наполняет кружку свежесваренным кофе – видно – не впервые за утро. А вот дядя вскидывает брови свои впечатлённо, заглядывая племяннику так глубоко в душу, что прямо в неё же громко транслирует, какие феромоны только что до него дотянулись, подхваченные пробежавшей мимо ребят женщиной. Взгляд на отца. Тот, к счастью, сидит максимально далеко от двери, и ничего не почувствовал. – Поужинаем где-нибудь в воскресенье, – решает Фугаку за всех, как обычно. – Ты отец года, конечно, – фыркает омега на брата, – у него течка. Ну, те самые дни, может ты читал что-то о них… – Бога ради, заткнись, – поднимает на него тяжёлый взгляд в этот раз. – Течка в октябре? – хмурится мама, помня цикл своего сына едва ли не лучше него самого. Ещё бы, повлиять на него может лишь пара вещей. Крайне серьёзных вещей. В комнате резко образуется такая удушливая тишина, которая мерзко звенит по ушам и тормозит церебральные функции. Саске смотрит на дядю, то ли ища спасения, то ли за компанию умоляя заткнуться. Ладонь Наруто мягко ложится между лопаток. Из этого дома надо срочно валить. – Кхм, – Мадара находится быстрее всех, – Фу-чан, пока ты ещё со мной разговариваешь, – тон, вдруг, такой мягкий, не прикопаешься, – я хотел попросить тебя кое о чём. – Проси, – вздыхает, будто наперёд уже знает, что это не из приятного. – Моя малышка в Нью-Йорке открывает свой ресторан, и нуждается в инвесторах, ибо лично от меня столько, сколько я бы отдал, никогда не возьмёт. Будь зайкой, задонать анонимно с какого-нибудь своего не японского счёта. Я подразумеваю, у тебя такой есть, ты же не еблан у меня. – Рот бы тебе с мылом помыть, – цокает. – Что за малышка в Нью-Йорке? – Внебрачный ребёнок от Бон Джови, – выдаёт, ни секунды не медля, – один из подарочков со времён, когда я был хиппи и спал с кем попало. Бон Джови, конечно, не кто попало, – вставил бодро поправку, вскинув в воздухе руку, – но я и не совсем уверен, что она от него. Как говорится? Wishful thinking. – Реквизиты отправь, я переведу сколько там нужно, только допивай кофе молча, – поморщился, сворачивая диалог как можно скорее. – Так точно, Фу-чан, в этом доме ты альфа, – делает пальцами знак окей, после чего демонстративно добивает свой кофе двумя громкими глотками. – Можешь его не читать, – альфа взглядом на лист бумаги указывает, – ты всё равно не приглашён. – Не трясись, не приду. Ни единого человека тут не переношу, – пальчиком отодвигает листок от себя, будто он измазан в говне минимум. – Микото, к тебе не относится. – Приходи, – просит женщина в открытую, даже не скрывая, как сильно нуждается в его компании. – Без тебя точно не будет весело. – Пф, детка, если ты хотела «весело», замуж надо было за меня выходить. Я вот об этом, – обвёл брата по контуру, – тебя ещё на свадьбе предупреждал. – Свадьбе, на которой тебя не было? – уточняет Фугаку, как-то очень не вовремя, иногда, забывая, какие отвратительные отношения были между его отцом и Мадарой. – Мм, – растянул улыбочку, – посредством магии мобильной связи я всё-таки смог попытаться отговорить её от брака с душнилой. – Так уж и пытался? – с насмешкой спросила женщина. – Я ведь могу процитировать, я прекрасно помню тот разговор. – Ха, он всё равно не поверит, – рассмеялся тепло. – Его, – кивнул на Саске, который всё не мог разморозиться, почему-то, – на свои посиделки, надеюсь, тащить не собираешься? – Мм? – Фугаку, будто, лишь сейчас заметил присутствие сына. Посмотрел на него нейтрально, даже как-то открыто. – Нет. – На твоём месте, я бы ночевал у Узумаки сегодня, – посоветовал омега, тепло улыбнувшись племяннику. – А хотя, – усмехнулся, – я там ночевать и собираюсь. – Серьёзно, мне нужно, чтобы ты пришёл, – Микото дёрнула обратно на тему. Разговор пошёл дальше, и решено было этим воспользоваться, чтобы эвакуироваться подальше и побыстрее. Кофе купили по дороге в метро. Еду не успели, да так прямо с утра есть и не очень хотелось. На тренировку опоздали, конечно. И Саске выпала честь наблюдать, как Наруто гоняют в наказание. Дополнительные отжимания, дополнительные километры пробежки, игра в грушу для битья для мелкой группы. Непосредственно сама тренировка посвящена повторениям приёмов борьбы, её всю фактически провели на полу, и абсолютно все под конец напоминали бледно-зелёных приведений, вот-вот дух испустивших. А Наруто… Он так на полу и остался. – Оставь, – хмыкнул Саске, подходя ближе, и Рок Ли действительно оставил попытки блондину помочь. – Сам в ногах не запутайся. Альфа покивал ему вяло. Он шагал весьма ровно, но мелкую дрожь в мышцах всё равно не способен был скрыть. – Понравилось? – спросил Узумаки замогильным голосом, пока брюнет над ним приседал. – Понравилось, – протянул мягко, трогая пальцами горячий лоб. – Надо было всё-таки принести тебе тот завтрак, – цокнул. Наруто выглядел бледным, будто в любой момент потеряет сознание. Саске, признаться, даже не знал, можно ли его сейчас поднимать в вертикаль. – Отнести на руках, как принцессу? – Пф, – рассмеялся. Нести не пришлось. Всем отъезжающим на тот свет тренером были выданы электролиты, сладкие батончики на дохуя тысяч калорий и благословение на долгую жизнь. И минут через пятнадцать, належавшись в своей коме как следует, Узумаки поднялся на ноги практически сам. Кайфанул, как крепко Саске его обнимал за талию, подставляя своё отнюдь не дружеское плечо по пути в раздевалку, потом кайфанул, пока Саске его раздевал перед душем. – Мне тоже поможешь? – шутканул какой-то бессмертный еблан, и Саске не постеснялся посмотреть в его сторону так, чтобы открывшийся не в тему рот самостоятельно сейчас же захлопнулся. Узумаки рассмеялся тихонько, шатким шагом отправившись в душевую кабинку, и его место на скамейке сразу же занял Ли, растянувшись на ней в одном полотенце. Все в принципе перемещались чудовищно медленно, тратили на всё в три раза больше времени. Брюнет любил такие тренировки. Во-первых, наблюдать за ними забавно, во-вторых, после них все молчат, в основном. Бонусом уставшие солнышки с шилом в жопе иногда передумывают тусоваться с Инузукой. Иногда, но, увы, не сегодня. – Вам реально не в падлу тащиться до самого центра? – вздохнул Саске, придерживая перед мёртвыми душами дверь. – Да не, – дёрнул Наруто плечом. – Я уже написал Чёджи, он отправил мне адрес лапшичной. Они с Кибой встретят нас там. Канкуро должен подойти позже. На последней фразе Ли картинно запутался в ногах, едва не поцеловавшись с асфальтом, но Саске успел поймать его за ткань куртки и дёрнуть обратно. Канкуро никогда не уточнял, один он придёт или нет. Иногда, являлся в полной компании своих младших сестры и брата с дополнением в виде Нары, ибо Темари без него на дух их компанию не переносила. Учиха был с ней в этом солидарен. Гаара, так-то, тоже не был фанатом, но почему-то стабильно являлся терпеть этот цирк. – Серьёзно, ты скоро станешь амбассадором френдзоны, – Наруто новостью поделился. – Чтобы быть во френдзоне, нужно быть друзьями сначала, – парировал Ли резонно. – А мы просто существуем в одно время в одном городе. – Так, сделай уже с этим что-нибудь, – настоял, – что такого ужасного может случиться? – Инсульт, – выдал как-то чересчур быстро, – у меня может случиться инсульт. – Да брось, – фыркает Узумаки, – ты же не к Цукури подкатываешь. Если Гаара тебя отошьёт, это будет тихонько и мило. – И чем это лучше? – откровенно не понял. – Всё равно отошьёт же. – Откуда тебе это знать, вот скажи? Ты посмотреть на него лишний раз боишься. А он, может, только на тебя и смотрит. – Это не так, – усмехается приземлённо и как-то даже смиренно. – Честно говоря, я даже не знаю, если у меня есть энергия на какие-то отношения. – Ты альфа, и тебе шестнадцать, – осведомил его Узумаки, – если у тебя на что-то точно есть энергия – так это на отношения. – Если бы ты тренировался столько же, сколько я, ты бы так не говорил, – заметил так метко, что Саске не удержался от смеха. – Охуеть приехали, – Узумаки в своём возмущении крыльями бы тоже взмахнул, да те настолько устали, что категорически не захотели вылезать из карманов куртки. – В парк придём, и покажешь мне, что ты там тренируешь. – А тебе не хватило? – склоняет насмешливо голову. – Ты ни единого спарринга со мной сегодня не выиграл. – Это… – запнулся на слове. – Это другое. – Почему же другое, Наруто? – уточняет Учиха, любуясь всеми оттенками красного на щеках. – Ты хочешь, чтобы я вслух сказал? – пытается с каким-то наездом, но выходит всё равно очаровательно смущённо. Посмотрите-ка, кому неловко разговаривать о том, как он кого-то нагнул и отшлёпал. А в кровати так не прекращает трещать о всяких непристойностях. – А ты сможешь? – Не надо, – ладонь Ли взмывает в воздух, – ничего вслух говорить. Тут уже не понятно, кому смешнее всего, но посмеялись все трое. До центра доехали быстро, правда с каждой проезжаемой станцией в вагоне появлялось всё больше людей, и под конец, честно, было уже настолько душно, что брюнет не прочь был пройти это расстояние пешком. Зато лапшичную Акимичи выбрал хорошую, с опцией покушать на улице. А погода была обалденная. Хорошая и ясная, но прохладная, с приятным свежим ветром. Не жарко, не холодно, и есть, чем дышать. Под сытную лапшу и вторую чашку кофе это всё вообще подозрительно счастьем попахивает. Инузука бесится, что Учиха его игнорирует, Узумаки срётся с ним по каждому дебильному поводу и разделяет отвратительное чувство юмора с, видимо, мозговыми клеточками тоже, Акимичи молча кушает с приятным лицом, наблюдая за остальными, как в театре, а Ли посмеивается за компанию, вставляя лишь изредка мягкие реплики. Да, если всё вместе сложить, то получится вполне выносимо. В разговоре Саске не участвует, поэтому, расправившись с едой, откидывается на спинку стула, выцепляя телефон из кармана. По сообщениям пусто, по новостям тоже. Никаких тайфунов на горизонте пока не висит. Наруто по мере рассказа жестикулирует пальцами руки, что положил Саске на ногу. Кибе требуется сорок секунд, чтобы заметить: – Вы реально похожи на парочку. Учиха переводит взгляд на него впервые за последние сколько-то там десятков минут, в основном, чтобы определить, пошутил он только что или просто дебил. Вопрос крайне глупый. – Я надеюсь, что да, – отвечает Наруто. – Мы парочка и есть. «Парочка». Что за идиотское слово? – Ты стебёшься же, да? – Киба подаётся вперёд, подчёркнуто заканчивая юмористическую часть программы. На Саске ещё взгляд переводит, в нём наивная и абсолютная вера, что здесь-то ему всё расставят по полочкам, чтобы мир стал понятным. – Он стебётся. Хм. Возможно, Саске неправильно на это смотрел. Может ли такое быть, что Киба не пошутил, и Киба не дебил, а просто Рьёги – очень смешно – не такое уж и трепло, как показалось сначала? – Он не стебётся, – информирует сухо. – Откуда ты об этом узнал? – обращается к Ли. – В школе услышал, спросил у Наруто, – пожимает плечом. – Саске, – зовёт Инузука каким-то не своим голосом, и брюнет дарит ему внимание вновь, сталкиваясь с огромными, совершенно оленьими глазами. – Чего ты так на меня смотришь? – Ты не соврёшь, даже если смешно, – признаётся открыто, будто ему выключили совершенно все его смехуёчки, беззаботность и инфантильность. – Вы реально, – протягивает с сомнением, – встречаетесь? – Да. У бедняги на лбу фактически можно читать слово «загрузка» и ещё с десяток бегущих точек после него. Он действительно, искренне не верил, даже если где-то и слышал. И он переосмысливает сейчас не двух своих знакомых, а, будто, весь мир целиком. – Это многое объясняет, – выдаёт он в итоге. – Что? – уже даже Наруто не вкатывает, хотя, обычно, ловит мысли себеподобного дебила одним из первых. – Ну, вот это вот, – указательным пальцем чертит между ними с десяток воображаемых линий, – вообще не логично. У вас ноль общего на двоих. У Саске так вообще аллергия на всех. – Не на всех, – оспаривает. – На тебя, в основном. – Не говоря уже о том, что он бессердечный ублюдок, – щурится серо, – а ты нет, – возвращается к Узумаки. – Такие люди не дружат, обычно. Но, типа, влюбляются. Противоположности притягиваются, или как там говорят? На этом моменте примерно Учиха от разговора отключается, уходя обратно в энергосбережение. В нём весь оставшийся день, можно сказать, и проводит. Киба снова транспортирует всех в какой-то выбранный им парк, и к их компании снова прибиваются какие-то абсолютно рандомные люди. Как по сценарию: сначала подтягивается Канкуро со своими. И все эти «его» обязательно располагаются где-то в орбите Учихи, это же у нас негласная сумеречная зона, где ничего не живёт. Поэтому Темари сидит в полуметре слева, обсуждая что-то с уместившим голову ей на колени Шикамару, а Гаара сидит на таком же расстоянии с другой стороны, где никто не нарушит его одиночество. Потом, минут через сорок, начинают подтягиваться какие-то девушки, которых никто, кроме Инузуки, в жизни прежде не видел. Потом ещё парочка бет и омег откуда-то. Хуй знает. Саске наслаждается погодой и свежим воздухом, наблюдает за Наруто с не меньшим интересом, чем смотрел его эпичные спарринги. Ему правда в кайф видеть, как Узумаки смеётся, ведя разговор с кем-нибудь, или затевает шуточную драку с Кибой. В какой-то момент в это втягиваются омеги с девочками, и блондинчик берётся учить их базовым приёмам. Ли мгновенно отсеивается от этого занятия, не зная, куда себя деть, и Саске позвал бы его, может, к себе, да Гаара сидит слишком близко. Первым с посиделок сливаются Нара с Темари. Ни с кем особо и не прощаются. Следующим откланивается Ли. Буквально пятью минутами позже поднимается и Гаара. – Далеко живёшь? – адресует Саске вопрос, и озадаченность на лице омеги громко транслирует, насколько странно для них смотреть друг другу в глаза и разговаривать. – Мы с Наруто проводим, если нужно, – обосновывает, не получив ответа. – Нет, – отвечает ёмко и весьма нейтрально, беря курс на выход из парка. Что ж… Альфа достаёт телефон и мгновенно, даже не задумавшись, зачем, отправляет Рок Ли сообщение. Решает дать Наруто ещё час наболтаться, но поднимается на ноги уже минут через двадцать. Голубые глаза к нему мгновенно приковываются. И разговор сворачивается. Брюнет медленным шагом направляется к выходу, его, попрощавшись со всеми, легко догоняют. – Домой? – уточняет Наруто, закинув ему на плечо свою руку. – Нет, – дарит взгляд закатному солнцу. – Хочу дойти до реки. – Окей. Покушаем где-нибудь там. Гуляют молча, медленно, так уютно. Потом ужинают в крошечной кафешке неспеша. До реки доходят уже в темноте, и воздух к этому времени становится таким холодным, что мурашки пускает вверх по ногам. Саске прикрывает глаза, вдыхая влажный воздух. Чувствует руку у себя на талии, и чувствует себя совершенно спокойно. В компании Узумаки комфортно даже молчать, и сегодня он чутко ловит это настроение, поэтому Саске первым целует его, прислонив к железным перилам. Подобные порывы для него редкость, и он сам себе их не в состоянии объяснить, но, чёрт… Всё так правильно. Так спокойно и гармонично. Он, можно сказать, утопает в состоянии гомеостаза. Это очень недооценённое чувство. Жизнь, усложнившись, стала чудесно простой.

***

Пробуждение происходит волнообразно. Сознание прогружается система за системой, словно кто-то поочерёдно щёлкает тумблерами. Минато технически выспался, но глаза всё равно с трудом разлепляет. Его так укатало сладким омежьим бархатом, что ещё немного, и получится кома. В происходящее всё ещё трудно поверить. Ведь ещё в пятницу ледяное одиночество грызло, отравляло собою все мысли, горчило во рту и в словах. Телу это чувство знакомо, даже привычно, и организм в абсолютной растерянности, не понимает, можно ли возвращаться в то состояние полноценно или стоит смело выбрасывать в мусорку. Или предусмотрительно подержать какое-то время в руках на случай, если всё-таки пригодится. Телефона под рукой нет, о времени можно только гадать. Но за окном темнота, а Данго рядышком мирно сопит, стало быть, хотя бы не шесть утра. Пожалуйста, пусть не шесть. Воспоминания пестрят прекрасными картинками, на то, чтобы принять их за данность, тоже требуется пару секунд. Потому что этот ласковый, обалденно послушный и отзывчивый мальчик, который тянется к тебе и просит ещё и ещё, на того Итачи, что был альфе прежде знаком, накладываться не хочет никак. В прежнем Итачи всегда была толика страха и сколько-нибудь подозрительности. Даже когда он доверял тебе с обездвиживанием, не отдавался полностью будто бы. Прятался где-то в сокровенных уголках за выстроенными стенами, сбегал заблаговременно, чтобы ты не успел просочиться сквозь барьер и прикоснуться к самому ядру его души. Дистанция. Всегда была, всегда ощущалась. Но сейчас… Мужчина больше не ощущает её. И даже знакомая картинка, где ты просыпаешься в одиночестве, имеет сегодня иной подтекст. По квартире, помимо душепорабощающих феромонов, витает аромат чего-то съедобного. И руки мурашками покрываются, пока Минато выбирается из-под одеяла. На поиски собственных трусов не отправляется, чёрные рабочие брюки осознанно игнорирует. Нагота удобнее, чем доступные ему варианты одежды, да и она его совсем не смущает. Пёс сонно вздыхает, потревоженный чужими перемещениями, поднимается за альфой следом, выглядя забавно помятым. Намикадзе помогает ему спуститься с кровати, и всю дорогу до кухни слышит за своей спиной вялое шарканье. Знание, какую картинку ему ожидать, эффект неожиданности ничуть не сбавляет. Либо картинка настолько красивая, что просто отнимает дыхание. Итачи стоит у плиты в тонком, почти полупрозрачном халате. Чёрная ткань шёлком струится по хрупким плечам, пояс подчёркивает точёную талию, длина ткани прячет от взгляда ноги практически полностью. Влажные волосы темнее чёрной дыры, будто единственная включенная лампочка над плитой не в состоянии пролить на них свет. Запах стоит невероятный. Желудок приятно тянет, в груди сладко ноет. Кормить любимого после полутора суток в постели – это же что-то на ручном. Шаг. В периферию попадает пыхтящая рисоварка. На столе бутылка вина и пустой бокал. Рядом с омегой на столешнице стоит наполненный. Бордовая жидкость выглядит так же заманчиво, как фея, творящая кулинарный шедевр. Альфу целиком к этому мальчику тянет: душой, сердцем, феромонами, телом. Оно всё с ним щёлкается безупречно, будто отлито в одной формочке и расколото надвое. Ты уже зажмурился, осталось только шагнуть в эту пропасть. Минато подбирается к Итачи бесшумно, пальцами аккуратно ведёт по плечам. Невесомая ткань послушно соскальзывает, оголяя шёлковую кожу. Мужчина наклоняется, целует плечо с таким трепетом, с каким в жизни ни к кому ещё не прикасался. Любовь его жизни. Вот же она, даже не вздрогнула. Долгие поцелуи в шею. Брюнет голову отклоняет, больше кожи ему открывает. – Я думал, у омег во время течки аппетита вообще не бывает, – шепчет, дыша кожей, словно наркотиком. – Тише, – чуть слышно, чуткое настроение не тревожит, – не говори вслух это слово. Боже, как это тепло. Неужели, это создание способно на холод и отстранённость? Скоро вновь зашипит. Скоро они надломятся окончательно. – Что это? – глянул на блюдо, едва слюной не захлёбываясь. – Говядина. У этого есть название, но оно только Мадаре известно, – усмехается, а Намикадзе, скользя ладонями по контуру бёдер, совершает открытие: белья на омеге нет. – Будет готово минут через пятнадцать, – прикрывает сковородку крышкой. – Отлично, – разворачивает мальчика к себе. Тот успевает подцепить бокал, пока его усаживают на столешницу. Поцелуй со вкусом вина, альфа медленно развязывает тонкий пояс, смакует каждый сантиметр открывающейся взору кожи. Ткань послушно соскальзывает с плеч, собирается на локтях, выглядит чертовски порочно. А брюнет абсолютно раскован, не стесняется ни наготы, ни прямого взгляда. – Заходить ещё не хотел, – усмехается, передавая мужчине бокал, и тот одним глотком допивает, чтобы отставить туда, где не будет мешать. – Попытка играть по правилам, – оправдывается, накрывая тонкие ноги руками. Колени раскрываются, позволяя шагнуть ещё ближе. – И я впервые влюблён. – Добро пожаловать в клуб неудачников, – вплетает пальцы в короткие волосы альфы, – это полнейший треш, – шепчет в губы. – Что, никакой надежды на счастье? – бровь изгибает. Ещё не целует. Этот момент так интимен. Маленький разговор по секрету. – Мм, не знаю, – улыбается лишь глазами. – В кого ты там влюблён? Намикадзе по бедру звучно хлопает, совершенно не боясь своей силы. Его мальчик любит такое. Мягко смеётся. Знает, чертёнок, какие аккорды на мужчине отыгрывает. – Надолго в тебе эта храбрость? – Пока течка не пройдёт, полагаю. Это первая после беременности, – даже не запнулся на слове, – всё, как не своё. Моё. – Всё ещё считаешь, что я из той же серии? – уточняет, хотя ответ, пожалуй, слышать не хочет. – Нет, – отвечает так быстро. Хмурится, будто не понимает, как такое вообще могло прийти кому-то в голову. А Минато не знает, как ему реагировать. У него невысказанное уже достигло таких масштабов, что с жизнью быть совместимым не может. Он не понимает человека, что сидит перед ним, и не знает, с каких вопросов начинать его понимать. Прильнув своим лбом к чужому, Минато прикрывает глаза, сыплется от доверчиво сомкнувшихся вокруг рёбер рук, плавится от тепла чужих феромонов. С виду, может быть, кажется, что власть у него, но это иллюзия. – Я люблю тебя, – шепчет, – безумно, – не может более держать это в себе. Оно зудит в груди мучительно, скулит, к Итачи просится. Алчно хочет всего человека себе. Оставить на нём следы принадлежности, психануть, взять в охапку с собакой и всеми вещами и просто забрать навсегда. Итачи молчит, будто вообще не услышал. Так, возможно, и есть. Намикадзе не зарекнётся, что слова не остались призрачной мыслью у него в голове. Он вообще последним событиям полноценно не может довериться. Оно настоящее, вроде бы, но в то же время шаткое, зыбкое. Проморгаешься – сновидение может рассеяться. Рассыплется прямо в пальцах. Намикадзе впервые действительно готов умолять, чтобы человек просто остался. Губы соприкасаются плавно. Руки бродят по телу в той же манере. А язык, наоборот, глубоко, как и они друг у друга под кожей. Кажется, этого никогда не будет достаточно. Минато всегда старался практиковать трезвость и умеренность во всём, но теперь, словно безумец, не мог надышаться субстанцией, от которой стал слишком быстро зависим. – Хочу тебя, – выдыхает мучительно. – Возьми, – доверчивое в уголок губ, да только просьба была совсем не об этом. Не о нынешнем, не о простом. Минато берёт. Снимает со столешницы, наклоняет над ней же. Быстро, размашисто, абсолютно по-собственнически. Итачи покорно отдаётся ритму, сладко стонет, сжав край столешницы побелевшими пальцами. Скорость не оставляет наслаждению времени возрасти плавно, водит по самому краю. – Минато, – стонет омега, запрокинув голову. – Сейчас. Движения совсем уже остервенелые. А синхронный оргазм выкидывает обратно в нирвану. Альфа выпадает немного, окольцовывая руками талию своего мальчика, обнимает, прижимая всем телом к себе. Как странно, эта жизнь, вроде бы, имеет место у Намикадзе в груди. Там по зелёной карте живёт, имея право на всю недвижимость. Как такое возможно, что он и там, и в реальности, прямо здесь? Осязаемый. Свободный какого-то чёрта. Маленькое сердечко так истошно бьётся под ладонью, но затылок так доверчиво откидывается на плечо. Минато не представляет, как будет отпускать, в воображении после этого события нет, будто, ни его самого, ни мира, ни жизни. Взгляд на электронные часы на плите. Одиннадцать. Через восемь часов уже на работу. У сказки есть таймер. Омега уходит в ванную, выключая плиту по ходу движения, и возвращается уже опять облачённый в халат. В тишине раскладывает еду по тарелкам, потом разливает вино по бокалам. Минато за ним наблюдает, всё ждёт какой-то намёк, какой-то сигнал о том, что от него вновь отдаляются, как делают каждый грёбаный раз после близости. Хн… Как легко, оказывается, превратить человека, который в себе никогда не сомневается, в человека, который сомневается во всём. Всего-то пару месяцев нужно. – Это, – слышит собственные слова будто со стороны, – невероятно, – практически стонет. У него-то не течка, он испытывает голод, как нормальный человек. И он не ел уже слишком давно, а это мясо – это рай на языке. Бдительность опять ослабляет. Как-то не ждёшь ведь, что перед смертью будут кормить чем-то вкусным. Мертвецу плевать, миру тоже плевать на него. Но вот это… Оно приправлено заботой, теплом и чем-то из учебников Хогвартса, что так похоже на любовь. Минато предупреждал этого мальчика насчёт своей мамы. Ха. Расскажи богу о том, какой страшной бывает непогода. Итачи улыбается мягко. В уголках губ, в уголках глаз, в лице и повсюду. Светится. Сам он себе положил смехотворную порцию, да и её клюёт, словно птичка, не скупясь скармливать мясо собаке. Наблюдает, как ест Минато. Любуется? Да, Намикадзе действительно не хотел сюда заходить, но не потому, что капец благородный. Боялся. И ему было, чего. Но им дёрнули, как марионеткой, и он не бежал, а летел вверх по лестнице. – Твои родители уже улетели? – в голосе сомнение с допущением, потому что события знает, не уверен лишь в хронологии. – Я отвёз их в аэропорт перед приездом сюда. Омега кивает, чуть поджав свои губы. Взгляд роняет, и, блять… То, как этот мальчик к ним привязался, приятно до дрожи. Та редкая, почти невозможная ситуация, когда ты не переживаешь, сойдутся ли люди характерами. Потому что, по факту, именно этого человека в твоей семье не хватало. И она сразу узнала его. Экосистема не может не осознать, когда недостающее звено в неё возвращается. – Я буду в Лондоне через неделю. Могу передать что-нибудь. – Да просто их обними, – перемещает палочками мясо по тарелке. То, что он ощущает, словами не выражается. – Хорошо. – Они замечательные, – протягивает будто сам себе. А Минато не может избавиться от мысли, что они тоже могли бы быть замечательными. Если бы не одно «но» с австралийским акцентом, которому это бесценное сердечко было отдано, видимо, навсегда. Подобные ночи повториться не могут. Слишком больно. С каждым разом что-то по кусочку откалывается. Но озвучивать это сейчас ни к чему. Ещё всего лишь одиннадцать. – В душ со мной сходишь? – сыто допивает вино из бокала, пока брюнет убирает пустые тарелки. – Я полежу на полу. Минато не совсем понимает, правильно ли он расслышал, но вопросов не задаёт. На них всё равно никогда не отвечают. Но в этот раз он имел в виду именно то, что сказал. Устроился на полу прямо по центру ванной, Данго примостился с ним рядышком. Альфа улыбнулся, глядя на них, пока переступал бортик ванной. Не секрет же, что он особенно сильно тяготеет к моментам, которые происходят не во время, а между. Закулисье, где все показывают свои настоящие лица, в перерывах между красивыми актами. Когда вы ужинаете вместе, даже если по факту ест лишь один, когда молчите в свете одной лампочки над плитой, когда лапочки ложатся на кафель, чтобы быть поближе к тебе, пока ты моешься. – Тебе правда удобно? – уточняет, покидая душ минутами после. Итачи голову чуть запрокидывает, взглядом по обнажённому телу скользит. Сознание продолжает ломаться в попытках объяснить, почему они так не могут всегда. – Попробуй, – приглашает, пока альфа полотенце на бёдрах запахивает. Нафига вообще это делает? Намикадзе с усмешкой подходит, своим приближением приводит собаку в абсолютный восторг. Будто они не спали бок о бок полдня и не выползали вместе гулять, обоюдно желая вернуться обратно к омеге. – Тише-тише, – гладит по голове, помогая притихнуть. Ложится рядом послушно. Влажная кожа неприятно липнет к плитке. – Здесь холодно, – мгновенный фидбэк. – Да, – смеётся Итачи, приподнимаясь. Волосы чертовски красиво сползают с плеча вместе с тёмной тканью халата. А халат, впрочем, с себя полностью скидывают, забираясь сверху на альфу. Малыш льнёт к широкой груди, содрогается от перепада температур, и где-то там, под ним и под рёбрами щемит. – Помнишь, ты попросил меня позвонить? Когда Саске только подарил мне Данго? Когда ты был накачан чужими феромонами до полусознательного состояния. – Помню. – Я был здесь. – Почему? – вплетает пальцы в тёмные пряди. Подглядывает в закулисье, пока ему ещё позволяют. – Было жарко, – его язык, вдруг, касается груди, ведёт по ней, слизывая одну из капель, вероятно, – я лежал с Данго здесь, волновался за Кушину и вынужден был повесить трубку, потому что от твоего сексуального голоса ни одной нормальной мысли в голове не осталось, – мягкий укус в изгиб шеи. Сука, Намикадзе из этой квартиры живым не выберется. Ноги просто никуда его не понесут. Его место здесь. Давно было здесь. С ним. – Брысь, – низко рычит в сторону пса, и тот уносится из помещения, буксируя на повороте. – Он думает, что ты не любишь его, – укоризненно шепчет брюнет, раскрывая полотенце цепкими пальцами. – Так и думает? – вопрошает в потолок. Итачи осыпает поцелуями шею. Перед глазами офигенно плывёт. Минато талию обхватывает, вниз резко тянет, вторгаясь глубоко и, возможно, немного грубо. Омега всхлипывает, ногтями царапает грудь. Здесь не одному Данго кажется, что его не любят, вообще-то. – Глубже, – просит котёнок, – Мин-нато, – стонет протяжно, когда его на толчке насаживают на себя со всей силы. – Сделай больно. – Нет. – Укуси меня, – просит так жалобно. – Я кусаю только своё, – крепко шею сжимает, омега сразу же цепляется за напряжённую руку, – ты, Итачи, не мой. – Твой, чей же ещё, – выстанывает из-за резких движений. Ни одному слову верить нельзя. Омеги в течку очень внушаемые, им не хочется оставаться одним – это больно и страшно. Поэтому не стыдно умолять человека остаться, даже если сам между вами стены возносишь. Скулить, что ты чей-то, тоже не странно, ведь в моменте действительно себя таким ощущаешь. – Ещё раз попросишь, я действительно разозлюсь, – рокочет практически с ненавистью, и малыш крупно дрожит, жмурится, пока слёзы бегут по щекам. Но его как-то не жалко. Если альфе так удушающе больно быть им оставленным, разве же не справедливо, если и ему будет больно от этого? Минато берёт его резко, выражает этими рывками всё своё отчаяние, делится каплей собственных страданий. Итачи плачет, пока его берут, плачет в оргазме и ещё какое-то время потом, лёжа у альфы на груди. – Прости, – шепчет, дрожа всем своим телом, пока альфа гладит его по голове, успокаивая своим ровным дыханием. Не простит. За то, что в ответ не полюбил. Пёс неловко топчется где-то неподалёку. Ему тоже страшно, наверное, после такого шума. В ванной акустика отличная, каждый стон, каждый всхлип втрое звонче. Намикадзе хлопает по плитке ладонью. Мягко так, призывающе. – Ко мне, пока не передумал, – командует, чувствуя, как омега на груди сжимается. Крепче рёбра обхватывает, прижимается сильнее. Пока не передумал обнимать. Пока не ушёл. Данго подходит робко, боится, что его прогонят, уши поджимает, хвостиком низко виляет. Прелесть. Альфа его свободной рукой сгребает, тоже к себе прижимает. И ему на мгновение действительно очень уютно. Но он начинает копить в себе силы, чтобы уйти. – Пойдём в кровать, – протягивает, стараясь не поддаваться мрачным мыслям, но те уже пробрались в его запах. Поэтому Итачи так боится от него отрываться, жмётся к сердцу щекой. Знает. – Идём, – ласковым шёпотом. – Хорошо, – надломлено. Слабыми руками мужчине в грудь упирается, садится, движением головы волосы назад откидывает. Смотрит. Минато кажется, что он умереть готов под этим мальчиком. Пропадая в его бездонных глазах, уйти невозможно, вздохнуть невозможно. Может, если он не будет смотреть? – Останешься на ночь? – робкий вопрос. Ночь стремительно утекает сквозь пальцы, но альфа кивает. У них ещё есть несколько часов, и он каждую секунду котёнку подарит. – Можно, Данго тоже.. Не договаривает вопрос, уронив взгляд на пристроившегося рядом с альфой пса. Глупый. Это твой дом, твой пёс, и я тоже твой. На твоих губах место только утвердительным «можно», а никак не вопросам. – Конечно. Омега руку альфы не отпускает, пока они бредут несколько шагов до кровати, и Минато крепко обнимает омегу. Тот сжимается в комочек, прижимает собаку к груди и весьма быстро проваливается в сон. Намикадзе бы тоже не мешало, но он не может. В груди так больно, будто он и впрямь умирает. И, вдруг, многое, чего не понимал раньше, становится понятно. От чего Хатаке бежит, как от огня, что движет Ирукой, когда он переступает через себя и ждёт альфу ночью у подъезда, что зажигает ту любовь, с которой отец всегда смотрит на маму, что двигало сыном, когда тот весь мир на хуй послал, рискнув открыться своему лучшему другу. Это чувство сильнее человечества, оно переписывает всё, что в установках по умолчанию было, заставляет совершать поступки, на которые смелости бы прежде не хватило, или от которых гордость бы отговорила за один аргумент. Любовь делает тебя идиотом. Слабым таким, легко управляемым, предвзятым. И это неизлечимо, увы. Прекрасное проклятье. Милосерднее было бы никогда не испытывать его на себе, но Минато будет дорожить каждой секундой этой боли до конца своих дней – это ему предельно понятно.

***

Итачи хмурится, насилу разлепляя свои глаза. За окном темно, а альфа склоняется над постелью и продолжительно целует в висок. Он уже полностью одет и пахнет улицей. – Мне пора, – касается щеки ладонью, – не хотел уходить, не попрощавшись. – Завтра тебе на работу? – потерялся в сутках и в голубых глазах. – Сегодня, – мягко поправляет, – сейчас. – Я могу сделать кофе, – шепчет, не желая отпускать. – Отдыхай, – качает головой, а потом целует в лоб и выпрямляется. Итачи в жизни не припомнит за собой подобной нужды, но чувствует себя будто брошенным. Поэтому с кровати сползает, стягивая за собой одеяло, и какими-то совсем не своими ногами шагает в прихожую, смаргивая что-то с глаз. С каруселей феромонов уже слез, но всё ещё внезапно чувствительный. Подобное ему вовсе не свойственно. Но и течка не совсем обычная. Вот-вот готов попросить остаться, хоть и понимает каким-то умом, что мужчина не может, но цепенеет, не успев даже набрать в лёгкие воздуха. Минато замирает у крючков для верхней одежды. У того самого, на котором до сих пор висит цепочка с кольцом. Итачи так и не притронулся к ней. Поначалу действительно не мог это сделать, а потом… Как случается со всем, что постоянно перед глазами мелькает, она просто перестала быть для омеги заметной. Срослась с интерьером, можно сказать. Она здесь не потому, что имеет ещё какой-то смысл. Но Минато этого, конечно, не знает. Омеге видно даже сквозь навеянные слёзы, как что-то в альфе напряглось. Может, руки, может, губы, может, челюсть – мягким больше не кажется. Итачи только начал привыкать, только унял тот дикий душевный озноб, что начинался всякий раз, когда Намикадзе пробирался в его разбитое сердце. И он так слаб сейчас перед ним, сжимает одеяло побелевшими пальцами, словно это последний слой, защищающий его хоть как-то от повреждений. От слов, что он может услышать. От взгляда... боже, как он боится в глаза сейчас заглянуть. Сглатывает. Что-то нужно сказать. Где слова, когда они так катастрофически необходимы? – Хочешь, я избавлюсь от него? – говорит не своим голосом совершенно. Таким жалким. Минато молчит. Позволяет паузе тяжелеть, томя ожиданием того, кого ноги и так еле держат. – Хотеть этого должен ты, – звучит голос негромко. Он не грубый, не едкий. Картинка перед глазами окончательно размывается, и парень смаргивает, но оно не проходит. Капает уже с подбородка. Альфа надевает обувь, повторяет напоследок «отдыхай, Итачи», прикрывает дверь за собой. – Нх, – колени так грохочут об пол, что ноги немеют на время. «Итачи», а не «котёнок». «Отдыхай», а не «увидимся завтра». Он даже не обернулся, не посмотрел омеге в глаза. Брюнет ни раз просил Яхико остаться, а вот Минато попросить побоялся. Потому что одно «нет» от него – оно перманентно. Его решения не спонтанны, они не меняются с направлением ветра, они выточены из чего-то, что никакой рубанок не возьмёт. Тремор из душевного пробирается в физическое, и парень, глотая беззвучные слёзы, обнимает себя поперёк живота и сжимается в жалкий комочек прямо на полу. Его трясёт, ему нечем дышать. Беззвучная истерика, закатанная самому себе. Так глупо. Больно. Альфа ушёл, будто точку поставил. Не выглядел злым, но за что-то всё-таки наказал. Тянулся к омеге так долго и упрямо, чтобы опустить эту руку ровно в момент, когда за неё приготовились ухватиться. Хн, а Итачи будто впервые вспоминал, как жёстко его действительно кроет влюблённость. Как он мгновенно становится морально зависимым от чьего-то тепла и внимания. Было же так тепло совершенно недавно, а теперь жутко холодно, как ещё никогда не бывало. И он это предвидел ещё на полу своей ванной, когда его брали глубоко, как он и просил, и, нет, совершенно не больно, но всё же немного бездушно. Ему ведь от альфы нужен был только секс. И он его получил. Ха. Нечего плакать теперь на полу и ощущать себя абсолютно пустым. Как Мадара говорил? Трахаться понравилось – ну и всё. И никаких сожалений. Ага, только это совсем не про секс. Есть что-то ценнее. Бесценнее. И он проебал это, кажется. Хотя, может, и нет. Пока течка идёт, принимать жизненно важные решения не приветствуется. Нужно дожить до момента, когда гормоны отпустят, когда сможешь смотреть на время, помня, что оно идёт дальше, будет существовать и потом, а не только в этом моменте. Проплакавшись в обнимку с собакой, брюнет всё же находит в себе силы подняться, забирает из холодильника открытую бутылку вина, пьёт прямо из горла. Вновь идёт в душ, смывая с кожи последние следы прошедшей ночи. Внимательно рассматривает себя в зеркале. Ни единого пятнышка, как обычно. Намикадзе всё делает чисто, улик за собой не оставляет. Высушив волосы и облачившись в тёплую пижаму, Итачи проверяет телефон и находит на нём непрочитанное сообщение. Саске: «Напиши мне, когда можно будет зайти» Итачи: «Можно сегодня» Альфа отправляет в чат палец вверх, и это задаёт тон предстоящему дню. Омега открывает все окна, пропуская в дом осень, стирает постельное бельё, плед, полотенца и то, что лежало в корзине с бельём, моет полы, моет даже собаку. Шерсть, ворс и ткани впитывают запахи лучше всего, и брюнет методично избавляется от сохранившихся феромонов, чтобы течкой в доме пахло по минимуму. Всё равно будет, конечно, но не настолько, чтобы брат не смог в квартиру пройти. Ближе к обеду пишет Сасори. Отправляет сделанные им расчёты на перепроверку, свой фидбэк на данные, что Итачи ему перед уходом оставил, ещё пару доработок к схемам и несколько идей по болиду. Брюнет за работу принимается с неподдельным удовольствием, спасается ей от мрачных мыслей.

***

– Хей, это я. Щелчок замков. Вообще, у Саске есть ключи, а Итачи был ещё с утра предупреждён о том, что мелкий приедет. Не было ни шанса застать его раздетым или в какой-нибудь ситуации, которую альфе видеть не следовало. Но всё же он не пожелал самолично открывать эту дверь. Подождал, когда старший брат сделает это за него, удостоверившись, что проходить безопасно. Саске ведь не знает, что в какой день там происходит с этими течками, и с удовольствием намеревается жить свою жизнь в этом незнании. – Привет, – улыбается альфа, дыша очень осторожно. – Привет, – голос хриплый немного. Итачи отходит назад, позволяя пройти в коридор. Он в одной из своих тёплых, мохнатых пижам, весь мягкий и свежий. И ясно мыслящий. Не то чтобы Саске действительно боялся за него сейчас в этом плане, но старые рефлексы так просто не исчезают. По квартире гуляет приятная свежесть и аромат стирального порошка. И феромоны. Совсем не такие, какими были в четверг. Уже почти вернулись в норму. – Сними-ка кофту, – командует, прикрывая дверь за собой. – На мне нет меток. – Супер. Кофту сними, – своими глазами хочет увидеть. Итачи вздыхает, но просьбу всё-таки исполняет. Не соврал: на нём действительно ни единой царапины. Ровная, чистая кожа, какой она и должна быть. – Дохлый, – цокает, пересчитывая рёбра. – Мне было немного не до еды, – дёргает бровью. – Спиной повернись. – Господи, ты параноик, – упрекает, послушно разворачиваясь. Волосы на одно плечо перекидывает. – Полностью, может, раздеться? – режет сарказмом вполне бодро. Ещё один зелёный флаг. – Паранойя – это когда страх необоснованный, – напоминает, избавляясь от обуви, – у моего корни реальные. Хоть я и верю, что Намикадзе адекватный. – Откуда ты вообще про Намикадзе знаешь? – предъявляет, надевая кофту обратно. – Мы иногда разговариваем, – проходит на кухню, улыбаясь вертящемуся в ногах псу. – Обо мне? – В основном, о тебе, – кивает, не припоминая ни одного разговора без присутствия омеги в нём прямо или подтекстом. Да и о чём им ещё говорить? У них из общего ровно два человека. – Он не особо шифруется в чувствах. Это семейная поебень, – достаёт из пакета купленные по дороге пироженки. – Вишнёвые? – заглядывает Итачи через плечо. – Само собой, – фыркает. Что за тупые вопросы? Он знает кулинарные вкусы своего брата вдоль и поперёк. – Обедать будешь? – У тебя есть, чем обедать? – не скрыл удивления. Во время течек он, может, брата никогда и не видел, но о том, какой хуёвый у него аппетит до и после, осведомлён прекрасно. – Будешь или нет? – огрызается мило. – Да, спасибо, – наблюдает, как брат достаёт из холодильника мясо. Ну, тот самый продукт, на который он и в хороший день может наморщить свой носик. Хн, кто тут ещё по уши? – Прекрати так смотреть, – почти преуспевает в том, чтобы заехать ладонью по младшему брату, но тот успевает ручонку поймать в сантиметре от собственной груди. – Не ворчи, – усмехается, – я смотрю, потому что рад видеть твою похудевшую бледную физиономию. Давай сегодня без драк, у меня там свежий пирсинг. – У тебя… – выдыхает, забавно выпадая. – Можно? – словами спрашивает, но разрешения не ждёт. Оттягивает пальцем горло тёмной кофты, чтобы в неё заглянуть. Видно, правда, только защитные пластыри. Альфа старается не думать о собственных сосках сейчас слишком активно, потому что лёгкое жжение до сих пор будоражит чертовски. Можно ли назвать это решение спонтанным? Наверное, всё-таки, нет. Он ведь сам предложил это Узумаки когда-то. Но сегодня будто впервые подумал об этом серьёзно. Где-то между прощанием с Наруто, когда тот дёрнул за школу, чтобы жадно поцеловать перед уходом на джиу-джитсу, и тату-салоном, попавшимся на глаза, когда альфа поднялся из метро в Сибуя, все кусочки пазла красиво сложились. Думать дважды даже не пришлось. Единственная проблема, пожалуй, в том, что его это чертовски заводит. И перед домом старшего брата пришлось десять минут потоптаться, уводя мысли в скучные дали, подальше от Узумаки, и подавляя свои феромоны. И ему удалось. Ну, пока он сам не поднял эту тему, потому что скрывать смысла не видел. – Когда? – омега заглядывает в глаза. – После пирожных, – пожимает плечом. – И тебе его просто сделали? Тебе же нет восемнадцати. – Умение врать о возрасте развивается гораздо раньше, – смеётся. – Болван, – старается держаться серьёзно, но игривое настроение против воли подхватывает. – Это больно? – Да нет, – как-то даже не думал об этом. – Не больнее укуса уж точно. – Ха, того, который чуть не зачикинил тебя в рай? Я верю. Как у вас, кстати, с Наруто? – выкладывает мясо на тарелку. – Супер, – наливает воду в чайник, – Мадара был прав: надо просто больше трахаться. Дельные советы, оказывается, даёт. Он, кстати, в Токио. – Мадара вернулся? – удивляется искренне. – Он приезжал к тебе, но увидел машину Минато и понял, я цитирую, что он тут нахуй не всрался. – Проницательный чёрт, – признаёт, выставляя время на микроволновке. – Ты знал, у родителей опять был один из ебучих социальных вечеров? – давно хотел обсудить эту тенденцию. – Нет. – Это третий, на котором нас не заставили присутствовать. – Да, это… – взял паузу, явно подбирая слова. – Очередная магия Мадары, – кивает сам себе, согласившись с формулировкой. – Не спрашивай. – Что-то ваше омежье, до чего я ещё не дорос? – предполагает, охотно готовый принять это объяснение и не настаивать на деталях. – Однозначно, – выдыхает, прильнув поясницей к столешнице. Столкновение взглядов получается тяжёлым и острым. Наэлектризованным. Воздух насыщается недосказанностью, молчанием альфы и осязаемой нуждой омеги в одобрении. Итачи руками себя обнимает невольно, выглядит чудовищно хрупким сейчас. Саске на стул опускается мягко, максимально пассивно. Безупречно транслирует мягкость, создаёт в комнате безопасность, чтобы душу обнажать не было страшно. Никакого осуждения между ними не было и не будет, карты спокойно можно выкладывать на стол. – Ты не злишься? – раздаётся робкий вопрос. – А ты думал, буду? В ответ короткий кивок и виноватый взгляд. Конечно, он не ожидал ничего адекватного, ведь единственного бойфренда, который у него был, ты желал убить всей душой. Удивительно, но теперь это желание альфу абсолютно покинуло. – Ты выглядишь хорошо, – с удовольствием наблюдает за здоровым цветом лица, хорошим аппетитом и сознательной трезвостью. – На тебе ни единого следа. Он хорошо с тобой обращается? – Да, – сглатывает откуда ни возьмись навернувшиеся на глаза слёзы. – Честно говоря, я не могу придумать ни одной причины к волнению. Он произнёс эту фразу искренне, имел в виду каждое слово. Но прошлое услужливо вспыхнуло в воспоминаниях, призывая не расслабляться так скоро. Яхико тоже когда-то нравился. Странно думать об этом теперь, но шестилетнему ребёнку понравиться – не такой уж и квест. А Яхико был вовлечён в жизнь младшего брата своей половинки основательно, всегда интересовался его делами, искренне смеялся с разговоров ни о чём, громче всех хлопал, даже когда Саске брал за стрельбу последние места. Позволял Наруто отрабатывать на себе захваты, когда тот лишь начал увлекаться джиу-джитсу, самолично чинил Кушине протекающую крышу, побоявшись пускать на неё Итачи. Саске помнит прекрасно, как они задыхались от смеха, пока Итачи с дёргающимся глазом объяснял своему парню, как это, собственно, делается, потому что альфа за такое в душе не ебал. Он казался тем самым крутым взрослым, который повзрослел, но душным так и не стал. Расположение антисоциального мальчика было у альфы в кармане. Омега так светился возле него, так доверял, а альфа действительно внушал всем глубокое чувство доверия. Казалось, будто он у них навсегда, и всем верилось, что они будут вместе до гроба. И, когда Итачи улетал в Бостон с разбитым сердцем, у его младшего брата оно тоже за них кровоточило. А потом он впервые увидел с десяток меток на брате, и с каждой последующей омега становился бледнее, тоньше, прозрачнее. Жизни в нём было всё меньше, и он сам этого, будто, не понимал, а Яхико не останавливался, будто не видел. Симпатия Саске в одночасье обернулась ненавистью. Хорошие воспоминания обернулись плохими. И в гроб ублюдка захотелось уложить собственными руками. Хн, но Яхико и этому значения не придал. Он вообще ни единого красного флага вокруг себя не был способен заметить. Кто-то увядает в его руках, кто-то мечтает сломать каждую кость в его теле, а мудак улыбается, словно это сотрёт все ошибки из матрицы. А Минато… Этот альфа замечает даже слишком, пожалуй. Но стремглав в огонь не кидается, обдумывает сначала, как будет лучше. Его разум прохладен. И он не горы тебе обещает красиво, а достижимое, реалистичное. А потом делает. Касательно зелёных флагов, Саске никогда ещё не видел столько так громко. И, да, он правда не может придумать причин волноваться. С удивлением ловит себя теперь на моментах, когда вообще забывает о своём старшем брате. Однозначно, не зол. Вообще, кажется, рад. – Это серьёзно? Омега неоднозначно ведёт головой, вздрагивает на звон микроволновки. Ставит перед младшим братом тарелку, принимается доставать кружки и пакетики с чаем, даёт себе время обдумать ответ, хотя сам ещё – видно – не знает его наверняка. – Он хочет серьёзного, – признаётся в этом еле слышно, боясь слишком крепко брать эту мысль в руки. – А ты? – Я… – вздыхает, разливая кипяток по кружкам. – Я влюблён, но я только начал преуспевать в сепарации. Как правило, я не понимаю, чего мне действительно хочется. А, когда понимаю, не понимаю, могу ли этому доверять. – Хм, – протягивает задумчиво. – Совет? – спрашивает приземлённо, садясь напротив альфы с двумя кружками горячего чая. – У меня нет, прости, – качает коротко головой. – Но я хочу заметить, потому что ты сам вряд ли сделаешь это, – перехватил доверчивый взгляд и заранее покаялся, понимая, что так или иначе ранит его этой фразой. – Прямо сейчас ты делаешь с ним то же самое, что Яхико делал с тобой. Глаза напротив на секунду теряют осмысленность, поражённые свалившейся мыслью. А потом он вздыхает, словно впервые, коротко и порывисто. Такой очевидно раненый этим осознанием, что альфе становится практически стыдно за то, что вообще открыл собственный рот. Глаза омеги блестят неестественно и не видят абсолютно ничего перед собой. На какое-то время помещение погружается в занятую тишину, когда мысли наперебой решают задачки и приходят к тысячам выводов. – Разве можно, – начинает Итачи тихонько, – расстаться, не нарушив баланс, который между всеми уже установился? – Можно, – утверждает, не сомневаясь в этом совсем. – Ты этого хочешь? – Нет, – шепчет, покачав головой, – да, – прячет взгляд в крепком чае. – Мне знакомо это чувство, – восстанавливает зрительный контакт, – и это всегда немного ставка на удачу. Ты никогда не будешь на сто процентов уверен. – И ты не будешь против? – спрашивает зачем-то. – Ну, если я выберу его? – Дурачок, – усмехается, – при чём здесь я? – При всём. Мне невыносимо встречаться с тем, кто тебе не нравится. – Минато мне нравится, – заверяет от сердца. – Так, ты разрешаешь? – Не в моих правах разрешать. – А ну быстро разреши, – бурчит недовольно. – Разрешаю, – удовлетворяет капризную прихоть. Альфе не так уж и важно, какой Итачи сделает выбор. Он просто чертовски счастлив видеть его живым. Потому что технически функционирующий, но увядающий изнутри человек – это трагедия, которую предотвратить не получится. Можно только смотреть, скрестив пальцы, и очень-очень надеяться, что до него дойдёт-таки дёрнуть за шнурок парашюта. И дошло, разве нет? Иначе откуда взялась эта просьба? – Саске, ты, – говорит, в коридоре замявшись, пока альфа цепляет на ноги обувь, – можешь для меня кое-что сделать? – Конечно, – оборачивается. Цепенеет. Тонкие пальцы касаются висящего на цепочке кольца осторожно, будто оно может обжечь, но потом крайне легко поднимают, снимают цепочку с крючка. Итачи сам, будто бы, удивляется, как легко это сделал, смотрит на золото на своей раскрытой ладони, видит в нём что-то альфе неведомое. – Забери его, – протягивает, не поколебавшись. – Я не хочу выбрасывать, но и хранить не хочу. – Хочешь, чтобы я сохранил? – уточняет, принимая бережнее, чем, возможно, должен. – Мне, – усмехается от осознания, – плевать. Парень кивает. Улыбается невольно, понимая, что перед ним только что обрелась свобода.