Физалис

– Он похож на волчонка. Ты уверен, что хочешь своему сыну такого супруга? Мама Шинтаро говорила прямо в присутствии Рена, собиравшего посуду после обеденного чая. Всякий раз, когда случались такие важные внутренние встречи, обслуживать взрослых приходилось кому-то из детей – разумеется, не Кею и не Шинтаро, поскольку эти двое было наследниками самых богатых семей, занимавших две верхние строчки рейтинга. Рен и Хиро, который был старшим братом Энджи, частенько выполняли эту обязанность. Это делалось для соблюдения конфиденциальности, о которой Рен в свои тринадцать лет знал уже порядочно. Официанты могли многое услышать, и даже если они не были болтливы сами по себе, незачем было делать хранителями информации посторонних людей. Дети влиятельных людей были заинтересованы в том, чтобы их родители продолжали вести свои дела в безопасности, поэтому в их присутствии не стеснялись обговаривать дела. И все же, маме Шинтаро не стоило говорить вот так прямо, обсуждая характер Энджи. Что вообще они от него хотели? Энджи было одиннадцать, он был еще слишком мал, чтобы поддерживать идеальное лицо, и хотя ему было очень страшно, на взгляд Рена он неплохо себя вел. На торжественных церемониях он был вежлив и спокоен, и, как от него и ожидалось, сидел вместе с семьей Шинтаро, хотя его семья тоже обычно на таких мероприятиях присутствовала. – Посмотри, какой он прелестный, – сказал папа Шинтаро. Вообще Рен называл их так даже мысленно, хотя окружающие всегда называли их Ёшида-сан. Обоих одинаково. Муж и жена все-таки носители одной фамилии. В зависимости от контекста и ситуации обычно можно было понять, о ком из них шла речь. Родители Рена тоже пользовались этим способом обозначения – они не разделялись по именам, а предпочитали, чтобы их называли по общей фамилии Такахаши-сан. – Красивый, конечно, – кивнула мама Шинтаро. – Но мне не нравится, что он так сторонится других людей. – Пусть сторонится. Когда станет старше, это будет преимуществом. Болтливый супруг – большие проблемы. – Я не хочу, чтобы у нашего сына был такой супруг, – сказала мама Шинтаро. – И он этого не хочет. – Шинтаро очень даже хочет, – возразил папа Шинтаро, и тут Рен был с ним согласен. – Я об Энджи говорю. Он не хочет в нашу семью, пусть и не говорит этого вслух. Он никогда этого не скажет, но он нас ненавидит. – Да за что ему нас ненавидеть? Мы ему ничего не сделали. Ты очень мнительная. Подслушивать было очень нехорошо, но ничего сделать с этим не получалось – когда речь шла о деньгах и договорах, Рен мог легко отключить свои уши и сосредоточиться на посуде, но сейчас взрослые говорили об Энджи и Шинтаро. Конечно, с некоторых пор они перестали дружить, как это было в детстве. Это было и понятно – им бы уже и в голову не пришло играть всем вместе. Сейчас, когда Шинтаро было пятнадцать, он считался почти взрослым, и ему, разумеется, полагались совершенно другие занятия – более полезные, нежели нянченье с детьми одиннадцати и тринадцати лет. Будучи его ровесником, Кей проводил время в той же компании, а вот Рен и Энджи пока что считались еще маленькими. Это был опасный возраст – отец постоянно твердил об этом, когда они собирались на подобные встречи. Вообще со стороны такие встречи могли бы выглядеть как простые семейные выходные, если бы речь шла не о богатейших семьях Японии, а о простых друзьях. Тут было все то же самое, что и везде – совместное приготовление еды, обеды, игры, отдых на природе. Однако цели у этих встреч были иные, но пока что они Рена не касались. Его касалось другое. Отец очень боялся, что Рен станет свидетелем неприятной сцены между Шинтаро и Энджи, и как генеральный прокурор, он старался предупредить его о возможных последствиях. Он говорил, что Энджи был еще совсем ребенком, в то время как Шинтаро уже был довольно-таки взрослым, и в его голову могли прийти какие угодно мысли. – Держись от Энджи подальше, – советовал отец. – Если Шинтаро его изнасилует сейчас, он может этого и не пережить. Энджи маленького роста, и ему совсем недавно сравнялось одиннадцать, это опасный возраст. Кто спорит, он прелестен, но в том и проблема. За Шинтаро никто не следит, а в пятнадцать лет у него уже и эрекция, и все остальное. Он считает, что Энджи уже ему принадлежит, и если он захочет его взять, никто его не остановит. И хорошо бы, если бы после этого Энджи не остался калекой, но если он сойдет с ума или умрет, начнется расследование. И все, кто был рядом, будут причастны. Я могу освободить тебя от всего – от любых других проблем, я могу сделать тебя неприкосновенным во множестве случаев, но не здесь, где речь идет о первой семье Японии. Ты понимаешь? Шинтаро и Кей – сыновья первых семей Японии. Помни об этом. Рен считал это очень ценной информацией, но при этом у него были совершенно иные мысли о том, что следовало делать. Он не отходил от Энджи далеко и всегда держал этого ребенка в поле зрения. Это казалось нормальным и вполне понятным – в присутствии другого человека Шинтаро вряд ли стал бы делать что-то настолько аморальное. Рен понимал, что опасения отца были совсем не беспочвенными – Шинтаро всегда следил, чтобы Энджи сидел с его семьей, находился в поле зрения и вообще, если они бывали на публике, он не позволял Энджи отходить ни на шаг. Разница между ними так и не сгладилась со временем – Энджи все еще был значительно меньше Шинтаро, и это делало ситуацию еще хуже. Рен понимал, что просить Кея присмотреть за Шинтаро было бесполезно – Кей вообще не хотел с ними связываться. Он считал, что Шинтаро не может сделать ничего опасного. Или просто он хотел так считать. В этом он был прав, но все-таки это была засранская логика. Если бы Кей не был первой влюбленностью Рена, он бы так ему и высказал все – прямо в лицо. Сказал бы, что он засранец. Не боялся же он говорить Шинтаро, что он сумасшедший. Однако чувства были обманчивыми. Кею Рен прощал его засранство, потому что находил, чем его оправдать. Кей не хочет помогать следить за Энджи? Ну, это и не его забота вообще-то. Если по справедливости, то Кей прав. Родители Энджи тоже за ними не следят, хотя им это должно быть нужно в первую очередь. Закончив с посудой, Рен вымыл руки и вернулся в рощу – когда-то они играли здесь, когда были еще маленькими. Он нашел остальных детей игравшими у искусственного ручья, где было прохладно и тихо. Теперь в компании младших были еще две девочки – близняшки пятого семейства, которым исполнилось по пять лет. Энджи присматривал за ними, сидя на специальной лавочке, которую оставили здесь для детей. Он поднял пятки на сидение и обнял коленки, почти спрятав лицо – сверкали только его большие глаза с длинными ресницами. Иногда Рену казалось, что именно эти длинные черные ресницы делали глаза Энджи такими грустными. Хотя дело тут было совсем не в ресницах. – Энджи-кун, – присев рядом с ним и переводя дух как старичок, пропыхтел Рен. – Замучился я с посудой. Через пару лет и ты будешь этим заниматься, так что отдыхай пока. Энджи улыбнулся и поднял голову, чтобы посмотреть на Рена. Взгляд Рена сразу же опустился на его припухшие губы, и Энджи это заметил – вернулся к своему прежнему положению и уставился на девочек, игравших у ручья. – Это Шинтаро-сан сделал? – спросил Рен, холодея от мысли, что Шинтаро мог целовать в губы Энджи, когда тот был еще таким маленьким. Энджи медленно моргнул – Рен называл это «кивать ресницами», потому что по-другому это назвать не получалось. – Когда? При девочках? – Нет, – пробормотал Энджи. – Он приходил недавно. Забрал меня на пять минут, а потом вернул сюда. С девочками же ничего не случилось. – Ты сказал ему, что так делать нельзя? – Я не только сказал. Я его даже ударил. Ну… ему все равно не больно. * Рену было семнадцать, и он заканчивал второй класс старшей школы, когда на выходных в заднюю дверь его дома постучался Энджи. Он был без охраны и водителя, совершенно один, заплаканный и дрожащий. Было очень поздно, Рен без раздумий впустил его в дом, потому что снаружи их мог увидеть кто угодно. – Я приехал на такси, – пояснил Энджи. – Мне нужна твоя помощь. Ты единственный, к кому я могу обратиться. Для большей драматичности за окном должен был хлестать дождь, но этого не было, что, конечно же, было замечательно – Энджи и так едва сумел согреться. Тянулся холодный март, по ночам было зябко и сыро, даже если не было никаких осадков. – Что за помощь? – спросил Рен, когда Энджи немного пришел в себя и выпил горячего чаю. – Дай мне тридцать тысяч долларов. Сумма немалая. Несмотря на то, что все они были очень богатыми детьми, никому из них никогда не давали в руки таких денег. Это была просто неприличная сумма. – Я могу спросить, зачем тебе эти деньги? Энджи кивнул, а потом аккуратно снял теплый махровый халат, в который Рен его закутал, когда он только пришел. Потом он расстегнул верхние пуговицы своей рубашки и отогнул воротник так, чтобы открылась часть шеи – глубокое основание, переходящее в плечо. Сзади красовался след от укуса. – Шинтаро-сан поставил метку? – поднимаясь со стула и подходя ближе, осипшим голосом спросил Рен. – Сегодня? – Нет, – покачал головой Энджи. – Нет, Шинтаро-сан пытался поставить метку, но у него не получилось. Это понятно, у меня нет течек. Я слышал, что омега до течек может получить метку тем же способом, каким ее получают беты, но мы еще не занимались сексом. Рен подумал, что даже если бы между Энджи и Шинтаро состоялся контакт, это не было бы тем, что называется «заняться сексом». Это было бы изнасилованием в чистом виде. Он уже несколько раз ловил Шинтаро, когда тот прижимал Энджи где-нибудь в темном углу или целовал его шею и запястья, и каждый раз Рену хотелось хорошенько врезать этому уже вполне взрослому человеку, но он сдерживался, понимая, что никому бы этим не помог и уж точно не решил бы проблему. Скорее, он бы своим поведением проблем прибавил. Шинтаро было девятнадцать. Как он мог пытаться поставить метку пятнадцатилетнему Энджи? – Я дам тебе денег, – пообещал Рен, прикидывая, сколько можно выручить за часы и бриллиантовые броши для галстуков. Кое-какие накопления у него имелись, и он мог выручить с продажи часов еще несколько тысяч. На тридцать тысяч можно построить маленький коттедж в Нантакете. Деньги внушительные, и они могут сгодиться как для очень плохого, так и для отличного дела. Весь вопрос был в том, на что их собирался направить Энджи. – Я уже отдал свои накопления, чтобы оплатить фальшивые анализы, – тихо сказал Энджи. – Я сделал так, чтобы… врач сказал, будто я бесплодный. И он сделал это. За десять тысяч. Я доложил отцу, и он просто взбесился, даже несколько раз ударил меня, но это было бы ничего, просто… помолвка отменилась, понимаешь? Это то, чего я хотел, и я был очень счастлив, но Шинтаро-сан не хочет верить. Он приехал сегодня вечером и попытался оставить метку, а когда не получилось, сказал, что повезет меня за границу, чтобы обследование прошло уже там. Он даже не сказал, куда отвезет меня, чтобы я ничего не успел подготовить. Его мама поедет с нами. Я очень боюсь, Рен-кун… я очень боюсь, я с ума сойду, наверное… врач, с которым я договорился до этого, он тоже боится, и он сказал, что в среднем взятка за подделку таких важных анализов за границей составит тридцать тысяч. Сказал, что за границей все дороже, но договориться можно, потому что там семью Шинтаро-сана боятся не так сильно, как здесь. Он идет на большой риск. Если Шинтаро-сан узнает, что я его обманул, он убьет того доктора. И меня тоже, конечно. Меня, может быть, первым убьет. Дело было плохо. Энджи ни с кем не посоветовался и сделал то, что считал нужным. С другой стороны, почему он должен был с кем-то говорить о своих планах, когда никто никогда не решал его проблемы – все думали, что он должен выйти замуж за Шинтаро, и дело с концом. Все полагали, что он смирится и последует за желаниями взрослых, но Энджи, прекрасно понимая, к чему все может привести, начал решать эти вопросы иначе. Ему было пятнадцать – в это время как раз и начинались все эти обследования, связанные с фертильностью. Он вовремя начал подменять анализы, поступил очень грамотно. Как давно он вынашивал этот план? Проблема была не в том, что его решение было никудышным – оно было очень даже хорошим. Проблема заключалась в том, что Энджи не предусмотрел всего. Он не учел, что Шинтаро может не отступиться и продолжить напирать. Энджи подумал, что приговор «бесплодие» может убедить всех и вся, и он окажется в безопасности, но этого не произошло. – Ты, конечно, подумал уже обо всем, но давай пройдемся по самым главным фактам, – спокойно сказал Рен, усаживаясь напротив Энджи. – Я уже дал тебе слово, что деньги будут, и они будут, этого ничто не изменит. Но я хочу, чтобы ты еще раз подумал о том, что произойдет. Ты ведь понимаешь, что станет с твоей семьей, когда помолвка будет разорвана? Энджи кивнул и упрямо поджал губы. Он посидел так несколько секунд, а потом сказал: – Им все равно, что будет со мной, если я выйду замуж за Шинтаро-сана. Он запрет меня или посадит на цепь. Им все равно, что он мог бы изнасиловать меня уже пару лет назад. Я знаю, что отец ставит большие цели и ценности на этот брак, и что если я сорву сделку, то мы, скорее всего, покинем десятку богатейших семей. Но мне все равно. Каждый за себя. Мы не умираем от голода, мы все еще очень богаты, и от того, что я не выйду замуж, мы не обеднеем. – Хорошо, я с тобой согласен, и это мудрое решение, хотя мне всего семнадцать, и что я могу знать о мудрости, казалось бы… но ладно, если ты ко всему готов, я скажу еще кое-что. Твой отец, возможно, в наказание не даст тебе хорошего образования. Ты понимаешь? Может быть, он не оплатит тебе дорогой университет. Ну, в пределах пятерки лучших по стране точно уже можно не пробовать. Он очень разозлится. Мне неприятно это говорить, но ты же понимаешь, что сейчас он видит в тебе только эту ценность – возможность породниться с семьей Шинтаро-сана. – В какой-нибудь захудалый университет я тоже буду с удовольствием ходить. – От образования зависит твоя карьера, а это на всю жизнь. – От брака моя жизнь тоже зависит. Рен пожевал губу и сказал: – Думаю, через три дня я дам тебе эти тридцать тысяч. Не беспокойся ни о чем, но будь осторожен в работе с заграничными докторами. Ты еще несовершеннолетний, и они могут не пойти на сделку. Лучше бы тебе заручиться помощью того доктора, который выдал фальшивое заключение здесь. Пусть он поедет с вами, если это можно. Или пусть напишет сопроводительное письмо, которое ты повезешь с собой. Я так понимаю, это ведь был не последний человек в стране, да? Энджи слабо улыбнулся, и Рен подумал, что понимал Шинтаро-сана – этот мальчик и впрямь был ангельски красив. Однако после их короткой беседы становилось ясно, что за этой красотой скрывались совсем неожиданные для ребенка качества – жесткость, способность холодно рассчитывать риски и идти на жертвы. – Тот врач очень зол на меня. – Дай мне его фамилию, и я найду на него компромат, – сказал Рен. – Все-таки отцовские связи и через меня проходят отчасти. Он будет сотрудничать с тобой, только нужно раздобыть информацию. Ты уже сделал первый шаг, и если готов идти до конца, я буду с тобой. Тем вечером Энджи заснул в его доме, и Рен в очередной раз поблагодарил отца за то, что он отселил его в отдельный дом – можно было скрыть этот ночной визит от других людей и спокойно заняться своими делами. Хотя эти дела, конечно, имели к Рену очень косвенное отношение.