Физалис

Все складывалось довольно удачно – Рен успешно выдал Энджи информацию о внебрачном сыне японского врача, согласившегося подделать результаты обследования, и тот под этим давлением решил связаться со своими американскими коллегами. Конечно, оставались некоторые сложности. Энджи очень боялся, поскольку до последнего не знал названия клиники, в которой Шинтаро решил его обследовать в Америке, но за день до первого визита в учреждение мама Шинтаро проговорилась. Возник крошечный просвет, и Энджи позвонил японскому доктору, чтобы он оттуда договорился со здешним специалистом. Ему уже исполнилось шестнадцать, и он чувствовал себя вполне взрослым, хотя мама Шинтаро часто называла его ребенком. Она боялась, что ее сын мог сделать что-нибудь поистине предосудительное, и поэтому она следила за Энджи – даже решила жить с ним в одном номере. Однако она не могла отказать себе в удовольствии посетить местные магазины, так что Энджи сумел выкроить время для своих нелегальных дел. Он действовал почти по наитию, но его не терзали сомнения, он точно знал, что поступал правильно. С самого детства Шинтаро был его кошмаром – Энджи ненавидел встречаться с другими семьями и вообще выходить в свет, потому что приходилось проводить время со своим будущим мужем. Шинтаро всегда держал его рядом с собой и не позволял другим детям к нему приближаться, он то и дело хватал Энджи за руку или за плечи – все это смущало и приводило в замешательство. Родители говорили Энджи, что нужно терпеть и привыкать, потому что рано или поздно он вообще станет мужем Шинтаро и будет рожать ему детей. Его наставляли, почти каждый день напоминая, что он должен быть хорошим мужем. Лет с десяти Энджи начал понимать, в чем был интерес его отца альфы. Все дело было в том, что их семья с трудом держалась в десятке богатейших, и каждый год рисковала вылететь прочь из списка. Представители верхней десятки имели множество привилегий, пока они входили в этот список, но стоило им стать «бывшими», как от них тут же начинали отворачиваться. Если семья поднялась на одиннадцатую позицию с двенадцатой – это одно дело. Если семья опустилась на одиннадцатое место с десятого – это позор. Одно и то же одиннадцатое место может трактоваться совершенно по-разному. Ну а поцелуи, объятия и засосы могут трактоваться одинаково в любой ситуации, но никто ничего не хотел замечать – ни мать, ни отец, ни Хиро, который был хорошим, но не самым внимательным старшим братом. Энджи старался бороться с Шинтаро своими силами, но никто кроме Рена никогда не приходил на помощь. Если Рен прислуживал во время переговоров, Энджи оставался с Шинтаро практически наедине, и тот начинал распускать руки. Это было страшно и мерзко, потому что Энджи ненавидел целоваться и терпеть все это – влажные губы на своей шее и плечах, горячие ладони под рубашкой. Дальше этого Шинтаро никогда не заходил, но Энджи не был дураком и понимал, что когда-нибудь это случится, причем совершенно точно еще до свадьбы. Да и что изменит эта свадьба? Как только они вступят в брак, Шинтаро совсем сойдет с ума. Он и так иногда вел себя как помешанный. Нужно было спасти себя, и уже лет в тринадцать Энджи понял, что должен был сделать ради своего будущего – он должен был стать тем, кому не будут рады в такой богатой и известной семье. В самом начале он думал сделать что-нибудь плохое – например, найти себе мальчика альфу или бету и забеременеть от него. Лет в семнадцать уже можно было бы понести, скомпрометировав себя. Это было бы идеально. Однако все эти планы разбились вдребезги, когда один из друзей Шинтаро, Энджи даже не помнил имени этого человека, спросил, как поступит первая семья страны, если будущий супруг наследника вдруг будет изнасилован или – какой ужас! – переспит и забеременеет от кого-нибудь другого по своей воле. – Тот человек умрет, а ребенка мы оставим. Разумеется, наследником он не станет, но Энджи все равно родит мне родного ребенка, и с наследником проблем не будет. А про изнасилование даже не думай. Стало ясно, что беременностью можно ничего не решить, но здорово подставить кого-нибудь другого. Энджи рассматривал самые разные варианты, но все они не подходили ему по ряду причин. Он даже думал, что мог бы получить какую-то очень серьезную травму или испортить чем-нибудь лицо, но потом ему становилось страшно. И решение пришло само собой – мама заговорила с ним о первом посещении отделения гинекологии. Она предупредила, что от результатов зависит его будущее, поэтому советовала вести себя спокойно, не перегружаться и хорошо питаться. Недостаток веса или наоборот ожирение могут привести к гормональным сбоям, а чистота анализов очень важна. Энджи понял, что сейчас у него появился шанс все исправить. Он ухватился за эту возможность как за последнюю надежду, потому что понимал, что не мог позволить обстоятельствам управлять его жизнью. Он не хотел быть жертвой и страдать, воображая, что кто-то придет на помощь – он хотел сам решать, где и как жить. Раз уж его привели в этот мир, но не соизволили объяснить, что к чему, он должен сам во всем разобраться. Нельзя было сказать, что Шинтаро был плохим человеком – он не был монстром, какими обычно представляют совсем уж поехавших людей. Энджи не хотел быть с ним, и в этом заключалась вся проблема. Может быть, если бы ему нравился Шинтаро, он был бы согласен жить под таким надзором, но сейчас одна мысль о том, что ему придется постоянно сидеть у ног этого человека, вызывала у него отвращение и отчаяние. Энджи очень сильно боялся и совсем ничего не понимал, но именно в Америке он впервые понял, что Шинтаро тоже было страшно. Когда врач, убежденный солидной взяткой, персональным звонком от именитого доктора из Японии и дополнительным письмом, выдал свое заключение о бесплодии Энджи, Шинтаро побледнел так, что, казалось, собирался упасть в обморок. – Не поступай так со мной, – шептал он уже гораздо позже, когда они были в гостинице. – Не поступай так со мной, Энджи. Скажи, что ты сам сделал это, скажи, что это неправда. Он держал Энджи обеими руками за плечи и смотрел прямо ему в глаза, будто моля о спасении. От этого отчаяния становилось не по себе, но Энджи также боялся, что Шинтаро опять попытается поставить метку или сделать еще чего-нибудь похуже. Учитывая, что он начал целовать его в губы еще в детстве, сейчас все могло закончиться вообще настоящим сексом. Получать первый опыт прямо сейчас Энджи не хотелось, но что-то подсказывало, что при всех его опасениях реальной опасности не было – Шинтаро был слишком расстроен, его руки были холодными и едва ли не дрожали. – От того, что я что-то скажу, ничего не изменится, – твердо ответил Энджи, решимость которого впервые пошатнулась. Это было лишь минутной слабостью, больше ничего подобного он себе не позволял. Шинтаро просил мать отправиться в другую клинику и обследовать Энджи еще раз, но тут она уже не выдержала и ответила, что они и так пошли на большой риск, когда поехали за границу. – Ты ведь понимаешь, что мы оскорбили доктора в родной стране? Мы оскорбили целую клинику! Мы поставили их вывод под сомнение. И пусть наша семья богаче остальных, это еще не повод считать нас богами, мы не императорский дом, Шинтаро! Все когда-то изменится, а память о нанесенной нами обиде останется на десятилетия – может быть, мы уже не будем так богаты, может быть, утратим все. Хорошее забывается быстро, а плохое помнится вечно, пусть даже оно ничтожно мало. Дело было сделано. Энджи победил. * Они еще успевали пересечься с Реном в старшей школе – как и в средней, они могли проучиться вместе всего годик, но даже этого было достаточно. Энджи любил Рена – нет, он не был влюблен, но его чувство определенно можно было назвать не просто дружеской симпатией. Он любил Рена как человека, как брата, как друга, как того, кого хотел видеть и сильным, и слабым. Рен был хорошим парнем, правда, иногда поступал жестко – будучи сыном генерального прокурора, он с детства освоил разные методы решения проблем, и не все из них соответствовали общепринятым нормам морали. И все же, Рен был преданным другом, отличным человеком – он во всем знал меру и никогда не оставлял Энджи в одиночестве. – Ты же понимаешь, что теперь тебе будет трудно завести отношения и забеременеть, – сказал Рен, когда они, наконец, встретились. В этой закрытой школе, походившей на гибрид тюрьмы и британского учебного заведения, они чувствовали себя вполне нормально. Школа состояла из трех огромных зданий – на каждый год обучения по одному. Половина здания отводилась на проживание, половина на обучение. Спортивные площадки, бассейны, зоны отдыха и прочие штуки тоже не пересекались. Место было большим и интересным. За безопасностью следили очень хорошо, каждого школьника хорошо обыскивали на входе и на выходе, а в течение недели вообще никого не выпускали. Существовал также запрет для преподавателей и персонала – им нельзя было дважды в день пересекать границу школы. Это тоже делалось для безопасности – если кто-то вошел, он должен был здесь переночевать. Если кто-то вышел, он должен был вернуться только на следующий день. Так было легче за всеми следить и всех проверять. Здесь можно было найти много укромных уголков для разных делишек, и некоторые парни без стеснения этим пользовались. Некоторые курили, другие играли в карты на деньги. Трахались, конечно, как же без такого. А еще устраивали разные разборки, но об этом Энджи старался не думать. Рен сказал ему учиться и никуда не ввязываться, потому что в этой школе не было никаких особых внутренних правил между учениками – здесь учились богатенькие сынки, и никто не отбирал у других обеды и карманные деньги. Конфликты могли случиться из-за какой-нибудь подлянки или чего-нибудь действительно серьезного, но Рен успешно проучился здесь два года, и за это время с ним вообще ничего не случилось. Энджи рассчитывал провести это время точно так же. Теперь они сидели в одном из таких вот укромных уголков и беседовали о своем. Это место находилось между двумя закрытыми площадками – между крытым кортом и залом для мини-футбола находилась обычная полоса препятствий, к которой никто не приближался для занятий спортом, если только это не включалось в программу. Здесь было удобнее просто сидеть. – Я теперь вообще могу забыть о детях, – сказал Энджи. – Я все понимаю. Если забеременею, это станет проблемой. Меня, моих родителей, даже американского доктора – всех порешат. – Да не обязательно, – пожал плечами Рен. – Случается такое, что в юношестве все указывает на бесплодие, а в зрелости получается все-таки родить. Я много читал об этом. – Ты станешь врачом, – предположил Энджи. – Ты с детства много об этом знаешь. Рен засмеялся: – Конечно, стану, – сказал он, вынимая из кармана шоколадную конфету и протягивая ее Энджи. – Шоколад один для всех. И для бедных, и для богатых. Всех радует одинаково. – А меня особенно, – широко улыбаясь, сказал Энджи. – Спасибо. Здесь же продают шоколад отдельно? – Да, здесь есть магазинчик, там можно найти почти что угодно. И в столовой готовят пирожные – тоже очень хорошие. Шоколадные тоже, конечно. Много ли человеку нужно для счастья? Энджи был очень простым человеком, если речь заходила о радостях. Ему нравилась вкусная еда, он был без ума от свежего постельного белья, очень любил горячий английский чай и персики. Рен предпочитал японскую или индийскую кухню, и его тоже было легко удивить и порадовать. Этим они были похожи. – Уже решил, каким именно врачом хочешь быть? – спросил Энджи, разворачивая конфету. – Да, – улыбнулся Рен. – Урологом. Энджи сморщил нос. – Зачем ты так шутишь, я же собираюсь есть шоколад. Рен рассмеялся, запрокидывая голову и обнажая тонкую шею с выпирающим кадыком. – Я не шучу, Энджи. Мне всегда нравились мужские задницы. – Последнее – это же точно шутка, да? – с надеждой спросил Энджи. Ему хотелось поговорить еще кое о чем. Он был в этой школе всего неделю, но уже успел услышать местные сплетни о популярности Рена. Точнее о том, что был в классе Рена мальчик, которому тот очень нравился. Вроде бы, этот Мурата-сан родился в семье, занимавшей сейчас одиннадцатое место по стране. Через годик-другой семья Мурата войдет в десятку, потому что стараниями Энджи его собственная семья могла запросто потерять все позиции – отец уже начал страдать из-за срывавшихся договоров. Отчасти в их семье видели большой потенциал за счет связи с семьей Шинтаро. Теперь эта нить была оборвана. – Мурата-сан тебе уже признался? – спросил Энджи, закончив со своим шоколадом. – Нет. Он не из тех, что признаются. Ну… он не будет унижаться. – А разве признаться – это унизиться? – удивился Энджи. – Мурата-сан так все и понимает, – хмыкнул Рен. – Потому что есть риск получить отказ и почувствовать себя отвергнутым. Для него это унижение. – По-моему, он больше унижается из-за того, что все знают о его чувствах, – рассудительно заметил Энджи. – Почему бы не подойти и не сказать все напрямую, чтобы положить всему конец. Рен улыбнулся – теперь уже тепло, но немного снисходительно. Потом, правда, пояснил, с чем было связано такое выражение лица. – Понимаешь, Энджи, не так уж он и неправ. Ты ведь сейчас сказал, что он положит всему конец своим признанием. Значит, ты тоже уверен, что его чувства безответны. Он не дурак, и тоже это знает. Признаваться нет смысла. Быть отвергнутым напрямую – это очень больно. И если честно, я бы хотел, чтобы он действительно никогда мне не признавался. Только этого еще мне не хватало. И так слишком о многом думать приходится. – Он тебе совсем не нравится? – осторожно спросил Энджи. – Тебе нравится Кей-сан, да? Энджи понимал, что говорить об этом сейчас было слишком неприлично – они с Реном хоть и прекрасно общались, на личные темы никогда не беседовали. Он переходил черту, но знал, что Рен ничего ему за это не сделает – не застыдит и не обидится. – Да. Но о Кее никто не знает, даже он сам, – сказал Рен. – Ну… что он мне нравится чуть больше, чем все остальные. – А я? – А с тобой у меня взаимность. Я нравлюсь тебе настолько же, насколько и ты мне, – сказал Рен. Захотелось подразнить его, сказав какую-нибудь глупость вроде «так ты влюблен в меня?», но Энджи не собирался портить момент. Они с Реном были добрыми друзьями, и именно такие чувства оставались между ними уже не первый год. Рен во всем был прав.