Физалис

– Меня познакомили с будущей женой. Услышав эти слова, Рен поднял взгляд и поправил очки – в последнее время он всегда надевал их, когда работал компьютером. Кей понимал, как это звучало, но лучше было оставаться честным. Так хорошо, как в ту ночь, когда он поставил Рену метку, ему не было никогда – ни до, ни после того момента, когда он вцепился зубами в мягкую и теплую шею, одновременно падая в пропасть оргазма и почти душа Рена своими объятиями. Кей очень хорошо запомнил чувство, наполнившее его почти до краев – тогда он едва не сошел с ума от блаженства, он совсем не понимал, что Рен под ним очень страдал и нуждался в мягкости, а не в звериных тисках и судорожных толчках, которыми он словно пытался пройти еще дальше. Хотя куда уж дальше – он и так замучил Рена настолько, что потом, когда они были уже в больнице, врач сказал, что ударил бы его по лицу, если бы это было возможно. Даже сейчас, спустя год, Кей хорошо помнил, как пытался зализать рану на шее Рена, когда из нее пошла кровь, но ему было сложно сказать, зачем конкретно он это делал. Уподобившись какому-то дикому псу, он словно пытался продлить это странное ощущение обладания, слизывая выступавшую из ранки кровь и с удовольствием ощущая ее вкус на языке. К тому времени он уже кончил, и Рен, которому все это совсем не нравилось, отчаянно пытался его растолкать своими слабыми руками, но Кей плыл в каком-то плотном тумане и не мог выбраться из него. Оргазм прекратился, а сумасшествие продолжалось. Кей держал Рена очень крепко, и тот почти плакал, потому что смешение гормонов уже дало о себе знать – начался процесс подавления, с которым потом Рен справился только в больнице. Когда Кей немного пришел в себя, Рен почти не двигался, его сил хватало только на поддержание жизни – он хватал ртом воздух, из его глаз катились слезы. Кею хватило ума одеться и завернуть Рена в простыню, прежде чем он сгреб его в охапку и вытащил из комнаты, крича на весь дом и распугивая всех присутствовавших на вечеринке. Мурата, сидевший под дверью все это время, вскочил на ноги и набросился на него, из-за чего Кей чуть было не уронил свою драгоценную ношу на пол, но уже через секунду его оставили в покое. Перепуганный до смерти Мурата помчался к телефону, и Кей остался в коридоре, прижимая к себе Рена, у которого уже начались первые судороги. Наркотик и подавление гормонов дали о себе знать. Как потом объяснил доктор, Рен только чудом дождался скорой помощи. Помощь действительно оказалась скорой – при том, что ехать пришлось аж за город, медики появились очень быстро. Фары осветили дорогу перед домом уже через пятнадцать минут, и к этому времени почти все участники вечеринки успели попрятаться – сбежать отсюда было сложно, но в доме оказалось достаточно темных углов. Рена забрали с его рук и переложили на носилки, и Кей, который еще не совсем отошел от произошедшего в спальне, почувствовал себя так, словно мог умереть на месте. Он не просился в машину, он просто влез в нее без разрешения, потому что не мог сейчас сущестовать отдельно от Рена. Тот лежал без признаков жизни, и его лицо было практически зеленым. Сейчас эти картинки в его голове были все такими же яркими, как и год назад, однако в них по-прежнему не было детальности. Мурата заплатил скорой помощи приличную сумму за молчание, а дальше, когда они попали в больницу, работал уже Кей. Он договорился с дежурным врачом и почти всем персоналом, записал их имена, и в течение следующей недели каждому отправил какой-нибудь очень дорогой подарок, чтобы никто из них не проболтался о том, что выяснилось, когда Рена освободили от простыни. Доктор подумал, что Кей изнасиловал его, и даже хотел вызвать полицию, его остановила лишь фамилия Кея – не захотелось связываться с влиятельной семьей. Только на следующее утро, когда Рен очнулся и первым делом принялся искать Кея, сомнения рассеялись. Поняв, что все получилось, и метка прижилась, Рен принялся благодарить Кея, невзирая на искусанные плечи и шею, истерзанное к чертям тело. Доктор, который все еще был очень строг к Кею, попросил Рена не напрягаться. В кабинете, где не было посторонних ушей, доктор усадил Кея в кресло для посетителей, снял очки и вздохнул. Он стоял у окна и смотрел на улицу, а солнце вставало и только начинал освещать город. – Он попросил о метке? – спросил доктор через некоторое время. – Да. Я не могу объяснить вам причин этой просьбы. – И не нужно. С вашими связями и семьями… вы сами разберетесь. Теперь я уже понимаю, что от нас только и требовалось, что не дать ему умереть. И все-таки, господин, я бы попросил вас впредь не делать такого. Посмотрите на него еще раз, когда выйдете отсюда. Эти укусы на его плечах и шее, даже в местах, где они не нужны – они выглядят отвратительно. Внизу у него все опухло, даже было незначительное кровотечение. Я бы ударил вас по лицу, если бы мог. Приходилось выслушивать, деваться было некуда. Кей не мог объяснить доктору, что в ту ночь потерял себя и выпустил наружу то, что нормальным людям следует держать под замком. Доктор был строг к нему, и имел на это право, но Кей даже через год отдавал себе отчет в том, что просто не мог иначе. Он не смог бы, даже если бы ему дали второй шанс прямо сейчас. С тех пор они с Реном больше не занимались сексом. Поначалу Кей думал, что Рен просто боялся, и это было понятно. Однако желание становилось нестерпимым, каждый день Кей умирал от того, что не мог быть рядом с Реном, от того, что не знал, кто был рядом с ним сейчас. Никаких проблем и вопросов не возникало, и Рен, очевидно, скрыл метку от родителей. Ничего не менялось. У них оставались обязательства перед семьями, и Кей знал, что не мог, просто не мог отказаться от них и все с себя сложить. Но как же быть с почти нестерпимой болью от невозможности быть с Реном? – Ты… ты простишь меня? Я тебя почти убил той ночью, – прошептал Кей, когда им довелось остаться наедине. Это случилось через месяц после дня рождения Мураты, которому теперь только и оставалось, что дрочить на одежду Рена, оставшуюся в его доме после этой вакханалии. – Я тебе благодарен. Ты сделал то, о чем я тебя просил, – сказал Рен. – Я просто не хочу все усложнять. Метка – это хорошо. Правда, больше ничего у нас не будет. Я тоже… женюсь на омеге или бете, желательно на девушке. Метка не помешает мне иметь с ней близость и завести детей. С альфами я и так спать не собирался. – А если я вернусь за тобой? – спросил Кей, совсем не подумав о последствиях. – Я женюсь, заведу детей, отпущу жену и вернусь за тобой. Так ведь тоже можно? – Можно, почему нет, – улыбнулся Рен, глядя на него прямо и мягко, будто лаская одним только взглядом. Он умел смотреть так, что в мире не оставалось ничего, кроме его глаз, но об этом знал только Кей. Это был их секрет. – Только выдержим ли? – со вздохом добавил Рен. – На это уйдет достаточно времени. Тебе двадцать. Найдут жену тебе через годик, потом закончишь учебу. Пока начнешь работать, пока освоишься… лет в двадцать шесть только женишься. Это долго, Кей-кун. Пока жена родит – как минимум год, но на самом деле гораздо больше. Значительно больше. Мы с тобой только в тридцать пять станем свободны. – Я же… до тридцати пяти еще сколько лет? Пятнадцать, получается? Ну, я же двенадцать лет уже прождал, прежде чем понял, что тоже тебе нравлюсь, – ответил Кей. – Я с восьми лет мечтал о нашей свадьбе, пока ты не сказал, что у тебя нет матки, и детей ты мне не родишь. Потом мечтал просто о тебе. Без свадьбы. Рен опустил взгляд. – Я скучный человек без чувства юмора, – сказал он, сцепив пальцы. – Если ты сейчас это скажешь серьезно, я так и буду ждать пятнадцать лет. А потом что? Потом… ну, предположим так, я вдруг влюблюсь в кого-то… позвоню тебе и скажу… «Кей-кун, прекращай меня ждать, прости, я такой непостоянный…». А ты мне заржешь прямо в ухо и ответишь: «А ты все это время ждал что ли? Серьезно? Я вот уже давно забыл обо всем, у меня прекрасная семья и расставаться я не собираюсь». Это еще мягкий вариант. Может быть так, что мне исполнится тридцать пять, я выдержу весь этот срок, сделаю шаг к тебе, а ты ответишь то же самое, что я только что проговорил. Реально такое? – Я двенадцать лет с тебя глаз не свожу, – повторил Кей. – И ты во мне еще сомневаешься, а не я в тебе. – Тогда… вот. Рен протянул ему руку, оттопырив мизинец. Едва не задохнувшись от умиления и радости, Кей сцепил с ним свой мизинец и произнес старую детскую клятву. «Тысячу иголок проглочу, если забуду наше обещание». Потом он перехватил руку Рена и прижал ее к губам, через секунду вбирая в рот его мизинец и втягивая его почти до основания. Рен покраснел и отвел взгляд, но палец свой спасать не собирался. Такая клятва налагала определенные обязательства, и даже если бы ему не пришлось глотать эти иглы, все равно Кей собирался сдержать слово. Он понимал, что теперь должен был держать Рена в курсе всех изменений своей жизни, и хотя между ними по-прежнему не было никаких отношений, кроме тех, что были завязаны мизинцами, он относился ко всему серьезно. А еще, сообщая Рену о главных событиях, Кей хотел сказать, что срок ожидания у них – далеко не пятнадцать лет. Он собирался рассчитаться со своими обязательствами как можно скорее, и для этого не обязательно было ждать до тридцати пяти. Однако сейчас, когда Рен смотрел на него своими усталыми глазами, Кей понимал как никогда ясно, что даже пять лет прождать будет все равно тяжело. Даже год. Даже день. Даже минуту. Потому что взгляд Рена, цвет его лица, линии его губ – все это хотелось уже сейчас. – И как тебе будущая жена? – спросил Рен между тем, отодвигаясь от компьютера и двигая к себе кружку с чаем. – Не жаль ее? Как ее зовут? – Ну… я ей тоже не понравился, – ответил Кей. – Хотя ее уже давно готовили к встрече со мной. Я решил пока не говорить ей, что после рождения ребенка мы разбежимся, но думаю, она не будет возражать. Она хочет карьеру. Бесится, что замужество ей помешает. Даже маме моей поклонилась нехотя как-то. Ее зовут Юно Аска. Рен вздохнул еще раз. Он собирался стать урологом, и это было забавно. Кей даже шутил, что ревновал его ко всем мужчинам, которых он будет осматривать, на что Рен отвечал, что в таком случае станет гинекологом. Это тоже было смешно, но Кей понимал, что медицина привлекала Рена с самого детства, а специальность не имела значения – все равно он хотел спасать людей, а для этого требовалось их осматривать. Рен был на редкость постоянным, таким же, как и сам Кей. Это обнадеживало. – Как Мурата? – спросил Кей, когда Рен закончил свои дела и совсем выключил компьютер. – Больше не достает тебя? – С тех пор, как мы окончили школу, я больше его не видел, – сказал Рен, поднимаясь из-за стола и поправляя манжеты рубашки. – И это к лучшему. – А с Энджи-куном ты видишься? Рен грустно улыбнулся и кивнул. Он ничего не сказал, но Кей и так понимал, что у Рена и Энджи были какие-то свои дела, о которых никто другой ничего знать не мог. Это было обидно и неприятно, и в будущем он собирался как-то поговорить об этом, но еще лучше на его взгляд было бы, если бы все эти секреты между Энджи и Реном закончились к тому времени, когда все они будут свободны. Сейчас, когда Кей собирался жениться, было бы глупо вмешиваться в отношения Рена с кем-то еще, но через три или четыре года уже можно было подумать об этом. Он хотел освободиться не позднее двадцати пяти. Чтобы не было никаких сожалений. Жизнь всего одна, каждый день дорог, и незачем растрачивать время на ожидание. К тому же, он знал, что ребенка все равно оставят с ним – родители Юно были победнее, да и влияния у них было поменьше. Впрочем, если даже представить, что Юно-сан вцепится в ребенка, Кей был готов отдать ей все права на воспитание, только с тем условием, что связь между ним и наследником сохранится. – Пойдем обедать? – спросил Рен, поднимаясь из-за стола. – Я уже на час с этим опоздал. Кей улыбнулся. Он учился в университете Васэда, выбрав Школу бизнеса, и ему, конечно же, хотелось, чтобы Рен присоединился к нему, но тут уж делать было нечего. Кей и Шинтаро учились вместе, даже слушали одинаковые курсы, но успехи Кея в учебе были совсем уж скромными по сравнению с тем, чего добился его приятель из самой богатой семьи. Это вообще было смешно, потому что Шинтаро всегда называл Рена «чертов заучка», а теперь сам был вторым в рейтинге успеваемости. Видимо, бросил все силы на учебу, раз уж с любовью не получилось. Рен готовился поступить в Токийский медицинский университет, поскольку там было больше возможностей для практики, поиска информации и консультаций со специалистами. Графики у этих университетов едва ли совпадали, да и ездить было далековато, поэтому Кей думал, что должен был проводить с Реном больше времени сейчас, когда они оба были более или менее свободны. Рен взял паузу в один год после школы, чтобы как следует подготовиться к поступлению, так что время у него было. А Кей со своими связями мог пока что прогуливать занятия раз или два в неделю. И все-таки… разве он мог удержаться? Рен потянулся за курткой, и Кей перехватил его, разворачивая к себе лицом и прижимая крепче, так, чтобы их животы почти вдавились друг в друга. Разница в росте между ними была небольшой, так что наклоняться сильно не пришлось. Кей нырнул вниз, зарываясь лицом в шею Рена и находя языком метку. Она находилась под рубашкой, поскольку Кей, боясь убить его, не стал кусать высоко, где бился пульс – в ту ночь ему на миг показалось, что он мог нанести Рену непоправимый вред. Теперь шрам от укуса находился низко, ближе к ключицам, и скрывать его было удобно. Это был их секрет. Их и доктора. – Целовать не даешь, но хотя бы это можно, – разрешая себе впиться в метку, прошептал Кей. Он чувствовал, как напрягся в его руках Рен, и это было чистой пыткой. Той ночью Рен просил не есть его, но сейчас он был терпеливее и великодушнее – не стал отталкивать Кея, когда тот втянул метку с окружавшей ее кожей губами. Ему нравился вкус кожи Рена и его легкий аромат – не такой, как у омег, гораздо тоньше, почти неуловимый. Целоваться Рен и вправду отказывался. Он не хотел распаляться, пока они оба знали, что не были свободны. Кей все понимал, и на его взгляд это было слишком уж строго. Он мог бы договориться с Юно-сан, чтобы можно было встречаться с Реном – он бы разрешил ей делать то же самое, встречаться с другими мужчинами, если бы она захотела. Обо всем можно договориться. Рен был слишком бескомпромиссным и прямым. – Ты сейчас всю метку целиком откусишь, – все-таки упираясь в его плечо одной ладонью, прошептал Рен. – Так любишь ее? – Обожаю. Она… если бы не она, я бы и года ждать не стал, сделал бы что-нибудь… а тут есть гарантии. – Никакие это не гарантии. Я собираюсь замаскировать ее под шрам от удаления родинки. Если женюсь или буду иметь другие отношения, то… – Какие еще другие отношения? Я разрешаю тебе лечь в постель только с супругой и только для потомства. За остальное ты поплатишься, – вполне серьезно сказал Кей. – Это же в два конца работает, нет? – спросил Рен. – Я по-другому не согласен. – Конечно, в два конца. Кей лизнул метку еще раз, думая, как ему не хотелось, чтобы Рен маскировал ее под шрам от операции. Фактически он удалил бы ее, чтобы на ее месте образовались ровненькие стежки. Конечно, гормоны никуда бы не делись, и действие метки оставалось бы в его теле, но след от зубов бы исчез. Но разве можно было судить его за это? Никому из них двоих не нужны были лишние вопросы и подозрения. – Когда мы займемся сексом в следующий раз, – прошептал Кей, утыкаясь носом в шею Рена чуть выше метки, – все будет по-другому. Тебе не будет больно, и я… я обещаю быть нежнее. Мне так жаль, что твой первый раз был таким страшным для тебя… я все исправлю, обещаю. – Ты обещал, – улыбнулся Рен, обнимая его обеими руками.