Физалис

Когда Шинтаро впервые переступил порог школы, в которой учился Энджи, он подумал, что отец поступил прекрасно, не отправив его сюда – это было жуткое заведение, походившее на тюрьму. Здесь поддерживался строгий порядок, и закатанные в форму парни выглядели как арестанты, однако потом, немного привыкнув к здешней обстановке, он понял, что ошибался. В этой школе, как и во всякой другой, дети находили миллионы возможностей для веселья. Особенно это становилось очевидным по вечерам. Поскольку правилами школы запрещалось покидать ее территорию в день прибытия, Шинтаро всегда оставался на ночь. Он читал лекции в классе Энджи, и всегда с большим трудом заставлял себя не пялиться на него весь урок напролет, но по вечерам, когда начиналось свободное время, ему хотелось хотя бы немного полюбоваться. Энджи, наверное, прятался – его нигде не было. По крайней мере, в течение первого месяца Шинтаро так его ни разу и не встретил ни в одном из коридоров, ни в лавочке со сладостями, ни на спортивных площадках – нигде. В это время он пересекался с другими школьниками, но по совету Танаки-сенсея не позволял себе с ними играть, чтобы не рушить тонкую границу между преподавателем и учениками. Потом он заметил, что Энджи появлялся только на следующее утро, и тогда Шинтаро, чтобы хоть как-то утолить свою тоску, решил оставаться на следующий день хотя бы до обеда. Поскольку он был одним из лучших студентов, за его пропусками не особо следили. В школе отношение к нему во многом определялось статусом семьи и полученными в университете рекомендациями. Провести еще один лишний день в школе позволялось, тем более, что правилам это не противоречило. Он привык делать это каждый раз, когда появлялся в школе. Расслабленный и ощущавший себя в полной безопасности Энджи по утрам, когда Шинтаро видел его за завтраком, выглядел счастливым. Пора было отпустить его. Шел третий год с разрыва помолвки, и Шинтаро уже успел повстречаться с разными омегами, отклонить несколько вариантов для заключения брака и вообще провести несколько каникул за границей. Отец заботился о нем изо всех сил, постоянно придумывая что-то новое – он оплачивал самые дорогие поездки, купил ему машину и оплачивал вечеринки в клубах, но ничего не помогало. Шинтаро все еще думал об Энджи, которого изредка видел на крупных мероприятиях в честь новогодних праздников или во время фестивалей. Чувство, которое накапливалось и взращивалось в нем с детства, превращалось в страшное проклятие, от которого он уже и сам всей душой желал избавиться, но ничего не могло заглушить эту тоску. Ему хотелось, чтобы Энджи вновь был рядом с ним. Взрослея, Энджи становился все прекраснее. Он был маленьким и тоненьким, его глаза были все такими же большими, а кожа матовой, с приятным теплым оттенком. Теперь, когда он перешел в старшую школу, он перестал совсем коротко стричься, и его косая челка частенько падала на один глаз, из-за чего постоянно возникало желание ее поправить. Коснуться хотя бы волос. Если повезет, скользнуть пальцем по теплой коже лба. Наверное, стрижка Энджи была на грани допустимого с позиции школьных правил. Да и кто был виноват в том, что его фантазия могла разыграться в самый неподходящий момент? Когда Танака-сенсей предложил ему и Уэно-куну читать лекции с уклоном в ЭВМ в старшей школе для мальчиков, поначалу он хотел отказаться. Он согласился только когда узнал, что в той школе учился Энджи. Это был уже чистый мазохизм. Хорошо еще отец ничего не узнал, иначе он бы точно не похвалил его за такие решения. Теперь, когда семья Энджи больше не входила в десятку, о ней было все меньше разговоров, и ее делами мало кто интересовался. Так что информация о том, где учился Энджи, никуда не распространялась, и это было хорошо. Шинтаро наслаждался своими маленькими эпизодами шпионства до самого декабря, пока не случилось нечто, выходившее за все рамки ожиданий. Еще за завтраком, наблюдая за Энджи, он понял, что с тем происходило что-то странное – изменился цвет лица, глаза как-то неестественно блестели. Энджи явно чувствовал себя неважно, но пока еще не осознавал этого или просто отказывался понимать. Шинтаро решил остаться до обеда. В час дня, когда все собрались в столовой, Энджи там не появился. Шинтаро отправился бродить по коридорам, чтобы увидеть, где Энджи пропадал. Может быть, Энджи заметил его за завтраком и теперь решил пропустить обед, чтобы не пересекаться. А может быть произошло что-то другое. Хотелось проверить расписание, чтобы сходить в аудиторию, где должен был проходить следующий урок Энджи, но по дороге Шинтаро натолкнулся на старшего по классу и самого Энджи. Дело было плохо. Староста, как оказалось, понял, что у того началась течка. Глупышка Энджи то ли принял слабый ингибитор, то ли вообще опоздал с этим делом. Не оставалось ничего другого, кроме как проводить Энджи до медицинского кабинета. Его аромат распространялся так быстро и был таким сильным, что Шинтаро не решился отправить его с другим школьником, пусть и старшим по классу. Сейчас любой альфа мог свихнуться от такого аромата – от Энджи пахло гардениями, но оттенок был совершенно другим, не успокаивающим, а наоборот… возбуждающим, конечно. Шинтаро держался в шаге позади Энджи, пока они шли к медицинскому кабинету, и ему приходилось постоянно следить за тем, чтобы никакие альфы не увязывались за ними и не смотрели в их сторону слишком пристально. Держаться было тяжело, и Шинтаро подумал, что должен был просто уйти, как только переступит порог медицинского кабинета, но любопытство взяло верх. Он хотел понять, как так получилось, что Энджи проводил течку в таком состоянии. Оказалось, что ингибиторов у него вообще не было с собой – он их либо не взял, либо вообще не имел при себе никогда. Второе было возможно, только если эта течка была у Энджи первой, но в это было сложно поверить. Он был слишком взрослым. Как такое вообще может быть, чтобы в восемнадцать человек еще ни разу не столкнулся ни с течкой, ни с гоном, если он не бета? Остальное Шинтаро помнил даже слишком отчетливо – как Энджи попросил его остаться, и как медбрат предложил оставить все в секрете. Это было подло, и даже тогда Шинтаро это прекрасно понимал, хотя аромат, заполнивший кабинет, почти свел его с ума. Он знал, что Энджи был практически без сознания, что он сказал бы что угодно и кому угодно, лишь бы ему помогли. Он также был уверен, что если бы Энджи был в своем уме, он бы ни за что не попросил его остаться. Он бы предпочел умереть, только бы не ложиться с ним в постель, но сейчас… Это было в его силах – уйти и оставить медбрата и Энджи разбираться с последствиями. Ноги у него ходили, и разум, хоть и плыл, но работал. Он просто захотел остаться. Как никогда точно понимая, что это будет единственный в его жизни раз, когда ему удастся коснуться Энджи, Шинтаро зашел за шторку, отделявшую койку от всего остального пространства. Энджи уже расстегнул две верхние пуговицы рубашки и смотрел на него затуманенным взглядом, словно совсем ничего не понимал. Наверное, он ничего и не понимал. Он даже не назвал Шинтаро по имени – ни разу. Энджи не осознавал, что с ним происходило, кто был рядом – он, наверное, даже ничего не запомнил. Даже потом, оглядываясь назад, Шинтаро не мог сказать, что утратил самоуважение из-за того, что поддался своему желанию обладать Энджи в такой момент. Сложно вообще начать уважать себя, когда постоянно думаешь о том, чем оказался плох для человека, от которого буквально сходишь с ума. Возможно, если бы Шинтаро не сделал этого тогда в медицинском кабинете, он бы начал уважать себя раньше, чем это произошло потом, но в тот момент он вообще ни о чем уже не мог думать. Когда дверь за медбратом закрылась, он позволил себе отказаться от здравого смысла. Впрочем, даже несмотря на помешательство, воспоминаний у него сохранилось достаточно. Ярче всего в памяти запечатлелось первое прикосновение – когда он приложил ладонь к щеке Энджи, и тот закрыл глаза, прильнув к ней и делая глубокий вдох. Тогда Шинтаро позволил себе немного расслабиться и тоже закрыть глаза – на то, что собирался сделать. Энджи никогда не льнул к нему так, как это было тогда. До этого момента он даже не думал, что так жаждал этого – чтобы Энджи хоть раз отозвался на его прикосновение. Пусть сейчас все это было лишь подделкой, пусть это было иллюзией – он хотел притвориться и отгородиться от правды, он хотел погрузиться в прекрасное чувство. Слабый отблеск взаимности, который был чисто физическим, дарил ему невероятное счастье, и Шинтаро всем сердцем хотел продлить этот момент. Он коснулся губами лба Энджи, и тот обнял его за шею, притягивая к себе. Все остальное стало растворяться и бледнеть, Шинтаро понял, что начал терять себя в этом поглощавшем его чувстве, в котором было так много всего прекрасного, того, в чем он так страшно нуждался. Поступая жестоко не только с Энджи, но и с самим собой, он позволил себе это всего один раз – ощутить себя тоже желанным. Целуя Энджи в губы, Шинтаро не чувствовал ничего даже смутно походившего на то, что происходило между ними, когда они оба были детьми. Это ощущение было другим, более зрелым, более осознанным и глубоким. – Я люблю тебя, – прошептал Шинтаро, переходя к шее Энджи и оставляя на ней легкий поцелуй. – Я так сильно люблю тебя, Энджи… Аромат гардении был тонким и легким, но он заполнял все тело Шинтаро и делал его совершено неуправляемым. Он постоянно напоминал себе, что не должен был ставить метку, потому что теперь это уже ничего бы не решило. Метка могла бы сгодиться, пока они были еще связаны помолвкой, но теперь от нее совершенно ничего не зависело. И пусть бы Энджи остался с его запахом навсегда, пусть бы мог спать только с ним – обстоятельства никогда не позволили бы им быть вместе. Родителям Шинтаро и родителям самого Энджи было наплевать на это – однажды разорванное уже нельзя склеить, и Энджи просто оставили бы на обочине, искалеченного чужой меткой и неспособного завести отношения с кем-то еще. Шинтаро все равно предстояло жениться на ком-то другом, способном родить ему здоровых детей. Но пока что… пока что пусть все остается как есть. В этот конкретный момент времени Шинтаро хотел утонуть в этом всепоглощающем чувстве, охватившем их обоих. Смазки было достаточно, но он все равно довольно долго мучил Энджи, проникая в него только пальцами. Энджи метался по подушке, и его слегка отросшие волосы выглядели очень красиво, но смотреть на них долго не получалось – было столько всего, что Шинтаро хотел бы запечатлеть в своей памяти, что взгляд не мог остановиться на чем-то одном. Энджи был таким красивым, от него невозможно было отвести взгляд. Хотелось покрыть его поцелуями с головы до ног, хотелось зарыться лицом в его шею и дышать до тех пор, пока в мире не останется ничего кроме этого теплого тела и сладкого запаха, от которого просыпалось почти болезненное желание. Шинтаро целовал его живот и одновременно двигал пальцами внутри, стремясь продлить этот момент, чтобы потом ни о чем не сожалеть, но Энджи было нужно другое. Сейчас он нуждался совсем не в пальцах. Поэтому Шинтаро пришлось вынуть пальцы и приподняться так, чтобы можно было войти. Конечно, его член уже давно изнывал, и казалось, готов был вообще ко всем чертям взорваться, но он старался игнорировать это ощущение, поскольку хотел насмотреться и надышаться. Просто держать Энджи в таком состоянии дальше было слишком жестоко. Он поцеловал мягкие и красивые губы, а потом вдохнул и прошептал: – Если будет больно, расцарапай меня. Сделай со мной, что тебе будет угодно. Энджи замотал головой, и глядя на него снизу, прикусил нижнюю губу. На миг показалось, что он теперь понимал, что с ним происходило, и кто был с ним рядом. Всего на миг. Шинтаро не мог отказать себе в поцелуях и принялся мучить Энджи, которому все эти нежности были совершенно не нужны – ему требовалось удовлетворение, и сейчас он жаждал только соития, но как можно было оставить его губы в покое, когда они были такими красивыми? После первого толчка Энджи обнял его ногами и придавил пятками так, что у Шинтаро перехватило дыхание от страха – так Энджи мог даже навредить себе. Пришлось упереться локтями и коленями, чтобы контролировать свое тело и продвигаться вперед понемногу. – Тише, малыш, – шептал Шинтаро, постепенно проникая все глубже, но Энджи только мотал головой и стонал, продолжая кусать губы. Все происходившее было просто удивительным. Шинтаро двигался понемногу, каждый раз выходя и возвращаясь более сильным толчком, чтобы пройти чуть дальше. Получалось, что он двигался внутри Энджи совсем медленно, но даже этого хватило, чтобы тот кончил всего через пару минут – Шинтаро не успел даже войти полностью, когда Энджи обнял его крепче и почти заплакал от облегчения, действительно расцарапывая его спину прямо под задней стороной шеи. Можно ли было выйти и просто додрочить, чтобы не рисковать? Все-таки презервативов в школе не было, и Шинтаро не имел их при себе. У медбрата их просить, понятное дело, было просто глупо – тому было запрещено вообще раздавать в школе контрацептивы, чтобы не поощрять распущенность. Когда Шинтаро двинулся назад, Энджи как-то инстинктивно понял, что он собирался покинуть его тело – он опять сцепил ноги за его поясницей и прижался теснее. – Еще, – потребовал он, сжимая руки в кулаки. – Сейчас же. Дальше Шинтаро просто сорвало крышу, и он уже мало чего понимал, он даже почти ничего не запомнил. Картинок в памяти не оставалось – только ощущения, и они были просто потрясающими. Когда Шинтаро совсем выбился из сил, Энджи перевернул его на спину и оседлал, хотя опыта у него не было совсем никакого. Он просто хотел, чтобы член оставался внутри, и ему было все равно, что он еще не умел двигаться и вообще ничего не знал. Просто сидя верхом и не позволяя члену выскользнуть, Энджи медленно раскачивался взад и вперед, держась за одно плечо Шинтаро и другой рукой комкая рубашку, которую успел зачем-то схватить. Его щеки были алыми от жара, и он облизывал уже начавшие сохнуть губы, но не позволял Шинтаро подняться и принести воды. После этого все терялось во мраке. Шинтаро не помнил, как кончил и кончил ли вообще. Он пришел в себя только значительно позже, когда проснулся в полной темноте и в пустой постели. Из соседней комнаты, в которой обычно принимали пациентов, раздавался сдавленный голос Энджи – он плакал. Хотелось одеться и выйти к нему, но Шинтаро понимал, что сейчас Энджи точно не хотел его видеть. За все нужно было расплачиваться. Сожалел ли он о сделанном? Его даже самого удивляла собственная реакция. Даже когда ему пришлось закрывать пропуски Энджи, теперь не появлявшегося на его лекциях, даже когда Энджи стал полностью его игнорировать, если сталкивался с ним в коридорах школы – даже тогда Шинтаро ни о чем не жалел. Он попросил старосту не отмечать пропуски Энджи и всегда вел себя так, словно тот не прогуливал его лекции, ему было достаточно просто изредка видеть Энджи то в столовой, то еще где-нибудь в свободное время, но потом даже этого не стало. Куда уж конкретнее. Энджи не хотел его видеть. Шинтаро его понимал – он и сам себе был противен за то, что сделал. Навязываться после всего произошедшего было глупо. Единственное, что он мог сделать – оставить Энджи в покое и позволить ему заместить уродливые воспоминания новыми, более светлыми. Удалиться. Так он тогда думал. В феврале Энджи пропал на целый месяц и не появлялся до середины марта. Шинтаро, которому все это время до сумасшествия хотелось узнать, как Энджи пережил все, что произошло, теперь совсем потерял возможность его видеть. Энджи появился только перед выпускными экзаменами. Он был бледным и серьезным, почти не общался с ребятами. По факультативным лекциям экзамена, конечно, не было, так что Шинтаро не мог даже близко к нему подойти. Прошла целая вечность, длившаяся несколько месяцев, прежде чем ему удалось выяснить об Энджи хоть что-то. Шинтаро пытался узнать, в какой университет поступил Энджи, но в августе стало известно, что он перенес свое поступление на год. Кажется, Рен в свое время тоже брал годичный перерыв после школы. Все-таки Рен и Энджи были очень близкими друзьями. Скорее всего, о том, как Энджи пережил последствия той своей течки, было известно только Рену, но он молчал, как могила. Чертов заучка.