Физалис

«Я же тебе говорил». Вот этого Рен никогда не говорил. Никогда Энджи не слышал от него этих слов, даже если был виноват настолько, как это было сейчас. Он очень хорошо понимал, что изменил свою жизнь сам, своей беспечностью, о которой теперь уже поздно было сожалеть. Когда течка не наступила в январе, он полагался на удачу – на то, что она просто не будет регулярной. Боясь тревожить Рена и не имея никого другого для того, чтобы посоветоваться, он отправился в библиотеку, где выудил много книг по здоровью и вычитал в них, что если течки наступают поздно, то они могут быть нерегулярными. Его бы устроил такой вариант, и он глушил чувство тревоги почти целый месяц, хотя внутри противно ныла и натягивалась нить предчувствия. За этот месяц он очень похудел, почти не спал, да и чувствовал себя просто отвратительно. Смотреть на Шинтаро Энджи не мог, так что приходилось пропускать лекции – в прогулах он был новичком, но все-таки кое-какие навыки вырабатывались на ходу. По крайней мере, он ни разу не попался со своими прогулами. А потом наступил февраль, и он пошел к Рену каяться и говорить, что течка не наступает уже второй месяц. Может быть, он и был беспечной задницей, но вот дураком – нет. Теперь уже вариантов не оставалось – Энджи понял, что дело было плохо. Нужно было просто убедиться в своих подозрениях, а потом решить, что делать. Когда он выложил Рену свою проблему, тот побледнел и замолчал на целую минуту, а потом вышел в другую комнату и вернулся с тестами на беременность. Он очень обстоятельно и спокойно рассказал, как ими пользоваться, а потом вздохнул и добавил: – Будь готов к худшему. Вероятность, что это просто задержка… ты же знаешь, что она ничтожно мала, так ведь? А если вдруг наши опасения подтвердятся, мы найдем метод решить проблему. У меня есть связи, и… в общем, нет ничего невозможного, если речь идет о дальнейшей жизни. Все в твоих руках. Единственное, о чем я тебя попрошу – не делай ничего сам. Я тебя просто умоляю, не нужно больше ничего делать самостоятельно – все эти идеи с парилками, подниманием тяжестей, вешалками для одежды и всем прочим, это просто дерьмо собачье. Понятно? Выкидыш – нелегкое дело. А спровоцированный нарочно выкидыш – это еще серьезнее. Это обильное кровотечение, это большой риск, а еще схватки и мини-роды. Так что не вздумай заниматься этим сам. Если будет нужно, я найду профессионала, который сделает все безопасно. Энджи получил эти тесты в воскресенье, а в понедельник вечером сделал первый. И он показал то самое – положительный результат. Он очень хорошо запомнил, как заколотилось сердце, задрожали руки, как похолодело в животе, когда он понял, что тест показал новую жизнь в его теле. Тогда он уселся на холодный пол ванной комнаты и заплакал – второй раз за полгода. С тех пор, как была расторгнута помолвка, Энджи плакал не чаще раза в год. Он не спал всю ночь, ворочался с боку на бок и говорил себе, что теперь придется сделать аборт. Ничего толком не зная о том, что это за процедура, он очень сильно боялся, хотя и понимал, что это будет необходимо. Куда ему с ребенком? Отец убьет его, как только поймет, что Энджи… Да как такое вообще можно понять? Он подделал результаты анализов, вынудил двух авторитетных специалистов выдать ложные заключения, и тут… тут выяснится, что он нагулял ребенка. С первого раза. Как такое вообще можно уместить в голове? Весь следующий день он провел в каком-то лихорадочно возбужденном состоянии и не мог дождаться вечера, потому что Рен говорил ему делать тесты именно после завершения всех дел. Можно было бы сделать и утром, но тогда вот такой результат мог настолько выбить его из колеи, что он провалил бы все уроки и вызвал бы подозрения у учителей. По крайней мере, после вечернего теста у него была вся ночь, чтобы прийти в относительное равновесие. На второй день он ждал результата уже не с тем волнением, но небольшая надежда все же была. А что если первый тест сработал неправильно? Что если… Нет. Все было правильно. – Ага, – вздохнул Энджи, усаживаясь на крышку унитаза и подпирая подбородок кулаком. – Понятно. Ну… привет, что ли… Одно дело предполагать, что кто-то поселился внутри, и другое дело – знать наверняка. Еще вчера утром, до того, как он сделал первый тест, Энджи относился к вероятной беременности как к чему-то совершенно абстрактному, без формы и смысла. Всего за два дня его мыслительный процесс направился в другую сторону. Ребенок здесь. Рисинка – это тоже рис. Пусть крошечная, пусть всего одна. Это все равно рис. Крошка хлеба – это тоже хлеб. Зародыш – тоже человек. Конечно, ему было страшно. Ну, предположим, он родит. Что дальше? Ребенка уже никогда нельзя будет отправить обратно в живот. Черт возьми, да о чем он? Его уже нельзя отправить обратно в член Шинтаро и яичники Энджи! Все уже случилось. Но все-таки. Если все зайдет так далеко, что ребенок появится… если допустить, что не будет аборта, если подумать, что… «Нет ничего невозможного». Рен сказал именно это. Он не сказал, что предупреждал и просил быть осторожным, что Энджи дурак, что теперь все будет очень серьезно – Рен знал, что Энджи сам все это понимал. Он сказал то, чего Энджи не знал – что нет ничего невозможного. – Ага, опять ты, да? Опять ты меня достаешь, – проворчал Энджи на третий день, когда тест подтвердил то, что он и так знал. – Короче… ладно, я не могу сказать, что ты выбрал неправильный момент, – продолжил он, приложив руку к животу. – Это я выбрал неправильный момент. И я не могу сказать тебе, чтобы ты зашел в другой раз, потому что сейчас на тебя нет времени. Потому что… В следующий раз будет другой ребенок. Вот конкретно этого уже никогда не будет. Ребенок от другого мужчины, не от Шинтаро-сана. Может, так будет и хорошо. Но… родить от Шинтаро-сана – не так уж и плохо. Этот человек здоров, высок ростом, крепко сложен, у него ровные красивые зубы и хорошее зрение… у Шинтаро-сана хорошая наследственность. Если выбирать отца для своего ребенка, то Шинтаро-сан – хороший вариант. Энджи позволил себе подумать о том, что будет, если ребенок родится и подрастет. Теперь, когда прошло достаточно времени, Шинтаро больше не был ему противен, и Энджи без содрогания думал том, что провел с ним течку. Если бы Шинтаро изначально нормально к нему относился и давал дышать полной грудью, к нему вообще не было бы никаких вопросов. Но сложилось иначе, и в качестве мужа он бы Энджи сейчас вообще не подошел, но как отец ребенка – очень даже. Почему нет? Шинтаро-сан умный, способный, без генетических заболеваний. Рен говорил, что Кей и Шинтаро, хоть и были не самыми красивыми – на взгляд Энджи они оба были привлекательными и… ну, нормальными – но зато их здоровье было таким крепким, что создавалось впечатление, будто их изобрели в лаборатории, а не родили естественным путем. Но дело даже не в этом… Энджи подумал о том, как и когда неправильно рожать ребенка. Есть ли у него уважительная причина сделать аборт? Принимая душ и временами глядя на четвертый использованный тем вечером тест, Энджи думал о том, что аборт нужно сделать только по уважительной причине, и она у него есть. Неустроенность. Небезопасность. А можно ли как-то решить эти проблемы? – Вот необратимо и бесповоротно – это когда… ребенок, ну, скажем, болеет, и жизнь ему будет в тягость… или если ты родишь и умрешь… – рассуждал он, растираясь полотенцем. – Или если совсем нет денег его воспитывать. Во время голода в эпоху Мэйдзи беременные женщины топились сами, чтобы не быть обузой. Сейчас не эпоха Мэйдзи. Сейчас эпоха Шова. И ты у меня наверняка здоров. И я не собираюсь умирать. Я тоже здоров. Я только… Я только дурак, вот в чем дело… дуракам тоже нельзя рожать. Энджи подумал, что уважительная причина для аборта есть у тех, кто живет в бедности, кому не на кого положиться. А ему есть, на кого положиться. Но все-таки аборт все еще находился на повестке дня. – Эй… а у тебя бьется сердце? – спросил он, когда пятый тест отправился в пластиковый пакет, присоединившись к остальным четырем. Энджи не выбрасывал тесты в школе, чтобы они случайно не попались на глаза младшему персоналу. – У тебя, поди, и кровь своя есть… ты же не кусок меня, ты же отдельный… В воскресенье он приехал к Рену и показал все пять тестов. Рен вздохнул и пошел в кухню заваривать чай. Они уселись под котацу – Рен прикрутил грелку, чтобы она не сильно обжигала, так что для Энджи температура была вполне безопасной. В тарелке на краю стола лежали кусочки швейцарского шоколада, но Энжи только пил чай. От тепла котацу шоколад был мягким, и это было бы идеально в любой другой день, но только не сейчас. – Аборт… я видел людей после аборта. Девочек, мальчиков… я хочу, чтобы ты понимал, что это непросто. Это не как зуб удалить, – сказал, наконец, Рен. – В твоей ситуации никто не может тебе что-то навязывать и советовать. Это твое тело и твоя жизнь. Но поскольку я кое-что знаю, я должен тебе это рассказать, чтобы ты мог принять решение, основываясь не только на своих представлениях о мире. Хорошо? – Да, – кивнул Энджи. Он, по правде говоря, этого и хотел – чтобы Рен рассказал ему побольше. Потому что в книгах школьной библиотеке об абортах ничего не писали. – Люди плачут после абортов, даже если сделали их осознанно и правильно, – сказал Рен. – Когда я помогал таким людям в период восстановления, я часто спрашивал, что у них болит. Душа. Энджи, у них душа болит. Потому что убрать ребенка – это не бородавку кислотой сжечь. Это от сердца отрывается. У нормальных людей. Ты нормальный. Мы с тобой те еще идиоты, но чувствовать умеем. Даже если они не хотят этих детей, даже если роды опасны, мало кто покидает операционную с выражением облегчения на лице. Груз уходит только физически, а душевно – нет. Прибавляется. Я хочу, чтобы ты понимал это, и был к этому готов. Может быть, у тебя так не будет, и если ты избежишь этого чувства, то хорошо, все в порядке – я буду только рад. Но нужно учитывать все варианты. Энджи кивнул. Рен сделал глубокий вдох и принялся пить свой чай. – С другой стороны, я также должен сказать, что если ты не будешь ни о чем жалеть после аборта – это нормально. Был у нас в школе случай, в котором я принял участие. В общем.. на два года старше меня… были парни. Альфа любил омегу со средней школы. Любил безответно, но преданно. Их даже звали похоже – Харуто и Харунобу. Харуто – омега. Харунобу – альфа. А потом омегу изнасиловали. Двое. Я их знаю, они учились с ними на одном году. У него выкрали ингибиторы, а препараты друга ему не подошли. Другие омеги не захотели делиться, потому что… ну, в общем, это понятно. Кому это надо – помочь однокласснику и самому попасть с течкой. Харуто-сенпай не дотянул до выходных один день… его поймали и утащили в заброшенный коридор… Я бы ничего не узнал об этой истории, просто потом, где-то через неделю, когда я и еще двое парней сидели в классе после уроков, услышали случайно… эти двое, которые… преступники. Они еще передразнивали Харуто-сенпая. Вспоминали и имитировали, как он плакал. Развлекались, короче. Такими тонкими голосами причитали, знаешь… «Мамочка, мамочка… спаси меня, мама». Харуто-сенпай так плакал, когда они его… он же очень боялся, пусть у него и была течка. Он чувствовал и боль, и унижение. Мы между собой – те, кто слышал все это – договорились никому не рассказывать. Но я не выдержал. Я пошел к Харунобу-сенпаю и все рассказал. Потому что Харунобу-сенпай мог сделать что-нибудь правильное в этой ситуации. Через неделю один из этих преступников упал с брусьев и набил огромную мозговую гематому. Сделали операцию, все такое… но он никогда больше не будет заниматься сексом, потому что у него мозги лопнут от нагрузки. Второй потом… я не знаю, как это произошло, но он выпил какую-то техническую смесь. Откачали, конечно. Только голосовые связки, пищевод, желудок и двенадцатиперстная кишка сгорели к чертям. Желудок удалить пришлось. Он и говорить нормально не может, и никогда не сможет. На этом можно было бы закончить, но… Харуто-сенпай считался теперь порченным омегой, и к нему стали приставать. Харунобу-сенпай договорился с администрацией, и они стали жить вместе. Типа… парой стали. Красивая пара была. И есть. Они сейчас женаты. Только и это еще не все. Харуто-сенпай забеременел. От этих… от кого-то из них. И тогда они вернулись ко мне – Харуто-сенпай хотел сделать аборт. Я нашел им врача. Мне было шестнадцать, но в больнице я уже кое-кого знал. И вот тогда это был тот случай, когда не было ни сожалений, ничего. Харунобу-сенпай и я встретили его сразу после операции, и тогда все мы испытали облегчение. О том ребенке никто не сожалел. А надо было бы, но… мы были не в состоянии. Поэтому ситуации бывают разные, и все у всех по-разному. От этой истории стало больно и грустно. Энджи опустил голову и почувствовал, что если не соберется, то расплачется. Бедный Харуто-сенпай. В его случае кроме аборта ничего точно не оставалось. – У меня не так, – сказал Энджи через некоторое время. – Я хотел этого с Шинтаро-саном. Я помню, как сам попросил его остаться. – Тогда хорошо, – улыбнулся Рен. Его улыбка была слабой, но красивой – от нее засветились глаза. Все это время Рен боялся, что с Энджи произошло что-то страшное, но на самом деле… если бы не беременность, об этом вообще можно было бы забыть. Или попытаться забыть. – Дело даже не в том, что у тебя есть физически, – сказал Рен. – Если ты знаешь, что сможешь любить этого ребенка, это связывает тебя. Другим людям приходится выбирать не только между чувствами и их отсутствием – они решают вопросы с деньгами, жильем и всем прочим, но здесь я могу гарантировать свою поддержку. Мы с тобой дети из весьма состоятельных семей. Бедность для нас не оправдание, потому что мы не бедные. Но есть миллион других факторов. Ты еще не имеешь образования, и при таких условиях взять на себя ответственность за ребенка не можешь. Кто знает, как отреагируют родители, если вдруг им станет все известно. У тебя нет дома, и ты под контролем родителей, которым ни ты, ни я не доверяем. Всегда можно родить позже, от любимого человека. Я бы хотел, чтобы у тебя все так и было – чтобы ты стал взрослым, сильным, перестал зависеть от родителей, и только тогда родил ребенка, которому смог бы дать все блага этого мира. Но повторю еще раз – если ты знаешь, что сможешь полюбить или уже любишь, дело тут меняется кардинально. Так и есть. Тяжело отказаться и стереть, потому что… потому что это ребенок. – Всегда есть другой вариант, за который я тебя не осужу. Срок безопасный, и связи есть. Ты крепок здоровьем, у тебя хороший гемоглобин. Если надумаешь, скажи. В течение недели я все устрою. Просто я хочу, чтобы ты хорошо подумал. Рен повторял это и потом. Подумай, подумай, подумай… – Рен, а у него уже бьется сердце? – спросил Энджи. Рен посмотрел на него внимательно и серьезно. Он все понял. – Оно начало биться как минимум две недели назад. Остальные решения они принимали вместе. Все подстраивалось под один шаг, и стоило сделать его, как другие варианты стали подходить сами. Рен объяснил, что боялся аборта в случае с Энджи, потому что этот шаг навсегда остается в памяти, а жизнь впереди длинная. С ребенком по-другому – он не остается одним темным воспоминанием, он создает новые и новые, он становится источником, а не пропастью. Конечно, если полюбить его. «Я люблю тебя?» Да. – Я ведь на самом деле очень жесток, – сказал Рен, когда он и Энджи отдыхали на Окинаве. – Насмотревшись на всякое за время, пока работал санитаром, а потом и медбратом, я пришел к очень неприятному выводу. За исключением случаев с изнасилованием или несвободными отношениями в браке, я считаю, нет поблажек. Если не готов рожать или быть отцом – предохраняйся, используй презерватив или пей пилюли. Не хочешь делать этого – скрути свой член в трубочку или зашей задницу. Нечего вообще трахаться, если не готов стать родителем. Потому что аборт – это больно во всех смыслах. Нельзя плодить и стирать, плодить и стирать, пока не наступит подходящий момент или пока мозги не отрастут. Даже когда чертишь карандашом по листу – ты уже не сотрешь его начисто, даже если захочешь. Все равно след останется. Но если уж забеременел и решил рожать, то сделай это ради счастья. Ты понимаешь, чего я от тебя жду? И я имею право чего-то ждать, Энджи, потому что я тоже вкладываю силы в будущее этого ребенка. Я жду от нас обоих, что мы будем отдавать ему все и никогда не обвиним ни в чем. Обвинять? Нет, нет, никогда. Энджи слишком хорошо знал, как живется ребенку, о рождении которого пожалеют. Мама никогда не говорила этого напрямую, но порой бросала обидные намеки. «Мне сегодня к зубному. Энджи же съел все мои зубы, теперь уж делать нечего, только протезировать». Да, Энджи развивался за счет твоего тела, да он вытянул из тебя кальций, да, из-за этого у тебя повыпадали зубы. Хочешь, Энджи отдаст тебе свои зубы? Он бы отдал, если бы мог! Он бы вернул тебе всю ту кровь, что ты пролила, пока рожала его. Он возместил бы тебе те ночи, когда ты и твой муж не могли трахаться из-за тяжелой операции, которую пришлось перенести при неудачных родах. Отсчитал бы эти ночи от своей жизни и отсыпал бы тебе, только бы ты замолчала. Энджи собирался быть другим родителем. Наделать ошибок, конечно, куда без этого, но никогда – никогда! – не говорить такого, не стыдить ребенка за то, что он посмел родиться. – Рен, я же уже много раз говорил тебе – это мой единственный шанс стать родителем. Потом я уже вряд ли это сделаю. Казалось, будто у Энджи были основания так думать. По крайней мере, сейчас Энджи был уверен, что в будущем, даже связав свою жизнь с кем-то и полюбив его всем сердцем, он все равно не сможет родить, потому что есть этот чертов документ о его бесплодии. Слишком тяжелы были последствия от его «бесплодия», семье лучше не сталкиваться с суровой правдой. А если родить сейчас и юридически сделать все правильно, ребенок останется формально в реестре Рена, но будет с Энджи – с родным отцом. И сможет получить все, абсолютно все, что только Энджи будет в силах ему отдать. Но кого Энджи сможет полюбить, кому он доверится? Доверять больше, чем Рену – невозможно. Нет в этом мире человека надежнее Рена, и другого второго родителя своему ребенку Энджи пожелать просто не мог. И пусть нет влюбленности между ним и Реном, пусть есть метка этого ревнивого говнюка Кей-сана, пусть Рен связал себя другими обязательствами. Любого мужчину в своей жизни Энджи будет сравнивать с Реном, и любой проиграет. Об этом он продолжал думать постоянно, и в сентябре, когда пришло время рожать, Энджи открыл то, что готовил еще с мая. Когда Рен, помогавший принимать роды, положил новорожденного сына ему на грудь, измученный Энджи поймал его руку и сказал: – Его зовут Ран. Ты лотос, а он орхидея. Это мой сад.