Физалис

Тайнань встретил их нестерпимой жарой, так что Энджи сразу вспомнил слова Шинтаро, посоветовавшего обставить всю квартиру кондиционерами. Наверное, он бы так и поступил, если бы поехал один, но с ними был Ран, которому пересушенный кондиционерами воздух явно был не очень-то и полезен. Поэтому кондиционер был только в гостиной, и ночью приходилось держать все двери открытыми, чтобы прохладный воздух вытягивался в соседние помещения хоть немного. Ран иногда хитрил и посреди ночи пытался пробраться в гостиную, чтобы поспать на диване, но Энджи быстро ловил его – он спал очень чутко, и провести его было не так-то просто. Они приехали в июне, чтобы успеть подготовить Рана к поступлению в первый класс – учебный год здесь начинался в августе, а не в апреле, как в Японии. Хорошо, что им удалось уехать еще до того, как Ран успел пойти в школу в Токио. Хотя бы не приходилось переучивать его и привыкать вместе с ним к новому режиму. Еще полгода назад Энджи нашел в Тайнане хорошую японскую школу – правда, частную и маленькую, но зато с хорошим набором факультативов и спортивной площадкой. Ран насмотрелся фотографий из справочника и постоянно спрашивал, когда они уже поедут в эту школу. Энджи его понимал – на фото все выглядело и впрямь привлекательно. Приятно было и то, что в реальности школа выглядела так же, как на фото – они наведались туда сразу же после приезда, и куратор первого класса показал им все помещения, игровую и спортивные площадки, студию для рисования и еще кучу всего интересного. Куратор очень хорошо говорил по-японски, в его речи проскальзывал едва уловимый китайский акцент, но Ран понимал его правильно и без проблем. Они договорились, что Рен проведет с ними целый месяц, чтобы Ран не думал, будто он их отправил куда-то, потому что они ему надоели. Ран был довольно мнительным ребенком, и Энджи подозревал, что они его просто избаловали. Если Энджи не мог прийти в назначенный день или Рен забывал сводить его в парк, он сразу же обижался и дулся до тех пор, пока ему самому не надоедало. В первый раз Энджи очень испугался такого концерта, но со временем они с Реном поняли, что такие моменты нужно просто игнорировать, хотя это и нелегко. – Школа как армия, – улыбаясь, сказал учитель Лю, когда Энджи спросил, сколько учеников набрали в первый класс в этом году. – В первом классе у нас двадцать пять учеников, все семилетки. Дети тут во многом сами друг друга воспитывают. Если ваш сын конфликтный, ему будет непросто. Мы стараемся не вмешиваться в отношения между учениками, пока они не зайдут в тупик. – Прошу прощения, а что вы подразумеваете под словом «тупик»? – забеспокоился Энджи. – Пока они не подерутся? – Пока они не поймут, что не могут разобраться сами. – Для этого нужно следить за ними постоянно, – заметил Рен. – Так все и происходит, – улыбнулся учитель. – Во все дворы и коридоры направлены камеры наблюдения. Что ж, это обнадеживало. Их предупредили, что основной упор в гуманитарных науках здесь делался на китайский язык. Пусть школа и была японской, но учить китайский детям было просто необходимо. Ран понемногу разучивал китайские слова еще с весны, так что теперь умел здороваться, благодарить и представляться, но этого все равно было мало. Все эти занятия проходили вместе с Энджи, которому тоже предстояло многое выучить, чтобы работать в Тайнане. Конечно, его привыкший к иероглифам разум довольно быстро воспринимал текст, но на слух китайский был для него абсолютно чужим и непонятным. Еще на третьем курсе обучения Энджи предложили попробовать поработать стажером в тайваньской фирме. Пусть и не сразу, но он подумал, что неплохо было бы зацепиться, а потом уехать. Совсем как обычный студент, без связей и влиятельной семьи. Он таким себя и чувствовал, все ощущение роскоши и поддержки в его жизни тогда возникало только благодаря Рену, которому тоже предстояло заняться собственным бизнесом. Они постепенно двигались к своим целям, и Энджи понимал, что чем старше будет становиться Ран, тем сложнее будет заниматься работой и вообще карьерой. Поэтому он трудился в поте лица, чтобы завоевать уважение и репутацию человека, на которого можно положиться. Хотелось уехать из Японии в ближайшем будущем, но чтобы добиться перевода на Тайвань потребовалось работать три года почти без выходных, и все это время воспитанием Рана занимался Рен. Энджи знал, что в Японии скрывать ребенка будет слишком сложно, ему очень нравилась перспектива переезда, и покинуть родную страну нужно было как можно скорее, пока Ран не пошел в школу и не начал обживаться в новом коллективе. Пока он еще был маленьким, а его ум восприимчивым и гибким, следовало сменить место жительства, чтобы он мог привыкнуть к быту и завести новые привычки. С Раном Энджи виделся только по вечерам, да и то всего три раза в неделю. Даже после выпуска, когда он начал работать и переехал в отдельную квартиру, все оставалось неизменным – он не мог забрать Рана к себе. Ему было грустно от того, что у Рана не было четкого представления о семье, потому что один его папа проводил с ним всего три вечера в неделю, а другой папа тоже постоянно работал и мог отводить его куда-нибудь гулять или веселиться только по выходным, которые случались не каждое воскресенье. Еще хуже становилось от мысли, что вскоре Рану предстояло привыкнуть к еще одной реальности, в которой он жил с Энджи постоянно и видел его по утрам и вечерам, а с Реном встречался раз в месяц. Рен оставался в Японии занимался клиникой, он никак не мог бросить все и переехать с ними, пусть даже ему было больно оставлять их без поддержки. Однако Энджи понимал, что со временем ему предстояло если не полностью, то хотя бы отчасти отказаться от поддержки Рена, и он старался достойно встретить этот момент. Они решили смягчить переход хотя бы немного. Рен взял отпуск на целый месяц, чтобы полететь с ними на Тайвань и прожить первые недели вместе с Раном. Пока Энджи привыкал к работе в новом офисе, Ран и Рен гуляли по Тайнаню, пробовали местную еду, покупали раскраски и смотрели телевизор. Спустя месяц Рен улетел в Японию, пообещав вернуться через месяц. Он планировал прилетать каждый месяц и проводить с ними по два дня. Этого было мало, но других вариантов не оставалось. Когда Рен уехал в начале июля, Ран закатил такую истерику, что Энджи был готов вызвать скорую помощь – себе или сыну, неважно, кому-нибудь. Причем в день отлета Рена все было нормально, и даже проводили они его без проблем – доехали до аэропорта, помахали ручками самолету, и все, казалось бы… Но вечером Ран отказался ужинать, а потом и вовсе начал рвать свои раскраски и плакать. Энджи пытался его как-то утешить, но в ответ получил обидное «я не тебя хочу, я хочу папу Рена!» Нужно было готовиться к этому, и Энджи, вроде, думал, что успел как-то морально себя укрепить, но представлять эти слова было не так страшно, как услышать наяву. На глаза навернулись слезы, и он вышел из комнаты, чтобы не показывать свою слабость Рану. Энджи не понимал, почему ему было так обидно, ведь по сути он действительно не заслуживал звания родителя – он всю дорогу присутствовал в жизни Рана только наполовину. И все-таки было больно. – Папа Рен нас бросил, да? Он меня бросил, потому что я плохой? Я ему надоел?! – утирая слезы кулачками, спросил Ран, когда Энджи успокоился и вернулся. – Позвони ему и скажи, чтобы забрал меня! Позвони немедленно, сейчас же! Я обещаю, что буду хорошо себя вести, я больше не буду рисовать на стене и вытаскивать морковь из супа! Я все сделаю, как он скажет, только пусть заберет меня! Энджи крепко обнял его и прошептал: – Папа Рен не вернется прямо сейчас, он не может. У него работа, его люди ждут. Он ведь лечит людей, Ран, понимаешь? Они будут болеть, если он не вернется к ним. – Пусть их другие лечат, – засопел Ран, утыкаясь лицом в его шею и вздыхая. – Я тоже будут болеть, если он не вернется. – Он вернется в конце месяца. – Это когда? – Не так уж и скоро. Я тебе скажу, когда станет скоро. Давай завтра позвоним папе Рену? Он сам тебе все скажет. Он сейчас еще не дома, он еще в пути, но как только… – Давай позвоним сегодня, как только он доедет. Он будет дома… а я нет. И что будет с моей комнатой? А кушать он будет без меня? Без меня, да? Они забрали все его игрушки и канцелярские принадлежности, упаковали постельное белье и даже сняли панно, чтобы привезти сюда, но Ран скучал не по вещам – он хотел домой. Туда, где жил с самого рождения. Причем пока Рен был на Тайване, он о доме и не вспоминал. Пришлось позвонить Рену в два часа ночи. Ран был упрямым – он почти вырубался на ходу, но дождался, пока можно будет поговорить, а потом просто разрыдался в трубку. – Папа Рен, почему ты меня с собой не взял? Ты меня больше не любишь? Я тебе не нужен, да? Рен что-то отвечал, но Ран мотал головой и продолжал плакать, его глаза были красными, а губы припухшими. Судя по всему, Рен продолжал говорить, и постепенно Ран успокоился. Он держался за трубку обеими руками, как утопающий. – Любишь? Точно, да? Я тебя… я тебя тоже очень сильно. Очень-очень! Потом Ран слег с температурой, но об этом Энджи решил Рену не говорить, чтобы он не срывался с работы и не возвращался. Раз уж им предстояло жить здесь постоянно, следовало учиться справляться своими силами. Поэтому Энджи отвез Рана в детскую больницу, где они провели два дня, прежде чем их отпустили домой. Ран постоянно спрашивал, приехал ли папа Рен, но Энджи честно отвечал ему, что Рен не знал о его болезни. – Почему ты ему не скажешь? – Потому что ему надо работать. Пусть я тебе кажусь плохим, но сейчас нужно привыкать жить здесь. Я тоже буду о тебе заботиться, а если тебе что-то не понравится, просто скажи мне. Скажи, как делал папа Рен, и я тоже научусь. В ответ Ран тяжело вздыхал – эту привычку он, очевидно, перенял у Рена. Когда Рен прилетел в конце июля, Ран не отлипал от него целый день, и Энджи с трудом признался себе, что испытал облегчение. Всего за один месяц он так сильно устал, что иногда начинал плакать просто на ровном месте – во время планерки, в машине или за обедом. Слезы накатывали сами, и он уходил куда-нибудь, чтобы не смущать людей. За два дня он хоть немного отдохнул и выспался, а потом вернулся к своей уже повседневной жизни. В августе, когда Ран пошел в школу, стало немного легче. Новая обстановка захватила его внимание, появились знакомые – ребята из первого класса. Он как-то сразу проникся уважением к учителю, да и в продленке проводил время весело и без слез. Няня, которая до этого сидела с ним почти целый день, теперь только забирала его из школы, а потом сдавала смену Энджи – тот возвращался в половине седьмого вечера. Самым замечательным в школе оказалось то, что теперь у Рана и Энджи начали появляться совместные дела, которых раньше было слишком мало. В Токио у Рана была жизнь, в которой Рен занимал почти все пространство, пусть даже он и не мог уделять ему много времени. Теперь Тайнань стал для Энджи местом, в котором можно было создавать новые воспоминания. С августа жизнь покатилась так, словно ее поставили на новенькие и только что смазанные колеса и пустили под гору. Энджи, который постепенно осваивался с китайскими привычками, делил свои радости и печали с Раном, которому тоже приходилось сталкиваться в школе с хорошими и плохими днями. Ран учился писать, причем здесь они шли не с хираганы, а с иероглифов, поскольку детям нужно было запоминать китайские слова. Они учили ключи китайского алфавита, параллельно покоряя арифметику и рисование. Иногда Ран злился на учителя, иногда дрался с детьми, и тогда Энджи приходилось срываться с работы и ехать к нему в школу, чтобы извиниться или разобраться. С трудом верилось, что когда сам Энджи был в этом возрасте, ему уже постоянно напоминали о будущем муже, да и сам Шинтаро вечно то приходил к нему, то забирал его куда-нибудь. Глядя на Рана, который был еще совсем крошечкой, Энджи представить не мог, что сейчас познакомил бы его с каким-то мальчиком и сказал готовиться к свадьбе, которая, пусть и состоится через пятнадцать лет, но все равно нависнет над ним как нож гильотины. Нет, Ран был слишком маленьким и драгоценным, чтобы так портить ему жизнь. Когда Рен проводил с ними свои выходные, они часто обсуждали будущее, и теперь, оказавшись так далеко от дома и не видясь с родными, Энджи смотрел вперед увереннее. Родители прекратили поддерживать его, как только он устроился на работу, и тогда это было действительно сложно – Рен даже хотел сам оплачивать его квартиру, но Энджи понимал, что и так достаточно пользовался его щедростью. Пока он жил в Токио в крошечной однокомнатной коробочке, а его сын оставался с Реном, Энджи пытался сохранить оптимистичный настрой, но иногда – особенно по ночам – его накрывала тревога. Страх брался, казалось, ниоткуда, и все опасности и дурные мысли раздувались в размерах, грозя прожевать и проглотить его. В такие моменты ему казалось, что будущее – сплошная воронка из неприятностей, и нет никакой надежды на то, что все когда-то исправится. Потом он спохватывался и заваривал себе чай с мятой, чтобы успокоиться. Случались и совсем неприятные вещи. Несколько раз, навещая родительский дом на выходных, Энджи сталкивался за обедом с какими-нибудь богатыми альфами чуть за сорок – все они были вдовцами, со своими детьми. Сын одного из таких альф был ровесником Энджи. Эти мужчины делали ему комплименты, но все равно держались высокомерно, словно он был уже оплаченным товаром. После таких встреч и следовавших за ними скандалов только и оставалось, что оттираться до скрипа в душе, а потом спать под старый джаз. Сейчас все выглядело иначе. Он получал хорошие деньги, снимал четырехкомнатный дом, где к каждой спальне подводился свой санузел – для Японии это была просто немыслимая роскошь, там за подобный дом пришлось бы платить в десять раз больше. У него был свой автомобиль, компания предоставила ему на первый год водителя, да и Ран ходил в школу и жил с ним. Казалось, что жизнь начала налаживаться. Рен работал в своей клинике, и ему приходилось справляться слишком со многими вещами. Он звонил каждый день, и Энджи рассказывал ему о том, что с ними происходило, а потом передавал трубку Рану – тот был рад поболтать со своим папой Реном. Было даже страшно представлять, как Рен тосковал, оставшись в одиночестве. – Я переехал в квартиру в Токио, – сказал Рен в ноябре. – Устаю очень сильно, нет сил до дома добираться. До квартиры тут рукой подать, так что… Усталость Рена Энджи начал замечать еще летом. Клиника с ее новыми обязанностями, постоянными налоговыми вопросами и комиссиями выжимала из Рена все силы, и тот иногда почти засыпал прямо за ужином. И все-таки причина его переезда была другой – он не мог жить в том доме, где теперь без Рана было слишком пусто. В этом сам Рен признался только на новогодних каникулах, которые они впервые проводили за границей. Рен предупредил родителей и приехал к ним на Тайвань, где они втроем купили побольше фейерверков и приготовили огромные порции лапши, потому что Ран ее просто обожал. – Чувствую себя гораздо лучше, – сказал Рен, когда Ран носился по всему двору с зажженным бенгальским огнем и издавал звуки, похожие на те, что он слышал в фильмах про индейцев. – Тоже начал привыкать, кажется. Надеюсь, у вас тоже все в порядке. – А Кей-сан тебя не достает? – спросил Энджи, впервые касаясь этой темы. Он думал, что теперь, когда Ран не жил в том доме, Рен мог бы позволить Кею немного приблизиться, но проверять свою теорию у него не было желания. Энджи никогда особо не любил Кея, и он даже не понимал, что такого Рен нашел в этом человеке, но старался помалкивать. О чужих чувствах не рассуждают. – Мы… встречались пару раз, – сказал Рен, смущаясь. – Но он может уделить мне время только после семьи. Дети и жена на первом месте. То есть… – он нахмурился, и Энджи уже начал жалеть, что вообще завел этот разговор, но Рен продолжил, – Мы с ним не спали, нет. Просто виделись в ресторане, говорили. И я все еще не согласен быть вторым. Если человек говорит «люблю», он должен знать, что… ты не говоришь «люблю» второму номеру. А Кей… он верит, что я не второй номер, он верит, что все закончится, но на это у меня сил тоже уже нет. Я очень сильно устал. Энджи ничего не понимал. Он никогда не был всерьез влюблен – может, только в школе кто-то из одноклассников нравился ему, да и то недолго. Он не понимал, как можно любить столько лет и ждать, отдавая свое время человеку, у которого тонна обязательств, которого в любой момент можно потерять. Так можно отдавать себя только ребенку, но не кому-то постороннему. Впрочем, что он мог знать? Если не любил… не суди, пока не полюбишь. – Я пригласил его на открытие клиники, но на тот же день его жена назначила свою выставку, – усмехнулся Рен. – Кей был там. Когда он приехал, открытие уже закончилось. Я не могу ждать его вечно, но… никого другого мне не надо. И я хочу, чтобы он был весь мой, чтобы я был для него первым, чтобы он был рядом, но это невозможно. И чтобы не делать себе больно, я обхожу все острые темы. Я даже не спросил, чьим это было требованием – чтобы он был на выставке. Родителей или Аски-сан. Это неважно. Он был там. Но потом он приезжает, звонит и стучит, берет меня за руки, цепляется взглядом и клянется, клянется, клянется. И просит хоть раз позволить ему, хоть раз поцеловать, но я не могу. Может быть, я тоже виноват. Может, стоит привязать его сексом? Я ведь ничего ему не отдаю, что я могу ожидать… но мне противно делить его с кем-то, пусть и с законной женой. Пусть лучше вообще ничего не будет. А от его слов я размягчаюсь и начинаю верить. Потому что хочу верить. Я просто истрепавшаяся ветошь. Вообще-то Кей тоже долго ждал Рена. Если предположить, что в последний раз Рен подпустил его к себе, когда Ран был еще в животе, то прошло уже семь полных лет. Значит, в последний раз это было на Окинаве, и Рен ничего не рассказал, но по его замученному виду и пятнистой шее и так все было понятно. Семь лет Кей продолжал любить и хотеть его. Это тоже долго. Энджи думал, что от этих мыслей у него начинала ехать крыша, а уж если он настолько запутался, хотя его эта ситуация не касалась, то через что проходил Рен – об этом было страшно даже думать. – Кей-сан просто идиот, – все-таки рискнул сказать Энджи. – Вот я бы на его месте наплевал на все и сразу же на тебе женился. Но это я. Младший и нежеланный сын, позор семьи. Мне легче рассуждать на эту тему. Рен грустно улыбнулся и отпил немного газировки из своей бутылки. Он выглядел так, словно мог упасть и заснуть прямо здесь, на ступеньках террасы.