Физалис

– А омега может забеременеть сам от себя? Вопрос застал его врасплох, так что Рен даже опешил. – В смысле? То есть… это вообще невозможно. Человек не может заняться сексом сам с собой, – сказал он, поправляя очки. Ран смотрел на него круглыми глазами, точно такими же, как у Энджи, и улыбался. Его забавляли все эти разговоры на тему репродуктивного здоровья, и Рен уже понял, что проводить такие уроки будет непросто, но даже при том, что они постоянно общались, и Ран успевал всякое при нем сделать, таких каверзных вопросов он все равно ожидать не мог. – Нет, ну… ты сказал, что даже если половой акт был неполным, и семя вышло не прямо внутри, все равно есть риски, потому что оно может прикоснуться к отверстию, и немножечко попадет внутрь. И пока отверстие открытое, лучше держать семя от него подальше, да? – Да. – А если омега… ну… сделает так, что его семя выйдет наружу, и оно затечет туда… ну, близко к отверстию. Он может сам от себя забеременеть? Да уж, и почему ему самому не пришел в голову этот вопрос, когда ему было десять лет? Если бы он задал такой вопрос своему учителю по репродуктивному здоровью, то непременно отхватил бы хорошего подзатыльника. – Нет. Такое не может быть. – А если омега пойдет в больницу, сдаст свое семя и попросит, чтобы врач его… сделал его беременным? Ты же говорил, что есть такой банк, где хранятся всякие спермы, а не деньги… – Нет, так тоже ничего не получится. У омег не совсем семя. Это семенная жидкость… ну, ее тоже неправильно так называть, но в разговорной речи употребляют чаще всего это определение – семенная жидкость. Но сперматозоидов в ней нет. – Как это нет? Она же оттуда выходит, почему тогда у альф и бет есть, а у омег нет? – Потому что так устроено тело омег. Зато у них есть матка, в которой они могут вынашивать детей. И потом, у девочек бет и омег тоже может выделяться жидкость, если они достигают оргазма. От этой жидкости тоже нельзя забеременеть. – Но ты сказал, что такая жидкость выходит не у всех девочек и не каждый раз, да? – Не у всех и не каждый раз, – уже чувствуя, как по спине побежали мурашки, а на лбу выступил пот, согласился Рен. – Ты меня дословно запомнил? – Конечно. Это же интересно, – пожал плечами Ран. – Ну ладно, если у омег нету сперматозоидов, тогда… а почему я тогда больше ни на кого кроме папы не похож? На тебя я совсем не похож. Я все хочу, чтобы у меня руки были как у тебя, но они все равно папины. И вообще ничего не вижу… вообще ничего такого, что есть у тебя. – Потому что твой папа – другой альфа, – сказал Рен, совсем уж теряясь и чувствуя себя безоружным. Они с Энджи заранее договорились о том, что не станут скрывать от Рана, что его второй отец – альфа, который с ними не живет. Энджи обещал рассказать Рану многое позже, когда тот станет взрослее. Конечно, он готовился к волне ненависти и обвинений, и это было делом не из приятных. – И где он? На него можно посмотреть? – Возможно, позже. – Но почему? У всех ребят в школе по два родителя, и у меня, конечно, тоже, но… так не очень честно. Я считаю, это нечестно вообще. Потому что я не знаю, кто второй папа. Если я получился из сперматозоида и яйцеклетки, то я хочу знать, чей был сперматозоид. Я же могу? – Конечно, можешь. Но не сейчас. – Понятно. А когда тогда? Рен сложил дужки очков и вздохнул. Не хотелось переваливать все на Энджи, но сейчас ничего другого почти не оставалось – без родного отца такие дела не решались. – Ладно, я понял, – вздохнул Ран. – Тогда можно я с тобой полежу до обеда? Почитаешь мне что-нибудь? Это было гораздо лучше. Рен понимал, что все равно ему придется когда-то столкнуться с суровой реальностью и последствиями принятых решений, поскольку его уже не в первый раз атаковали опасными вопросами. Самым опасным было то, что атаки шли с двух сторон, и он даже не мог представить, как ему следовало со всем этим разбираться. Еще год назад на одном из больших праздников Шинтаро спросил, когда Рен представит публике своего сына. Конечно, Рен тогда ответил, что сделает это позже и намекнул, что это вообще его личное дело, когда представлять сына и делать ли это вообще. Он только с большим трудом успокоился, уверив себя в том, что Шинтаро просто так проявил любопытство. Любопытство, которое вообще не было ему свойственно. Шинтаро был каким угодно, но только не любопытным. Но интерес Шинтаро не угасал, и он периодически бросал намеки, когда они пересекались с глазу на глаз. Он не забывал спрашивать, как поживал сын Рена, и в какую школу он ходил, и вообще… – Зачем тебе мой ребенок? – спросил Рен в один из моментов, совсем потеряв терпение. – Не знаю. Может быть, потому что мы с тобой в одинаковых обстоятельствах. Оба не женаты, хотя от нас этого ждут. Оба привязаны к детской любви, с которой нужно попрощаться, – ответил Шинтаро. – Я вот думаю… если ты счастлив быть родителем, то… может, мне тоже пойти этой же дорогой? Суррогатное материнство нынче набирает почет. Совсем уж усыновлять из приюта не решусь, иначе родители мне этого не простят. Тогда Рену впервые стало действительно страшно. Конечно, тревожность присутствовала в его жизни постоянно, поскольку он понимал, что не сможет скрывать Рана вечно. В конце концов, раз в год Ран приезжал к нему в Японию и проводил с ним целый месяц, и одного этого уже было достаточно, чтобы подвергнуть их солидному риску, но отказывать ребенку, который и так жил в чужой стране, было просто бесчеловечно. Рен путался в своей жизни, и когда пытался разобраться, казалось, становилось еще хуже. Это очень походило на одну из старых головоломок его детства. В таких задачках предлагалось найти ниточку, ведущую к определенным предметам. На одном краю были зверюшки, державшие ниточки, а на другой стороне были какие-то угощения, к которым эти ниточки вели – ягоды, орехи, булочки. Ниточки отходили от зверюшек ровными, но в центре сходились и смешивались в непонятную лапшу, как будто их специально потрепали и смешали в комок, и потом из этой мешанины отходили ровные концы, подходившие к угощениям. Нужно было вести карандашом от одной зверюшки строго по ее ниточке, чтобы выйти к определенному угощению. И так нужно было соединить всех зверюшек с их вкусняшками. В жизни Рена ни одна зверюшка до своей вкусняшки так и не добралась. Все ниточки путались в такой клубок, что легче было вытянуть свободный конец и просто придушить себя. Может быть, поэтому постоянно накатывало бессилие, с которым становилось все сложнее бороться. От одной мысли, что Шинтаро, не знавший о существовании собственного ребенка, мог решиться на отчаянный шаг и воспользоваться программой суррогатного материнства – сделать что-то необратимое – становилось страшно, как никогда в жизни. Впрочем, отец говорил ему, что с возрастом страхи только растут. Это в молодости можно сделать что-то настолько безрассудное – ты просто не знаешь, насколько тяжелыми окажутся последствия. У взрослых глаза глядят подальше, и им уже не хочется делать некоторые шаги и совершать ошибки. Мысли путались, да и сил в целом не прибавлялось. Рен уставал так, что теперь ему требовался отдых после самых простых дел. По утрам, усевшись в кабинете, он настраивался на рабочий лад – ставил себя на рельсы, с которых не сходил до самого вечера. Если он вдруг расслаблялся во время обеда, вернуться к работе становилось слишком тяжело. Он почти прекратил врачебную практику, потому что с трудом мог фокусировать внимание на пациентах и проявлять к ним участие. И не помогали встречи психологом, и не действовали витамины. Ему пришлось сдать анализы, чтобы исключить анемию из списка рисков, но результат оказался неожиданным – у него действительно был серьезный дефицит, и гемоглобин лежал где-то на дне. Почему он не заметил этого раньше? Уже после получения результатов анализов он стал обращать внимание на разные моменты – иногда у него темнело в глазах, даже если он стоял на ровном месте. А уж о том, чтобы резко подняться с постели речи вообще не было. Когда об этом узнал Энджи, он устроил ему такую взбучку, что пришлось поклясться сделать все, чтобы улучшить свое состояние. Ему даже назначили уколы, после которых в районе таза еще два месяца красовались темные пятна – инъекции с железом делались в подвздошную мышцу, но все равно растекались под кожей, оставляя эти уродливые отметины. Рассматривая себя после душа, Рен тихонько посмеивался, впервые радуясь тому, то Кей этого не видел. Он не становился моложе, и в тридцать лет справляться со слабостью стало совсем сложно. Нужно было бы пройти полное обследование, но у него пока что не было на это времени – клиника развивалась и росла, год назад они пристроили к ней небольшое здание для стационара. Ему и без того пришлось несколько раз пропустить поездку на Тайвань – когда месяц подходил к концу, завершались и силы. В общем, он чувствовал себя настоящей тряпкой, причем во всех смыслах. Его ожиданию исполнялось двенадцать лет, и за это время он сорвался только один раз – в тот самый день на Окинаве, когда они с Кеем заперлись в номере курортного отеля. Десять лет без секса, без отношений, без надежды. Может быть, все дело было в этом. Об этом было так стыдно говорить, что он даже не упомянул факт своего ожидания во время бесед с психологом. Может быть, стоило это сделать? Да нет, кому расскажешь о таких глупостях. Другой человек вряд ли поймет, как он вообще держится все эти годы, и самое главное – зачем он терпит, если смысла в ожидании с каждым днем всем меньше. Во всяком случае, он старался жить в текущем моменте – получать удовольствие от крепкого сна, когда на него хватало времени, мягких мочалок для душа, приятной французской парфюмерии. С едой тоже были проблемы – Рен мог есть только совсем небольшими порциями. Так что жизнь теперь состояла из других радостей – встреч с родителями, положительной динамики пациентов. И вот таких минут, когда Ран устраивался у него под боком и слушал, как Рен читал ему «Записки у изголовья». Рану было десять лет, он становился взрослым, и каждый раз, когда Рен прилетал на Тайвань, он находил в нем новые и новые черты, которых не замечал раньше. А еще Ран был крупным мальчиком, и в свои десять лет уже стремительно сокращал разницу в росте между собой и Энджи – кажется, ему оставалось сантиметров пять, чтобы догнать папочку. И он был к себе не очень справедлив. Хотя, может быть, дело было в том, что Рен знал Шинтаро, и знал, как тот выглядел, какие у него были манеры. Ран не видел в себе ничего, кроме того, что унаследовал от Энджи, а вот Рен видел в нем многое, напоминавшее о родном отце альфе. Кроме высокого роста и крупных костей у него были густые и почти остро изломанные в середине брови, тяжелая челюсть, забавная кисточка, в которую собирались волосы в основании затылка. А еще привычка поджимать губы, нетерпеливость, любовь к скорости и аттракционам. Острый взгляд исподлобья, который иногда просто пугал Рена – все это тоже было наследием Шинтаро. Энджи, скорее всего, тоже это замечал. С этим тоже следовало жить. Мысли одолевали его и дальше, пока совсем не утянули в сон. Ран, убаюканный рассказами Сэй-Шонагон, уже давно посапывал, уткнувшись в его шею, и Рен тихонько закрыл книгу, присоединяясь к нему. Он даже не снял очки – просто забыл о них. Именно с ними и было связано его дальнейшее пробуждение – Энджи, вернувшийся домой на обед, потянул очки с его носа, и когда Рен открыл глаза, то увидел его улыбающееся лицо. – Рен, тебе пора пройти полное обследование. Самое полное. Я записал тебя к своему врачу, пойдешь сегодня же. – Он что – тоже работает без выходных, как и ты? – пошутил Рен, чувствуя просто дикое нежелание отправляться к врачу. Энджи посмотрел на него так серьезно и пристально, что все желание шутить дальше пропало. – Только попробуй увильнуть. Я тебя дома запру, и в Японию ты не полетишь, даже если крылья вырастут. Ран мне поможет замок потяжелее подобрать. – Мой пейджер и так лопается от сообщений, куда мне задерживаться. – К врачу сегодня же, – ткнув пальцем в его плечо, прошипел Энджи. – Иначе я тебя зарежу. – Это уже страшно, – накрывая рукой ухо спавшего Рана, улыбнулся Рен. – Ладно, на который час ты меня записал? – Он будет ждать в половине второго. – А Ран как же? На кого я его оставлю? Энджи хмыкнул: – Рану уже десять лет, он сам себе обед разогревает, когда учитель приводит его со школы. Он сам решает, когда принять ванну, сам загружает вещи в стиралку, да и уроки делает без меня. Так что не пропадет. А если ты заболеешь – тогда я уже ничего не могу гарантировать. Он взбесится и сожрет меня живьем – за то, что не уберег. Пришлось согласиться. Правда, Ран все-таки напросился вместе с ним – он не капризничал, как это было в детстве, но надулся и нахмурился, сделав при этом такое уморительное лицо, что у Рена просто не оставалось выбора. Пришлось взять его с собой к доктору. Врач оказался сыном японских иммигрантов, так что жил в Тайнане во втором поколении, но по-японски говорил вполне сносно. Он попросил Рана подождать в детской зоне, а сам без разговоров взял у Рена анализы, уточнил график его работы, а также рекомендовал ультразвук брюшной полости, чтобы исключить вероятность заселения паразитами. Доктор Минами был очень спокойным, но при этом дал понять, что ситуация очень серьезная. – Господин Токономе сказал, что вы сами владеете клиникой, – закончив заполнять бумажную форму, сказал доктор Минами. – Тогда ваша невнимательность к себе вполне понятна. Многие считают, что врачи должны быть самыми здоровыми, но мы с вами понимаем… мы с вами похожи на людей, живущих в Париже. Сколько парижан побывало в Лувре? Не очень-то и много, я полагаю. Думают, что еще успеют, раз уж живут в этом городе. Откладывают, потому что Лувр никуда не сбежит. А наш Лувр, к сожалению, может и не дождаться. Вот я смотрю на ваши анализы, и с кровью все в порядке. Сердце здоровое, но вот… говорите, что аппетит у вас есть, а пищу принимать можете только маленькими порциями… и это меня, если честно, тревожит. Я бы рекомендовал вам гастроскопию. Неприятная процедура… в Японии дают наркоз во время гастроскопии? – В последнее время начали. Но я уже проходил эндоскопию год назад. – И какими были результаты? – Слизистая в порядке. – Странно. За год там вряд ли что-то радикально изменилось… а ощущение быстрого насыщения было и тогда? – Да. В целом гастроэнтеролог не нашел отклонений. – Ох… ну… Я бы хотел вас успокоить, как я делаю это с обычными пациентами, сказать, что просто исключаю риски, и все такое… но простое исключение рисков – это с паразитами. Это решается проверкой содержимого кишечника и ультразвуком, да и то шансов на то, что там что-то обнаружат крайне мало. Но я буду честен с вами. На вашем месте я бы отправился к онкологу. И это уже не простое исключение рисков. Ваша утомляемость при нормальном гемоглобине – очень плохой признак, а уж ощущение переполненности желудка после незначительного приема пищи я бы назвал морской сиреной, а не звоночком. – Лимфоузлы в норме, – ответил Рен. – Пальпаторное обследование уже было, причем не раз. – Господин Такахаши, – вздохнул доктор Минами. – Пожалуйста, будьте серьезнее. Мы с вами оба знаем, что лимфатическая система проходит не только там, где ее можно прощупать. Я все понимаю, онкология – не то, что вам хочется о себе узнать. Но узнайте, если это нужно. Узнайте и сделайте что-нибудь. Молодой господин Такахаши, ваш сын, будет очень опечален, если вы с этим опоздаете. – Тогда… у меня всего одна просьба. Пожалуйста, сохраните наш разговор в секрете. Я не хочу, чтобы господин Токономе узнал о наших подозрениях, – попросил Рен. – Конечно, – кивнул доктор Минами. – Я гарантирую защиту ваших интересов. В его собственной клинике был эндоскопист, но он работал преимущественно гистероскопом, и в обследовании желудка он бы не пригодился. А вот ультразвук вполне себе работал, причем, судя по отзывам клиентов, все было прекрасно. Поэтому сразу после возвращения Рен отправился на обследование и прошел все, что было доступно в его клинике – сдал анализ содержимого кишечника, полежал под ультразвуком, еще раз навестил терапевта. К онкологу можно было бы попасть сразу же, используя связи, но дел было слишком много – работы не убавлялось, да и забивать голову дурными мыслями не хотелось. Возможно, Рен просто прятался за работой, потому что боялся реальной жизни, в которую иногда пробивались звонки Кея и встречи с ним, проходившие в ресторанах или еще где-нибудь на виду у других людей. Рен ничего не ожидал, но многого хотел – он хотел, чтобы Кей стал свободным и вернулся к нему. Но можно ли было вообще применять слово «возвращение» в их ситуации? Они ведь и толком-то вместе не были еще. Он избегал похода к онкологу еще две недели, но потом с ним случился обморок, и тянуть дальше было уже нельзя. Обморок был очень странным – перед этим Рен выпил сладкий клубничный сок, да и позавтракать ему удалось нормально. Не было причин падать посреди коридора, но он упал. Просто шел-шел-шел, а потом лег. Не с размаху грохнулся, а просто… будто из него разом вынули все кости, и он растекся по полу. И самое странное – он ведь даже не вполне потерял сознание, какие-то отголоски реальности доходили до него все время, пока перепуганная медсестра звала на помощь, пока его катили на носилках, пока осматривали и старались привести в чувство. Он все прекрасно слышал, но не мог ответить – не шевелился язык, не размыкались челюсти. Ему было известно, что в совокупности со всеми имеющимися симптомами этот обморок был последней точкой. Ему срочно требовался онколог.