Физалис

Был ли другой выход? Кей думал об этом постоянно. В тридцать два года ему казалось, что жизнь уже успела закончиться – только когда это вообще люди в таком возрасте считали себя стариками? Он оживал только рядом с Реном, и от этого чувствовал себя виноватым. Дайго и Шин росли здоровыми и веселыми мальчиками, и каждый раз, глядя на них, Кей приходил к мысли, что не мог их оставить. Дело было даже не в Аске, к которой он за годы совместной жизни проникся уважением, дело было в детях. Что будет с ними, если родители разведутся? Как к ним станут относиться в школе, не придется ли им сносить косые взгляды, отвечать на неудобные вопросы? Видимых причин для развода нет, оба родителя в порядке, никто не замечен ни в каких скандалах. Люди не поймут. А от людей, к сожалению, зависит так много – почти все, когда ты маленький. Они только что пошли в школу, им учиться двенадцать лет, а потом еще университет. Это в сумме со школьными годами как минимум шестнадцать лет, но с учетом непредвиденных обстоятельств или желания пойти в магистратуру… все восемнадцать или даже двадцать. Когда они станут достаточно взрослыми, чтобы справиться с известиями о разводе, ему будет пятьдесят. А Рен? Как же его жизнь? Они зависли в этом сложном положении, когда оба страшно хотели друг друга, но ни один не мог никуда двинуться. Кей страшно устал от этого, и ему хотелось побыть эгоистом, сорвать с себя все обязательства и сказать, что он отказывается от ожидания и приличий, но только одного взгляда на детей было достаточно. Иногда, совсем редко, приходила страшная мысль. Рен сам виноват, потому что не соглашается на отношения втайне. Почему нет? Что тут такого? Чем пропускать годы жизни мимо, можно же выделить немного сил на осторожность и пойти уже на то, от чего отказывался столько лет. Но… Нужно было что-то делать. В их последнюю встречу Рен сказал, что видел разных пациентов, и из его слов Кей кое-что понял. Рен не пойдет на компромисс и не согласится быть любовником. Этот парень может во многом себя обманывать, жертвовать драгоценным временем своей жизни и оставаться в одиночестве, но он никогда не станет обезболивающим. – Знаешь, Кей-кун, – сказал тогда Рен. – Я ведь видел разных пациентов. И я понял, что если бы им не давали обезболивающего, то они начинали бы лечиться раньше. Ты понимаешь, о чем я? У них начинает что-то болеть, но они принимают таблетку, и все – создается впечатление, что больше ничего не надо. И лечиться не идут. Они считают, что все в порядке, раз больше не болит. Проходит пара лет, и они возвращаются, но лечить уже поздно. Приходится что-то удалять или вовсе – отправлять в паллиатив. Прощаться с ними, говорить эти страшные слова… «Мы испробовали все методы, для вашего случая больше нет рабочих вариантов». Если бы им не продавали обезболивающее, то они бы относились к своей ситуации серьезнее. В нашей с тобой проблеме статус любовников станет обезболивающим. Мы начнем спать друг с другом, встречаться под покровом ночи, и нам покажется, что мы вполне можем быть счастливы и так. Я перестану ждать, ты перестанешь ждать. Ты решишь, что раз уж все прекрасно, можно и не разводиться. Я решу, что вполне могу обходиться этими встречами и быть вором. Но я не хочу так унижаться. Я хочу, чтобы все было открыто, хочу, чтобы ты был весь мой, а не чей-то еще. Если ты не готов дать мне это, то никогда больше не говори «люблю». А ведь Кей знал, что полюбил жестокого человека. Он знал это еще в десять лет, когда Рен вот так без сомнений заявил, что никогда не родит ему детей. Именно таким Кей его и любил, и возможно, полюбил бы даже еще более жестоким, но сейчас это качество характера делало разговоры с Реном просто невыносимыми. Иногда Кей начинал его бояться. По ночам, когда он поднимался с постели, оставляя спавшую Аску отдыхать, он подходил к зеркалу и смотрел на себя, испытывая смесь самых странных чувств. Мог же он отказаться от секса сейчас, когда у них уже родились дети? Теоретически. Но он не делал этого, потому что это было слишком сложно – от Аски приятно пахло, особенно когда у нее начиналась течка. К тому же, они продолжали спать в одной постели, так что даже без течек и гонов все равно занимались сексом, и он не мог представить что-то иное. Но Рен как-то мог жить без секса десять лет. Может быть, ему было легче держаться, потому что все это время он проводил в одиночестве, но Кей пытался представить себя на его месте, и это вело его к другим выводам – Рен просто был таким человеком. Потому Рен и был жесток – потому что он мог такое, чего не могли другие. И он будто бы говорил им своей жизнью: «Если я могу, то почему вы говорите, что не можете? Вы, наверное, даже не пытались». Как-то раз Энджи сказал, что Рен произнес слова, перевернувшие его жизнь. «Нет ничего невозможного». Интересно, когда и при каких обстоятельствах Рен сказал ему это? От одной мысли поднималась ревность, потому что Кей не мог проникнуть в тайну отношений этих двух людей, и они продолжали его преследовать. Это было страшно, в этом не было ни капли приятного или волнительного. У Рена была своя часть жизни, в которую он никого не впускал. Где-то он прятал своего приемного ребенка, и это тоже было подозрительно, но самое главное – Кей не мог его обвинить, не мог ничего от него требовать. Потому что здесь опять работала та же логика – Рен ведь мог жить, ничего не требуя и не задавая вопросов. Значит, и Кей должен был смочь. Сила и непреклонность Рена лежали где-то за гранью понимания Кея, потому что они регулярно обедали вместе в течение последних трех лет – они встречались в ресторанах примерно три или четыре раза в неделю, но ни разу Рен не спросил, когда Кей планировал развестись и вообще хотел ли он это сделать. Рен ни разу не напомнил Кею о том, что носил его метку, ни разу вообще не привел к слову их обещание. Все разговоры поднимал Кей, потому что иногда – и это было самым глупым – он чувствовал себя тем, кто находился в более уязвимой позиции. Потому что он был связан браком, а Рен все равно оставался свободным, и единственные узы, которые его ограничивали, были наложены им же самим. Что произойдет, если Рен от них откажется? Впрочем, рассуждать о странностях Рена было бы легко, если бы он сам был нормальным человеком, но Кей был очень жадным, и сам это понимал. Что скрывать – иногда он представлял жизнь, в которой он продолжил бы свой брак, не задумываясь о разводе и не страдая от неопределенности. Такие картинки казались ему привлекательными не дольше тридцати секунд, потому что в памяти всегда всплывала метка Рена. Эта чертова метка, которая держала их двоих – и с этой стороны уже сам Кей связывал себя, а не Рен. Куда Рен мог от этой метки деться? Это Рен не мог заниматься сексом с альфами, потому что его бы просто стошнило от чужого запаха. У Кея все было чисто, но он просто не мог перестать думать о метке – о том, что присвоил когда-то этого человека, этого красивого бету со стальным характером. Конечно, иногда, впадая почти в сумасшествие от своих несбывшихся желаний, Кей представлял, как хватал Рена и утаскивал куда-нибудь подальше – он ведь уже делал это еще до своей свадьбы с Аской. Тогда Рен еще позволял ему делать разные вещи в машине, трогать, целовать, пусть и недолго. Это теперь он отгородился и шел только на встречи в ресторанах, где их все могли видеть. Тогда он разрешал целовать шею и плечи, облизывать метку, трогать все – абсолютно все, к чему Кей хотел протянуть свои руки. Это было вечность назад, но иногда воспоминания оживали так ярко, что казалось, будто это было сегодня утром. И тогда Кей срывался в своих мыслях и представлял, как было бы здорово просто сломать это немое сопротивление, хотя бы физически подчинив Рена себе. Он бы смог это сделать, у него было больше сил, больше денег, больше возможностей. Он мог бы вообще похитить Рена и держать его где-нибудь целый месяц, вытворяя с ним, что душе угодно. Это были просто мысли, и Кей их не стыдился, поскольку знал точно, что у каждого человека возникают разные желания – такие, о которых он никогда и никому не расскажет. У него они тоже были, и все они были связаны с Реном. Но стоило только дать себе немного свободы хотя бы мысленно, как тут же наваливалась холодная действительность. Рен не был его, и даже если бы Кей получил его тело, самое главное осталось бы закрытым и уже никогда не открылось бы ему. Тупиковая была у них ситуация, иначе и не сказать. Выход если и был, то им он не подходил. Выход? Отпустить Рена. Сказать ему, чтобы перестал ждать, чтобы начал жить… Но будет ли это правильно? Это все равно, что выбросить на помойку двенадцать лет жизни Рена – те двенадцать лет, что он отдал терпеливому и молчаливому ожиданию. Дать ему свободу – просто сказать, что все было напрасно. Но что если придется ждать еще столько же или даже больше? Зачем тратить еще годы жизни – не бесконечной жизни – на то, чтобы доказать себе, что ты не ошибся? Все равно, что купить аварийный дом, а потом, просто из желания доказать, что не ошибся, вложить в него в десять раз больше денег, потратив их на ремонт и почти отстроив заново. Просто из упрямства. И потом… Рен ждал его, оставаясь одиноким. Он хотел Кея. И Кей хотел его, хотел безумно, так что в мыслях шел на самые страшные преступления. Зачем отказываться от того, что желанно для них обоих? Мысли никуда не вели, и оставалось оценивать реальность, в которой его дети носились по дому с линованными листами для каллиграфии, показывали ему свои рисунки и поделки из пластилина. Они верили, что у них есть семья, они не сомневались в своих родителях, потому что в их доме никогда не было пьяных скандалов, сцен ревности и побоев. Имел ли он право отнять у них этот дом прямо сейчас? С одной стороны была семья, а с другой – Рен. – Мне тридцать два, а я выпрашиваю у тебя поцелуй, – шептал Кей, когда они ехали в лифте. – И ничего не получаешь, – устало сказал Рен. В последнее время он выглядел неважно. Он и раньше бывал усталым, но Кей списывал все это на его работу, отнимавшую все силы. Теперь вид Рена был совсем жутким. Он как будто просвечивал, да и двигался как-то медленно – это было заметно даже за обедом, когда он брал палочками еду или подносил стакан к губам. – А мне тридцать, и на следующей неделе мне удалят селезенку, – тихо сказал Рен. – Ты придешь навестить меня перед операцией? Я лягу в больницу за день до нее, и буду рад видеть тебя. Тысячи людей проходят через это каждый день, и я знаю, что подавляющее большинство выживает, но я все равно боюсь. Остальное я расскажу тебе, когда проснусь. Сейчас ничего не хочу объяснять. – В какой день? – спросил Кей, чувствуя себя так, словно лифт сорвался с тросов и полетел в пропасть. – В пятницу, – ответил Рен. Кей был в таком шоке, что даже не вспомнил о важном обстоятельстве – в четверг у отца Аски, жившего в ста пятидесяти километрах от Токио, был день рождения. Они всегда проводили этот день в доме ее детства, оставались на ночь и только после обеда отправлялись в путь. Обычно это было так. * – Лимфома Ходжкина. Вторая стадия. «А меня зовут Такахаши Рен. Тридцать лет. Приятно познакомиться». Место, в котором брали пункцию из узла, еще побаливало, так что двигаться было неудобно. Один большой узел был за грудиной, да и там вообще происходило все самое интересное. Лимфоузлы увеличивались постепенно, сдавливая органы, вызывая одышку и тошноту. Не было никакого зуда, не было никакой температуры. Правда, после пункции немного опух язык, но это было уже не так важно. За две недели с Реном сделали все, что было можно. Первый визит к онкологу не вызвал никаких серьезных подозрений – обычная пальпация, изучение анализов, осмотр всех родинок. Немного посомневавшись, доктор решил перестраховаться и отправил его на компьютерную томографию. Там и были обнаружены все эти опухоли – их было три в лимфатической системе и еще одна в селезенке. Самая крупная как раз находилась там. Все три «свободные» опухоли находились рядом с селезеночной артерией, так что об удалении речь пока не заходила. Две из них были сравнительно маленькими, так что Рену рекомендовали воздержаться от поспешных выводов и довериться химиотерапии. Вот с опухолью в селезенке было сложнее – она была большой и не давала желудку нормально работать, да и сердцу из-за нее приходилось биться в тесноте. Томография – практически диагноз. Однако нужно было все равно все уточнить и проверить, так что пришлось отправиться на биопсию. Впрочем, после ступора, в который он впал в кабинете при разборе снимков томографа, Рен уже мало на что реагировал. Тем вечером он вернулся домой на такси – не рискнул сесть за руль. Он не плакал и не бился в истерике – все это происходило в его голове, внешне никак не проявляясь. Тем вечером он не стал принимать душ и ужинать, а просто лег в кровать и уснул – даже разделся только после того, как проснулся посреди ночи. Расслабляя галстук и глядя в окно на мигавшие огни Токио, он вдруг подумал, что был похож на человека, которому предложили передвинуть десять тонн с точки абсолютного покоя. – Я попробую, но не обещаю, что получится, – сказал он тогда вполголоса. Сказал просто сам себе. Еще тогда он решил, что не расскажет об этом Энджи, Рану и родителям. Пока не пройдет все самое сложное, лучше их не тревожить. Лучше сообщить, только если удастся победить или… или если придется огласить завещание. Биопсия с ее неудобными и, по правде говоря, очень болезненными пункциями, уже его не удивила. Правда, ему не нравилось, что после схода действия обезболивающего остались ноющие ощущения, его раздражала необходимость лежать только на правом боку, и ему очень не хотелось пропускать рабочие дни, но сделать с этим он ничего не мог. К тому же, биопсия только подтвердила то, что он и так уже знал после томографии. С каждым днем накатывало чувство какого-то опустошения, и Рен ловил себя на том, что просто смотрел в стену или в окно, ничего не делая и ни о чем не думая. С ним такого вообще никогда не случалось, а тут в голове звенела тишина, будто из нее вынули мозг. Неприятное состояние. Конечно, у него не было никаких сомнений насчет лечения – он собирался получить весь курс химиотерапии, и даже не один, если это понадобится. От операции он также не отказывался, но теперь горизонты его планирования резко сократились и ограничились, и он не знал, как с этим можно было жить. Если раньше он мог смотреть вперед и видеть долгую дорогу в несколько лет, то теперь этот путь как будто обрубался через пару дней. Как будто он попал в туман и видел не дальше своего носа. И как жить в такой неопределенности? Не на что надеяться, а терять есть что – много чего. Правда, чем глубже он погружался во все эти осмотры и медицинские процедуры, чем чаще беседовал с докторами, тем яснее понимал, что все происходящее с ним – правда. И это осознание по каким-то странным причинам позволило ему двинуться дальше. Дня через три после получения плана лечения Рен посмотрел на себя в зеркало и смог улыбнуться. Он подумал, что в нынешней ситуации имелись и преимущества. Например, теперь он точно знал, что происходило, а это позволяло начать бороться. Да и вторая стадия – не третья. И без селезенки люди живут, не умирают. Ему тридцать лет – это еще нормально, при лимфоме Ходжкина это не критический возраст. И лимфомы прекрасно лечатся, особенно ходжкинские. Постепенно возвращаясь к жизни, Рен начал с удивлением понимать, что два или три дня был мертв, хотя ему казалось, что он встретил свой диагноз со спокойствием. Да нет же, какое тут спокойствие, если он морально умер в ту минуту, когда врач сообщил ему об опухолях? Тут самообладанием и не пахнет. Он три дня валялся в пучине своих мыслей, жалея себя и наполняя голову дерьмом вроде пессимизма. Сейчас, понемногу восстанавливаясь, Рен понял, что его сил было не так уж и много, и на общение уходила большая их часть. Поэтому он сказал Энджи, что будет звонить не каждый вечер – объяснил, что много работы, и просто не успевает. Это было ложью лишь отчасти, потому что на самом деле работы было столько же, сколько обычно – просто сил теперь на нее оставалось меньше, и приходилось тратить больше времени. И вот сейчас, когда была назначена дата операции, Рен решил, что мог бы открыться в такой сложный для себя момент только одному человеку. Только его он хотел бы видеть перед тем, как отправится на операционный стол, потому что он не боялся причинить Кею боль или испугать его. Он мог доверить эту свою болезнь только Кею, потому что просто не мог пройти через все это один, хотя и собирался справиться изначально только своими силами. Ему было известно, что Кей был нужен своим детям и своей жене, он все прекрасно понимал, но ведь хоть небольшой кусочек себя – мог же Кей отдать ему это. Один раз. Только один раз, пожалуйста. «После получения метки я больше ничего не просил у тебя. Сейчас, только один раз, прошу, побудь рядом. Потому что мне страшно, и я не хочу идти туда без тебя». Рен ждал его два дня. Утром, отправляясь в больницу, и днем, знакомясь с другими пациентами на своем этаже, и вечером, готовясь ко сну и читая книгу – он ждал хоть чего-то. В глубине души он надеялся, что Кей навестит его до операции, а не в тот самый день – не хотелось бы встречаться с ним с колотящимся сердцем и холодными руками, крепиться и изображать из себя сильного. Хотелось увидеть его, пока все было еще относительно спокойно. В палате, где его уложили, было просторно и одиноко – Рен оплатил для себя индивидуальное помещение, чтобы не приходилось отвечать на вопросы или беседовать с другими пациентами. Но ночью, когда он лежал без сна и смотрел в потолок, ему вдруг захотелось послушать хоть чье-то дыхание, ощутить присутствие хотя бы одной живой души. Это желание возникло неожиданно, но набросилось на него острыми когтями, раздирая душу, и вынуждая усесться на постели. Он едва сдержался и не выбежал из палаты, чтобы увидеть хотя бы дежурную медсестру или кого-нибудь из персонала. Может быть, если бы Кей проявился хоть как-то в течение дня, этого бы не произошло. Да, от удаления селезенки он не умрет – прогнозы были положительными, ему давали максимальный процент выживания с учетом особенностей операции и возраста, но ему все равно хотелось увидеть Кея или услышать хоть слово от него. Здесь, оказавшись наедине с собой, Рен вдруг понял, что был испорченным избалованным ребенком, который требовал внимания в ситуации, когда другие могли бы запастись терпением. Кей не пришел. Ни утром, ни перед операцией. Рен ждал его и до последнего надеялся, он никак не мог поверить, что останется в одиночестве и так ничего и не услышит от Кея. Он не умрет от удаления селезенки. Мало кто может умереть от этого, особенно в тридцать лет. Но почему ему так страшно?