Физалис

Пробуждение после операции не принесло никакого облегчения – было больно, и Рен не мог даже вздохнуть, потому что растягивался шов, который, казалось, даже потрескивал. Он проснулся в реанимации один раз, но потом быстро заснул, и после этого открыл глаза уже в обычной палате. Как только он подал первые признаки активности, прибежала медсестра, которая, приветливо улыбаясь, сообщила ему, что операция прошла успешно. – Доктор сказал, что оснований для беспокойства нет, – сказала она. – С вами все в порядке, Такахаши-сан. В порядке? Рен мог с ней поспорить. Конечно, он думал, что ему будет больно, он прекрасно знал, что анестезия не будет действовать вечно, но пока ничего не было разрезано, ему было сложно даже представить, насколько отвратительными будут ощущения. Казалось, что живот болел постоянно, даже дышать было неудобно, да и тошнота подкатывала, причем это были совсем не те регулярные ощущения, которые возникали из-за давления опухолей – это была настоящая острая тошнота, но она ни к чему не приводила из-за голодания, которое он соблюдал за сутки до операции. Через час Рен попробовал перевернуться, но ничего не получилось. Лежать не хотелось – в голову лезли разные мысли. Он попросил никого к нему не пускать, и поскольку клиника была частной, его желания уважали. Ему не хотелось знать, приходил ли Кей, пытался ли он с ним как-то связаться сейчас. Это уже не имело значения. К обеду зашел доктор, который был в прекрасном настроении. – Мы сомневались по поводу лапароскопии, и, в конце концов, остановились на удалении открытым способом, – напомнил Хироши-сенсей. Вообще-то Рен и без того все помнил и понимал. Лапароскопия в его случае была бы предпочтительнее, потому что с такой операцией не режут тело, а проделывают в нем маленькие дырочки, через которые и работает хирург. Достоинства лапароскопии были ясны – ему предстоял долгий курс химиотерапии, и если бы опухоли оказались нечувствительными, врачам пришлось бы рисковать и удалять узлы, а с учетом их расположения это было опасно. Повторная открытая операция – сплошные мучения. Лапароскопия позволила бы этого избежать, но сейчас были и другие факторы. Во-первых – опухоль. Селезенка из-за нее была увеличена, да и связь между опухолью и другими узлами была довольно тесной. Действовать следовало осторожно, чтобы ничего не разворотить и не потревожить. Поэтому, обсуждая с доктором перспективы, Рен сам выбрал открытую операцию. – И это было правильным решением, Такахаши-сенсей, – улыбнулся доктор, перелистывая его карту и останавливаясь на последней странице. – Я имел возможность увидеть и сфотографировать ваши опухоли, понимаете? Желаете взглянуть? – Желаю, – кивнул Рен, тоже улыбаясь. Хироши-сенсей был альфой лет пятидесяти, достаточно энергичным, чтобы проводить сложные операции и достаточно опытным, чтобы избегать самых страшных ошибок. Рену с ним очень повезло. – Эти малышки и вправду очень неудобно расположены. Тут рядом селезеночная артерия, так что я не решился что-либо удалять прямо сейчас, когда в этом нет жесткой необходимости. Но зато они рядом, и распространения пока что нет. Это хорошие новости, Такахаши-сенсей! Я говорю так, потому что при лучевой терапии, если ее, конечно, назначат, вам не придется мучиться с перенастраиванием аппарата – опухоли сгруппированы. А еще вам будет легче есть и дышать, потому что самую крупную шишку мы убрали. Вместе с селезенкой. Там теперь столько места освободилось, можно джигу танцевать, наверное. – Мне назначили химиотерапию, – сказал Рен. – Лучевую пока что не пробуем. – А, ну да… лучевую обычно выбирают омеги. Чтобы снизить химическую нагрузку и метку сохранить. – Так это правда? От химиотерапии метки пропадают? – спросил Рен, заинтересовавшись разговором. Хироши-сенсей кивнул и закрыл его карту. – Только при очень сильных препаратах и при длительной терапии, – сказал он. – И не всегда. Просто есть риск. Это не правило, просто вероятность. Метка может пропасть, а может и не пропасть. Шрам останется в любом случае, но его можно удалить косметической операцией. А так – токсины, которые вводятся с химиотерапией, убивают все живое, и некоторые процессы в организме начинают протекать с задержками и перебоями. Гормональное подавление, которое приживается при принятии метки, может и вовсе исчезнуть. – Сенсей, давайте будем честными, вы ведь видели у меня метку, – теперь уже спокойнее и свободнее улыбаясь, сказал Рен. – Есть шанс, что она пропадет? – Небольшой. Хотя, насколько я понял, препараты у вас не очень сильные, так что я бы на вашем месте не боялся. Или не надеялся. И все-таки, несмотря на все раздражение, с которым Рену приходилось бороться, визит доктора его приободрил. Он знал, что все только начиналось, и курсы химиотерапии с этими долгими капельницами и приступами тошноты, выпадением волос и температурой его еще ожидали. Однако сейчас, когда одна из четырех опухолей была удалена, он чувствовал себя лучше. После обеда он поднялся с постели – ему помог медбрат, только что заступивший на смену. Рен хотел пройтись, и медбрат, поддерживая его под локоть, медленно провел его по коридору. Шов, который с трудом успокоился, опять начал трещать, но Рен просто хотел доказать себе, что мог ходить. Если ты ходишь, с тобой все в порядке. Главное, встать на ноги. Хироши-сенсей, который направлялся к нему с отпечатанными фотографиями опухолей, остановился и даже поаплодировал, заставив нескольких уборщиц в конце коридора замереть, а потом тихонько захихикать. – Такахаши-сенсей, в вас присутствует дух настоящего воина, – улыбаясь во все лицо, похвалил его Хироши-сенсей. – Чем раньше пациент поднялся после операции, тем быстрее он пойдет на поправку, я знаю это из многолетней практики. Рен посмотрел снимки прямо в коридоре, попросил себе копии, а потом вернулся в палату, где его ждал слабый куриный бульон без соли. Его продержали в больнице до конца следующей недели, а потом отпустили. Все это время он звонил родителям и на Тайвань из палаты, в которую потом занесли телефон. Во двор больницы он не выходил, и запрет на посещения не снял. Отключенный пейджер лежал в камере хранения с наручными часами и бумажником. Рен подумывал о покупке сотового телефона, но ему не хотелось носить с собой этот кирпич, который не лез ни в один карман, да и вообще походил на радио из-за антенны. С пейджером было удобнее, его можно было повесить на пояс и носить с собой когда и куда угодно. Именно на пейджер он отправил Кею сообщение, когда его выписали из больницы. Он назначил встречу через два дня и решил не дожидаться ответа. Кей позвонил к нему на работу, и Рен, не ответив ни на один вопрос, уточнил, смогут ли они встретиться. Он впервые бронировал для них столик в закрытой кабинке – до этого они обедали в общих залах. Вряд ли у него хватило бы сил встретиться с Кеем на глазах у других людей, поэтому на сей раз… После запрета на посещения и холодной телефонной беседы Кей должен был ожидать этого. Но он почему-то не ожидал. Странно, что Рен не сделал этого раньше, и теперь, решившись, он думал, что должен был пойти на этот шаг еще в двадцать пять, а не держать их обоих на привязи своей собачьей верностью. – Добрый вечер, – поклонился он, когда Кей зашел в кабинку. Рен приехал пораньше, потому что сейчас все равно не мог работать подолгу. – Здравствуй, – ответил Кей, глядя на него широко распахнутыми глазами. – Прости меня, Рен. Прошу, прости меня. Я не… – Все в порядке. Я был обижен и разозлен, но теперь я хочу сделать нечто правильное не из-за этих чувств. У нас сегодня кимпира. Кей бросил взгляд на стол и задержался на блюде с кимпирой. Он уселся со своей стороны, не сводя глаз с тонко нарезанных и поджаренных овощей, лежавших аккуратной горкой. – После операции разве можно жареное? – осторожно спросил он, расстегивая пиджак. – Это наша тысяча иголок, – улыбаясь, ответил Рен. – Но из-за операции я съем всего парочку. Остальное оставляю тебе. Не потому, что хочу, чтобы ты наелся игл – просто я не могу сейчас это съесть. Да и нарезанные соломкой овощи – такие себе иголки, если честно. Повисла долгая тишина, в которой Рену показалось, что он даже слышал тиканье собственных наручных часов. – Тысячу иголок проглочу… если забуду наше обещание, – проговорил Кей, глядя в тарелку, а потом поднимая взгляд. В его глазах стояли непролитые слезы, и Рену было больно их видеть. – Я больше не жду тебя, Кей, – сказал Рен, взяв палочками соломинку из моркови. Он аккуратно прожевал ее, с трудом проглотив. – Даже если я буду одинок и впредь, я больше не жду тебя. Ты мне ничего не должен. Клятва на мизинчиках аннулирована прямо сейчас. Спасибо, что виделся со мной эти три года. Спасибо за метку, за прекрасный день в отеле на Окинаве, за каждый обед, который мы провели вместе в течение последних лет. Больше я не буду с тобой встречаться за обедом. Живи, как тебе хочется. Кей молчал, и его лицо было таким, словно сейчас Рен разрезал его живьем. – Ты понимаешь меня, – добавил Рен. – Я ни в чем тебя не виню. Просто я понял, что… так будет всегда. Не хочу знать, что случилось с тобой в тот день, почему ты не позвонил и не пришел. Я не умер, все в порядке, ничего необратимого не произошло. Ты не должен чувствовать себя виноватым. Было очень тяжело держать все это дерьмо при себе, потому что Рен все-таки кривил душой – он до сих пор был обижен, ему все еще было больно. В памяти всплывали разные моменты, которые кричали ему, что нужно прекратить. «Я пока не могу приехать на открытие стационара. Столько дел навалилось, я просто не в состоянии». «Днем встретиться не получится. Родители Аски решили готовиться к празднику с вечера, поэтому мы останемся у них на два дня». «Я еще не открывал твой подарок. Мне пришлось спрятать его от детей, так что…» Сколько можно унижаться? Семья всегда будет для Кея на первом месте, и так правильно. В его бумажнике всегда будет фотография с Аской и детьми, в его записной книжке всегда будут поездки к родителям жены, ее выставки, ее планы. И ничего связанного с Реном там не будет. Пора положить этому конец. – Ты ведь тоже не показал мне своего сына. Ты скрываешь, что у вас с Энджи, и зачем ты летаешь к нему каждый месяц, – сдавленным и даже немного хриплым голосом начал Кей. – Я тоже живу с этим десять лет. С твоими тайнами, которые ты никогда мне не раскрываешь. Что такого происходило с Энджи, что ты жил с ним несколько месяцев, когда учился в университете? Ты никогда не отвечал на мои вопросы. Рену не хотелось защищаться. Он был готов к этому, потому что Кей говорил правду. – Так и есть, – склоняя голову, признал Рен. – Так все и было. За это я прошу прощения. Потому я и хочу для нас обоих свободы. – Я даже не знаю, что вы с Энджи делаете на Тайване, – прошептал Кей. – И если вы там занимаетесь сексом, я даже проверить этого не могу. – Если. Если занимаемся, – вздохнул Рен. – У меня насчет тебя даже никаких «если» нет. Ты женат, от тебя ждали детей. Но сколько лет прошло? Поклянешься, что не спал с женой после рождения Дайго и Шина? Давай просто перестанем обманывать себя. – Мы ждали двенадцать лет. И метка… ты ведь все равно не будешь никогда свободен до конца. Найдешь себе омегу или бету, чтобы… – Я еще не знаю. Мне для начала нужно просто выжить, – прервал его Рен. Его терпение заканчивалось довольно быстро. – Пожалуйста, съешь хоть что-нибудь из этой тарелки, иначе я засыплю тебе все это за шиворот. Положи уже конец нашей клятве. Может быть, Кей решил, что Рен слишком уж все драматизировал. Дело в том, что Рен решил не говорить ему о лимфоме. Но ведь Кей даже не спросил, зачем вообще удалили селезенку. Он что – решил, что этот орган начал Рену просто мешать? – Всего раз, – сказал Кей, отодвигая от себя тарелку с кимпирой. – Это было только раз. И ты не можешь этого простить. О, так он не замечал… А вот Рен замечал все, как дурак. Помнил каждый момент, когда его отодвигали к стене, чтобы дать дорогу Аске и детям. Стоило забыть, конечно. Но Артур Шопенгауэр, которого он читал перед операцией, утверждал, что забыть нанесенную обиду – выбросить в окно драгоценный опыт. Если забудешь, позволишь этому же человеку вновь обидеть тебя, а потом еще и еще раз. Память нужна. Между злопамятством и памятью, конечно, есть разница, но об этом Рен решил подумать уже после химиотерапии, когда появятся силы. – Я тоже думал так, – сказал он, разрешая себе побыть слабым и злобным. – Я думал: «Только один раз. Один раз, когда мне так страшно». Ты не дал мне этого раза. И я тебе его не дам. У Кея дети, семья, обязательства. Жестоко поступать с ним так, но у Рена уже не оставалось сил на сочувствие. Кей мог бы сказать, что Рен вел себя как свинья, потому что не понимал ответственности, которую несут родители, но эти слова не значили бы ровным счетом ничего. Потому что Рен все понимал – пусть Ран и не был его кровью и плотью, но этот чудесный мальчик был его сыном. Он прекрасно знал, как сложно бывает что-то объяснять ребенку и как страшно испортить даже один день его жизни. Он не требовал от Кея никаких решений – он только хотел, чтобы Кей побыл с ним рядом в тот день. Хотя бы минуту. Этого ему бы хватило.