Физалис

Теперь ему было не просто плохо – он почти умирал, причем не от лимфомы. Мысли о Кее одолевали его изо дня в день, и Рен старался как-то отгораживаться от них работой, на которую так и не перестал ходить, хотя теперь проводил в клинике по половине дня, а не сидел там до вечера. Дела помогали, но ненадолго, потому что ежесекундно в его голове всплывали мысли о Кее. Нет, он не жалел, что разорвал клятву и поставил точку, он понимал, что поступил правильно, просто это был один из тех случаев, когда верное решение приносило не облегчение, а боль. Облегчение должно было прийти позднее. Правда, иногда, когда он просыпался посреди ночи или останавливался днем во время работы, сожаления успевали проскользнуть в его голову, убивая все живое. Он начинал винить себя за чрезмерную требовательность. А что если… он не должен был ждать от Кея присутствия или звонка? Что если он был неправ? К счастью, такие моменты слабости длились всего по несколько секунд, и каждый раз прерывались, когда начинало ныть место шва. Теперь у него много чего болело, и ощущения от шва были не самыми яркими, но именно они привязывали его к тому дню, когда он сидел и ждал звонка или визита, чувствуя себя жалким идиотом. У Кея были другие дела. Когда человек говорит, что у него другие дела, это значит, что есть что-то важнее тебя. В жизни Кея было слишком много всего, что оставалось более важным, чем Рен. И к чему тогда связывать себя этими обязательствами? В жизни Рена тоже были Ран и Энджи, и он действительно держал их от Кея подальше, но они не связывали его настолько сильно, и Рен мог с чистой совестью говорить о своей любви. Он никого не обманывал. И если бы Кею понадобилась его помощь, он мог бы отдать предпочтение другим интересам, только если бы эти интересы были равноценны проблеме Кея. Например, если бы Ран и Кей оперировались в один день, Рен, конечно, поехал бы к Рану. Так что… может быть, он действительно был неправ? Сам ведь тоже не был идеально преданным человеком в отношении Кея. Нет, нет. Он поступил так, как должен был. Технически Рен все понимал – теперь он стал свободнее, мог многое себе позволить, но по-настоящему радоваться не получалось совершенно. Было больно, причем чувства были такими разнообразными, что в них даже не хотелось разбираться. Тут были и угрызения совести, и обида, и злость на себя, и стыд за слабость, и отчаянное, просто беспощадное желание позвонить Кею. Хоть как-то связаться с ним, узнать, как он. А еще было желание прикоснуться к жизни Кея, как-то дать о себе знать. Но здесь в дело вступала уже гордость, и Рен не мог себе этого разрешить. За это он начал бы ненавидеть себя еще сильнее. Мысли изводили его так сильно, что он даже ждал сеансов химиотерапии, хотя вообще нормальные люди почти со слезами приезжали в онкологический центр. Он видел таких пациентов не раз – они шли в процедурные кабинеты как на эшафот. Ему, конечно, тоже было очень неприятно получать эти капельницы, но зато ощущения от них затмевали почти все, и мысли на некоторое время вышибало из головы. Капельницы теперь были его реальностью. Вначале получил три капельницы за десять дней, и поначалу вообще не чувствовал никакого дискомфорта – даже без проблем продолжал ходить на работу. После первой капельницы его только слегка покачивало, но поскольку он ожидал большего, то почти не обратил внимания на слабость. Вторая капельница усвоилась вообще легко, а третья вызвала легкий жар, да и то он проявился только на следующий день после получения лекарства. После четвертой капельницы ему пришлось приложить немного усилий, чтобы подняться с кушетки, и потом он попросил, чтобы его перевели в кабинет с креслами – с них вставать было легче. Токсины накапливались, и двигаться становилось все сложнее. Подступала слабость – та самая, о которой он слышал так много раз. И вот, на пятый раз, оказавшись в кабинете с креслами, он встретил старого знакомого. С момента расставания с Кеем прошло чуть больше двух месяцев, и Рен даже не представлял, как он выглядел сейчас – он травил и душу, и тело, и теперь, наверное, больше походил на привидение. Однако встреча с Харуто-сенпаем стала для него огромной неожиданностью. Они не виделись с момента, когда Харуто и Харунобу покинули школьные стены. Точнее, они могли видеть друг друга издалека, но почти не пересекались, и Рен мог только радоваться за них на расстоянии. До него доходили новости – Харуто родил девочку-бету, потом они открыли свою собственную компанию по производству канцелярских товаров. Прошло уже много лет, у него все должно было быть хорошо… Да нет, почему это «должно»? Никто здесь никому ничего не должен. – Добрый день, – кланяясь, поздоровался Рен. – Харуто-сенпай, не могу сказать, что рад вас здесь видеть, но если просто видеть – да, я очень рад встретиться. Вот бы только не здесь нам с вами заговорить. Харуто-сенпай, который уже был с капельницей, улыбнулся и слегка поклонился, не поднимаясь с кресла. – Совсем не ожидал тебя здесь увидеть, Рен-кун, – ответил он. – Можешь больше не называть меня сенпаем, мы ведь уже давно не в школе. – Мне все же удобнее называть вас так, – улыбнулся Рен, усаживаясь в кресло и закатывая рукав. – Обменяемся диагнозами? – предложил Харуто-сенпай. – Знаю, это не принято, но мы ведь не совсем чужие друг другу. – Конечно. Лимфома Ходжкина, вторая стадия. Это пятая капельница. – Саркома тела матки, первая стадия. Я здесь уже в седьмой раз, и это мой второй курс. – Ох… диагноз редкий, – позволил себе прокомментировать ситуацию Рен. Медсестра вправила иглу и закрепила ее пластырями, а затем придвинула штатив поближе. Наверное, она уже не в первый раз слышала подобное. – Да, гинеколог сказал то же самое. Сложно сказать, доволен ли я тем, что оказался избранным, – улыбнулся Харуто-сенпай. Этот человек был действительно красивым. Не таким, как Энджи – у Энджи была неоспоримая, идеальная, привлекающая внимание красота. Харуто-сенпай был красив по-скромному, ненавязчиво, но в то же время настолько сильно, что этому невозможно было сопротивляться. По отдельности все части его лица были такими же, как у большинства других людей, но вместе они создавали нечто невероятное – очаровательное и в то же время печальное. В нем как будто не было чего-то примечательного, и все же от него было сложно отвести взгляд. Возможно, дело было и в его характере – теплом, добром и мягком. Все это дополнялось приятными манерами, тихим голосом и отчетливой речью. Неудивительно, что Харунобу-сенпай был так в него влюблен. – У тебя уже были операции? – спросил Харуто-сенпай. – Мне бы не хотелось, чтобы даже небольшая часть такого хорошего человека пропала. – Да. Удалили селезенку. Благодарю за добрые слова. – Вот как… все-таки удалили. У меня тоже. В общем… интересно, могу ли я считаться омегой теперь? Без матки и яичников. Не будет течек, не будет детей и беременностей. Зато, если выживу, могу больше не предохраняться… Харуто-сенпай опустил взгляд, и его губы дрогнули, но он быстро поджал их, чтобы не расплакаться. – Вы всегда будете омегой, – сказал Рен. – Вы дали жизнь человеку. – Да, наша Марин… ей десять лет. Как хорошо, что она есть у нас. Я слышал, у тебя есть приемный сын? – Да. Ему исполнилось одиннадцать на прошлой неделе. – Одиннадцать… вот это да. Ты меня опередил? – Нет, это приемный сын. Об этом тоже много говорили. – Ну, я не очень верю сплетням. Мы с Харунобу-саном живем в своем собственном мирке, куда проникает только то, чего мы хотим. Разумеется, когда это возможно. Если бы мы могли выкинуть из нашей жизни рак, мы бы это сделали. Поэтому я просто слышал, что у тебя появился ребенок. Без подробностей. – Сейчас я из первых рук говорю, что это приемный малыш. Сейчас он не в Японии. Учится за границей. Я так этому рад – он хотя бы не видит всего этого. Харуто-сенпай улыбнулся, и его глаза стали хитрыми-хитрыми. – Открою тебе крохотный секрет, Рен-кун. В следующий раз не обязательно сбривать волосы. Попробуй просто очень коротко постричься, так ты будешь привлекать меньше внимания, да и ощущения другие. С волосами не чувствуешь себя таким уж больным. У Харуто-сенпая и вправду были просто коротко подстриженные волосы – никакой лысины, косынок, шапочек или чего-то еще. – Так эти волосы же все равно валяются по всему дому, куда ни взгляни, – пробормотал Рен, немного смущаясь. Говорить на эту тему было неловко. Он еще не обсуждал свою болезнь с другими людьми – ни с кем, кроме врачей он о ней вообще не говорил. В клинике все, конечно, знали о его проблеме, но поскольку ему было неприятно упоминать свой диагноз, все делали вид, что ничего не происходило. Рен понимал, что слухи все равно будут распространяться и скоро достигнут его родителей, и нужно бы поспешить и опередить их, но он все еще не мог набраться смелости и сказать им. Они жили так спокойно – сейчас, когда отец отошел от дел, они с матерью наслаждались тихими деньками. Стыдно было рушить их идиллию. Может быть, разговор с Харуто-сенпаем был ему необходим? Как репетиция. Просто поговорить с кем-то и понять, что это нормально – озвучить свой диагноз, обсуждать детали… Это было полезно. – Ты не представляешь, сколько у нас волос, – ответил тем временем Харуто-сенпай. – Серьезно. Когда они только начинают лезть, ты думаешь, что завтра проснешься, поднимешься, а они все останутся на подушке. Но этого не происходит. Они забивают слив в ванне, остаются на одежде, падают в еду, оставляют за тобой след, пока ты идешь в магазин. И не заканчиваются. Ты понимаешь? Нужно прямо очень много усилий, чтобы волосы вылезли полностью. Это долгий процесс. И очень часто даже нескольких курсов химиотерапии недостаточно, чтобы выпали абсолютно все волосы. – Иногда случается даже так, что ресницы и брови выпадают, – ответил Рен. – Тебе виднее, ты же у нас доктор, – сказал Харуто-сенпай. – Я просто делюсь опытом. И надеюсь, что твои ресницы останутся при тебе. – Я прислушаюсь к вашему совету. Если честно, мне совсем не нравится ходить лысым, – признался Рен. – Чувствую себя отвратительно. – Буду рад, если мой опыт принесет тебе пользу, – посмеиваясь, сказал Харуто-сенпай. – Я, признаться честно, тоже сглупил вначале. Побрился сразу, не дожидаясь ничего. Теперь я умнее. Общаться с Харуто-сенпаем было интересно и легко. Появился человек, с которым Рен мог быть абсолютно честным, и это утешало. Они пересеклись еще три раза, а потом курс Харуто-сенпая подошел к концу. А еще он наблюдал, как каждый раз после капельницы за Харуто-сенпаем заходил Харунобу-сенпай. Однажды Рен случайно увидел в окно, как Харунобу-сенпай нес его на руках к машине. После химиотерапии и вправду очень хотелось спать – иногда Рен и сам засыпал прямо во время капельницы. Не потому что ему было скучно, просто токсины отнимали все силы. С каждым разом ощущения от них становились все острее. Появилась тошнота, которая по-идиотски выстреливала по ночам, поднимая его с постели. Даже пришлось поставить рядом с кроватью горшок с крышкой, чтобы не бежать посреди ночи в туалет – однажды он упал, пока добирался до унитаза, и тогда его чуть не вырвало прямо на пол. Хорошо еще, хоть доползти успел. Иногда его начинало знобить. Есть совсем не хотелось, да и настроение было ни к черту. Рен становился буквально невыносимым, и именно тогда он очень точно понимал, что правильно поступил, ничего не рассказав самым близким людям. Никто не должен был видеть его таким, иначе он умер бы от стыда. Во время последней встречи с Харуто-сенпаем Рен услышал от него еще нечто ценное. Это было значительно ценнее совета не сбривать волосы прежде времени. – Больше всего боюсь оставлять Харунобу-сана и Марин, – тихо сказал Харуто-сенпай. – Но шансы у меня хорошие. Первый курс я получил до операции, а теперь уже после операции получаю завершающий. Так-то у меня опухоли уже и нет, мы просто добиваем остатки. Я часто думаю… теперь, когда у меня нет матки и нет течек, Харунобу-сан все еще нежен со мной, и он так же желает меня… я думаю, что я самый счастливый человек на свете. И я стараюсь тянуться к его уровню и любить его настолько же сильно, но он все равно… он прекраснее меня и кого бы то ни было. Потому что он любит так сильно. Ты никогда не думал об этом? О том, что человек любимый привлекает неоправданно много внимания – тот, кого любят, кажется и другим привлекательным. «О, раз его любят, значит, в нем что-то есть», – думают дураки. А вокруг нас, если честно, одни дураки и живут. Все глаза обращаются к тому, кого любят. Меня ведь тоже поэтому изнасиловали – потому что думали: «Дай-ка я посмотрю, что в нем такого, раз он так любим». Но люди идиоты, потому что не нужно много ума, чтобы быть любимым. Нужно быть прекрасным, чтобы полюбить. Не любимый – любящий прекрасен. Он может любить даже совершенно недостойного человека, настоящий позор нации, но его любовь будет… драгоценной. Понимаешь? Любящий – лучший человек на свете. И я хочу быть любящим, а не просто любимым. Так что пока я жив, я решил отдавать всего себя им – Харунобу-сану и Марин. Это было лучшее, что Рен слышал за последние дни. Конечно же, он примерил эти слова на себя и обнаружил себя еще более жалким, потому что его расставание с Кеем – опять все возвращалось к нему – говорило об эгоизме, а не о прекрасной душе. Однако так казалось только поначалу. Потом Рен понял, что у слов Харуто-сенпая был совершенно другой смысл. Нужно было любить других сейчас, пока есть такая возможность – любить так, чтобы они знали об этом. И был ведь шанс все исправить? Сколько будет болеть душа после расставания с Кеем? Когда эта рана зарубцуется настолько, что уже не будет ни зудеть, ни тревожить? Рен полагал, что на это уйдут долгие годы – много, очень много лет. Он ведь и влюбился тоже не сразу, так и изгнать Кея из себя сможет тоже не за один раз. Но если запастись терпением и принять все происходящее – себя со своими метаниями, своими мыслями и болью, если позволить себе погрустить, то можно справиться. День за днем, день за днем, переставляя ноги, уйти подальше. Один шаг – один день. За один шаг прошлое не скроется за поворотом. Нужно постоянно двигать ногами, даже если очень больно – идти и идти. И придет момент, когда Кей с его семьей и словами останется так далеко, что просто исчезнет из поля видимости. Чтобы не стать совсем уж жалким это время, пока он будет передвигать ноги, лучше посвятить другому. Рану, Энджи, родителям. У него ведь так много тех, кого можно и нужно любить, отдавая самое лучшее. Сколько в нем осталось? То, что он отдавал Кею, теперь следует направить к ним. – Рен-кун, поздравляю с последней капельницей первого курса. Ты же радуешься жизни? – спросил Харуто-сенпай, позвонив ему в день завершения курса. Рен лежал в своей постели и почти отключался – теперь он пользовался услугами водителя, и его как раз только что довезли до квартиры. – Харуто-сенпай, я… спасибо, что запомнили эту дату. – Да это пустяки. У тебя еще второй курс через месяц, я и тогда позвоню. Хочу слышать тебя, Рен-кун. Так как? Ты наслаждаешься жизнью? Я вот наслаждаюсь сексом без презервативов. Рен прикрыл губы ладонью и беззвучно рассмеялся. Харуто-сенпай продолжил: – А ты? Нашел способ сделать свою жизнь краше? – А я… я попробую вообще хотя бы просто заняться сексом, – признался Рен, все-таки начиная смеяться от неловкости и какой-то странной радости. – Как-нибудь попозже. Может быть, через неделю. – Будь осторожен с этим, но не закрывайся от жизни. Что еще она может тебе сделать? Она и так положила тебя под нож, а потом залила ядом. – Харуто-сенпай, – вздохнул Рен, продолжая улыбаться. – Я постараюсь стать прекрасным человеком. – Ты и так прекрасный, Рен-кун. – Харуто-сенпай, вы тоже прекрасны. Вы должны это знать. Спасибо вам. Вечером Рен позвонил родителям и назначил встречу на выходные. Он не виделся с ними почти три месяца.