Физалис

Несмотря на долгую подготовку, разговор вышел все равно сложнее, чем Энджи мог себе представить. И дело было вовсе не в том, что Ран задавал какие-то каверзные вопросы, совсем нет – его вопросы были самыми обычными. Просто озвучивать все то, что до этого проигрывалось только в мыслях, оказалось настолько трудно, что Энджи даже взмок. А начиналось все довольно безобидно. – Папа Рен опять не приехал, – с глубоким вздохом сказал Ран. – Надо поехать к нему. Они лежали в гостиной, каждый на своем диване – для Рана был куплен отдельный набор мягкой мебели, чтобы он мог играть, читать и крошить там печенье, как ему вздумается. Энджи устал воевать с его привычкой грызть что-нибудь за чтением, поэтому решил просто запретить ему делать это на всех других диванах и кроватях кроме его собственных. – Как только начнутся твои зимние каникулы, мы к нему обязательно полетим, – пообещал Энджи, которому тоже до смерти надоело беспокоиться. – Папа Рен звонит нам несколько раз в неделю, но мы жадные, и нам этого мало. – Да! – радостно подтвердил Ран, переворачиваясь на живот и поднимая голову. Теперь он очень походил на себя маленького, и у Энджи заныло сердце – такие моменты случались не очень часто, потому что Ран взрослел и быстро менялся. – Когда поедем, обязательно навестим бабушку и дедушку, – добавил Энджи. – Надо выбрать им подарки. – А может быть, мы там встретим папу альфу, – предположил Ран, опуская голову. Рен предупредил Энджи о том, что сказал Рану часть правды, так что к этому разговору можно было подготовиться. И все-таки ощущение, зашевелившееся в груди, было чрезвычайно неприятным. Об этом несколько лет назад, перед отлетом на Тайвань говорил отец Рена, Такахаши-сан. «Дети растут, и у них появляются вопросы. Ты не можешь скрывать от Рана правду вечно. Поэтому я еще раз скажу тебе, чтобы ты не создавал моему сыну проблем. С отцом Рана разбирайся сам, но сразу скажи ему, что из нашего семейного реестра ребенок не уйдет. Тут уж я сам обо всем позабочусь». Эти слова по каким-то причинам внушали надежду, и Энджи чувствовал себя более или менее защищенным. По крайней мере, ни его собственная семья, ни семья Ёшида не могли претендовать на Рана – с Такахаши-саном даже сейчас лучше было не тягаться в юридических спорах. Если бы все ограничивалось только документами, то бояться было бы вообще нечего, но дело тут усложнялось тем, что Ран проявлял интерес к своему биологическому отцу явно не из-за того, что хотел носить его фамилию или получить наследство. Ребенку нужно знать свои корни, понимать, от кого он произошел – где он взял те или иные черты своего характера и внешности, от кого унаследовал таланты. Лучше видеть пример родителей, чтобы осознавать, какие черты выглядят привлекательно, а с какими надо бороться. Детский психолог из школы сказала ему, что дети обычно любят родителей беззаветно и безусловно, только когда они маленькие. Становясь старше, они замечают в родителях недостатки, с которыми потом начинают бороться у себя. Глядя на родителей, они учатся себя понимать. «Каждый ребенок понимает мир лучше, если он видит его в отражении своих родителей, – сказала она. – Зеркало очерчивает какие-то рамки и выдает им информацию порционно, так что им легко с ней справляться. Как только они усвоят что-то одно, угол обзора меняется, и в зеркале отражается следующая порция информации о мире. А если зеркало отсутствует, им приходится смотреть на мир прямо, но он слишком большой и разнообразный, без рамки с ним не разберешься. Так что будьте для ребенка зеркалом и не обижайтесь, если он начнет вас осуждать. Через осуждение он станет лучше». Непопулярная у азиатов точка зрения, что уж тут. Но зато полезная. Энджи ведь тоже учился быть родителем от противного – вспоминал, что его бесило или обижало в поведении своих отцов, и давал себе слово не быть таким. В общем, делал ровно то, о чем ему сказали только здесь, в кабинете школьного психолога. Поэтому сейчас он постарался незаметно сделать глубокий вдох и ответил: – Возможно, мы его там встретим. Но он пока о тебе не знает. Я ему не сказал. – Почему? Тебе стыдно из-за меня? Ты меня поэтому своим отцам не показываешь? – Я… я не могу ничего плохого сказать о твоем отце, но вот мои отцы… я по ним не скучаю. Они не плохие люди, но счастливым никого не сделают. Они не будут такими, как дедушка и бабушка – как родители Рена. Они совсем другие. Я еле дождался, пока смог уйти из дома, и поэтому приводить туда тебя я не хочу. – А с папой альфой что? Теперь Ран перевернулся на бок и лежал, глядя прямо на Энджи. – С ним… я не знаю, честно. У меня была течка, я не принял подавители, у меня их с собой вообще не было. И твой папа альфа оказался рядом. Все вышло случайно. – Он… тебя обидел, да? – совсем усаживаясь на диване, заволновался Ран. – Если так, то я его никогда не прощу! – Нет, он меня не обижал, – улыбнулся Энджи. – Он мне помог. Но я… мы оба были еще слишком молоды, и родить тебя – это было мое решение, так что мне и предстояло все делать. И мне не было тяжело, я никогда не сожалел об этом, потому что рядом всегда был папа Рен, который во всем меня защищал, но я понятия не имею, согласился бы тот альфа делать то же самое или нет. Я ничего не сказал ему, и не могу утверждать, что он бы непременно отказался от нас. Но он был молод, как и мы с папой Реном. А чтобы быть родителем, нужно иметь много мужества и не только его. – Он бедный человек? – спросил Ран. – Нет, он богаче нас с папой Реном. – Просто… мы с ним не в тех отношениях, чтобы воспитывать детей вместе. Пойми, для меня и папы Рена ты желанный ребенок, поэтому не нужно считать, что ты ошибка или просто случайность. Может быть, зачат ты был случайно. Но родить тебя я решил осознанно. Ран вздохнул. – Когда я стану взрослым, я смогу его увидеть? Энджи кивнул. – И ты познакомишь нас? – Конечно. – А папа Рен там будет? Без него что-то мне страшновато с папой альфой встречаться… – Мне тоже, – признался Энджи. – Но если папа Рен не сможет там присутствовать, то мы справимся и сами. Пока ты вырастешь, я стану еще сильнее. Я уже боюсь намного меньше, чем когда мы только переехали сюда. Через несколько лет страх исчезнет совсем. Надеюсь. – Пап, – закрывая свою книгу и двигаясь к краю дивана, улыбнулся Ран. – Никто в Тайнане, а может, и на всем Тайване не работает больше тебя. Ты и так сильнее всех. Просто я боюсь знакомиться без папы Рена, потому что он… спокойный. Он как будто может услышать, что завтра наш мир взорвется, и его лицо все равно не изменится. Он просто скажет: «Ладно, значит, тогда завтра к обеду собираемся на заднем дворе, я приготовил нам скафандры, мы летим на Марс, там у нас есть дом и школа для Рана». Энджи засмеялся, прикрывая рот ладонью и зажмуриваясь. Удивительно, как Ран небольшой воображаемой ситуацией так четко попал в характер Рена. Это ведь было чистой правдой – Рен умел решать проблемы и постоянно делал это для них. Если бы Энджи не решил учиться самостоятельности, то Рен продолжал бы опекать их даже здесь. Это просто Энджи сам нашел работу и дом, подыскал школу для Рана и теперь жил на свои деньги – он сам так захотел. Рен был готов помогать им даже сейчас, и поэтому Энджи жил без страха. Если бы его внезапно уволили, это было бы очень неприятно и даже оставило бы глубокую рану в его душе, но он не испугался бы за себя и Рана – он знал, что пока у них был Рен, они никогда не остались бы на улице. Может быть, поэтому и было так больно узнать, что Рен долгие месяцы скрывал от них нечто настолько важное – свой диагноз. Мама Рена позвонила Энджи в начале ноября, и этот звонок перевернул все планы. – Я больше не могу скрывать это от тебя, Токономе-кун, – спокойно, без единой запинки сказала она. – Рен проходит второй курс химиотерапии. У него лимфома Ходжкина, он перенес операцию еще летом. Он ничего нам не говорил, сказал только в прошлом месяце, а когда мы посоветовали ему сообщить и тебе, он ответил, что сделает это, когда посчитает нужным. Я так понимаю, он пока что не дозрел до этой мысли, верно? Но мне… мне было очень неприятно узнать так поздно о болезни моего мальчика, и вот… я больше не хочу ничего от тебя скрывать. Тем более что я звоню вам раз в две недели, и мне уже пришлось несколько раз скрывать правду. Лимфома Ходжкина? Энджи еле-еле дождался обеда, а потом помчался к доктору Минами, чтобы спросить, что это такое. Ему говорили активнее пользоваться интернетом, но он пока что делал это только через электронную почту, а искать информацию не хотел. Было смешно и стыдно, что он, будучи менеджером фирмы по производству материнских плат и микрочипов, предпочитал листать бумаги, а не читать с экрана, но что поделать – привычки были сильнее. Это чувство вновь кольнуло его, когда доктор Минами загрузил страницу АльтаВиста, чтобы найти статью о Лимфоме Ходжкина и переслать ему ссылку на почту. – Господин Токономе, я расскажу вам только в общих чертах, – сказал доктор Минами. – Остальное прочтете потом, когда будет время. Я могу и распечатать вам информацию, либо направить в библиотеку, если так удобнее. – Нет, меня все устраивает, – быстро ответил Энджи. – Лимфома Ходжкина – это рак лимфоидной ткани. Опухоли образуются в лимфоузлах. Опасно для жизни, конечно, как и любые злокачественные образования. Но поддается лечению. А почему у вас возник такой вопрос? – Такахаши-сан… то есть господин Такахаши, которого я направил к вам… у него этот диагноз. Доктор Минами кивнул и снял очки. Энджи заметил, что он делал так каждый раз, когда переходил на более доверительный тон – словно хотел приблизиться к собеседнику, убирая все преграды, в том числе и прозрачные оптические стекла. – До третьей стадии лимфомы прекрасно лечатся. Ходжкинские даже легче поддаются лечению, чем неходжкинские. Он получает лечение? – Да, химиотерапию, – кивнул Энджи. – Ему, кажется, что-то удалили. – Скорее всего, селезенку или часть печени, – предположил доктор Минами. – Не бойтесь. Без селезенки можно жить, да и печень со временем восстанавливается. Он еще молод, шансы на излечение высокие. Не переживайте, господин Токономе. Как тут не переживать? Энджи отпросил Рана на неделю, оформил на работе неоплачиваемый отпуск, и на следующий день они вылетели в Токио. Раньше, отправляясь в Японию, Энджи всегда очень нервничал. Ему приходилось навещать своих родителей, да и был риск столкнуться с кем-то из знакомых. Он бы не умер от этих встреч, но ощущения были не из приятных. К тому же, Ран в Японии постоянно гулял вместе с Реном, и их мог увидеть кто угодно, а учитывая внешность Рана, вопросы тут возникли бы сами по себе. Теперь ему было все равно. Они летели к Рену, получавшему уже второй курс. Энджи объяснил Рану, что папа Рен получал сложное лечение, и теперь нельзя было его тревожить. Еще до покупки билетов он поговорил с сыном, предупредив, что Рен пережил операцию, и у него, скорее всего, еще болел живот, да и тяжести поднимать было нельзя. – Поэтому, пожалуйста, будь с ним нежнее, – попросил Энджи. – Когда будете лежать вместе, не дави на него, а то твои локти как монгольские сабли – даже целый живот проткнут, не то что оперированный. – Я же не дурак, – обиделся тогда Ран. – А чем он болеет? Почему нам не сказал? – А об этом мы еще там поговорим, – пообещал Энджи, обращаясь даже больше к себе, чем к Рану. Совершенно не имело значения, предупредили ли Рена о нависшей над ним опасности, потому что Энджи и Ран собирались свалиться на его бедную голову в любом случае. Ран немного поплакал в самолете, но Энджи успокоил его, сказав, что если бы папе Рену действительно предстояло бы умереть, его бы не лечили. Если назначили второй курс, значит, опухоль реагирует на химию – она, скорее всего, прекратила расти или даже уменьшилась. Так сказал доктор Минами, который даже позвонил ему перед отлетом и поинтересовался, как у них шли дела. Правда, когда они доехали до квартиры Рена, Ран опять заплакал, и именно его слезы каким-то образом оказались самыми важными во всей этой ситуации. Энджи и Ран очень удачно вписались в день, свободный от получения лекарства, так что застали Рена дома – второй курс он уже проходил в спокойствии и не ходил на работу. Все это Энджи узнал уже потом, когда страсти улеглись. А сейчас они стояли на пороге его квартиры, и Ран, рыдая, обнимал Рена за шею и прижимался к нему так, словно вообще хотел к нему приклеиться. – Папа Рен, я так боюсь, – всхлипывал Ран, снова прямо на глазах превращаясь в маленького мальчика. – Ты же… ты… – Со мной все хорошо, – сказал Рен, обнимая его и подтягивая к себе. Энджи несильно ткнул его пальцем в плечо и прошептал: – Шов разойдется, не поднимай его. – Шов уже затянулся, но ладно, ты прав. Мне еще с годик надо поберечься. Это мама вам рассказала? – Как хорошо, что ты сам все понимаешь, – сказал Энджи. – Тебе можно апельсины? Мы привезли тебе тайваньские, самые крупные, какие смогли найти. Было заготовлено так много слов, так много упреков, но сейчас, когда они оказались здесь, все слова застревали и сворачивались, не успев достигнуть языка. В квартире было все так же чисто, как они помнили, здесь было тепло и уютно, но что-то все равно изменилось. Появились какие-то мази или гели в тюбиках, лежавшие на туалетном столике. На балконе висело больше стираного белья. Да еще и горшок какой-то непонятный стоял рядом с кроватью. Этот горшок Энджи заметил ночью, когда Ран уже сопел в подготовленной постели, а они с Реном сидели в его спальне и чистили апельсины. – Сладкое мне нельзя, а вот апельсины – то, что надо, – улыбался Рен, сгребая кусочки кожуры в отдельный бумажный пакет. – Из-за операции нельзя сладкое? – спросил Энджи. За окном мелькали ночные огни – под домом проходила дорога, а за ней стояли магазины и маленькие кафе. Они сидели на полу прямо под настольной лампой, которую Рен подвинул к краю стола. Верхний свет решили не зажигать. – Нет, из-за химии. Углеводы ослабляют действие препарата. – А как успехи? Сколько опухолей? – Сейчас три, – ответил Рен. – Прости, что я не рассказал тебе. Я хотел сказать, когда у Рана будут каникулы, чтобы вам не пришлось пропускать школу. – Я тебя сейчас ударю, – прошептал Энджи. – Лучше расскажи о себе. И об этой… лимфоме. Рен пожал плечами и отделил одну дольку от апельсина. – Обычная ходжкинская лимфома. – Мне это вообще ни о чем не говорит. – Это… это опухоли в лимфоузлах. Точнее, лимфоузлы, превратившиеся в опухоли. Их было четыре, один удалили вместе с селезенкой. Он был прямо добротным таким, с куриное яйцо, но выпирал внутрь, а не наружу. Ну, понимаешь… не к коже шел, а к желудку. Поэтому пальцами его было не прощупать. Остальные три такие же – спрятались, гады. Химия их все равно достает. Они начали уменьшаться, но медленнее, чем рассчитывал доктор. Так что мне еще минимум два курса, но меня уже предупредили, что, скорее всего, я получу больше химии и почти поселюсь в онкологическом центре где-то на год. Зато шансы все равно есть. От этого ровного рассказа на глазах выступали слезы. Сколько Рен страдал в одиночку? – А операция? Кто-то был рядом с тобой? Мать и отец… – Нет, – покачал головой Рен. – Я им тогда еще не сказал. – Тогда… – Нет. Мы с ним разошлись окончательно. Тонкие пальцы отодвинули ворот домашнего джемпера, и взгляд Энджи упал на пластырь в основании шеи Рена. Он, очевидно, удалил шрам от метки. Значит, между ним и Кеем все действительно закончилось, да еще так резко, что Рен решил удалить шрам сейчас, едва успев оправиться от операции и первого курса химиотерапии. Глядя на этот пластырь, Энджи кивнул и прикусил губу. Стало очень обидно за Рена – за того, кто отдавал им все, а сам ничего себе не оставил и даже на операцию пошел в одиночестве. – Почему ты не дал мне о тебе позаботиться? – смаргивая слезы и совсем их не стыдясь, спросил Энджи. – Ты меня обокрал. Как теперь возместишь ущерб? Я хотел бы заботиться о тебе, пока ты восстанавливался. Помнишь, как ты по три раза в день навещал меня после родов? Молоко мне подогревал, чтобы я пил его три раза в день. А сам все эти заботы себе оставил. Жадюга. Рен провел рукой по своим коротким волосам, смущенно улыбаясь. Он очень похудел, цвет его кожи изменился – теперь он был каким-то желтоватым. – Ты выздоровеешь и найдешь человека, который будет тебя достоин, – сказал Энджи. – И я буду еще завидовать тебе. – Нет, ты найдешь такого человека раньше, – засмеялся Рен. – Прости меня, пожалуйста. Я не хотел нарушать ваш покой. – Я сюда не за извинениями прилетел, – поднимая взгляд, сказал Энджи. – Знаю, весь курс мы с тобой провести не сможем, но хотя бы немного побудем здесь. И теперь звонить будем каждый день. Тебе уже нечего скрывать. А зимой Ран прилетит на все каникулы, поживет у твоих родителей. Я понимаю, ты не хочешь, чтобы мы видели тебя таким слабым, и тебе придется сдерживаться, если Ран будет жить с тобой, но я прошу тебя, не отталкивай его. Пусть поживет у бабушки с дедушкой – они сами это предложили. Он очень сильно тебя любит. – Конечно. Я буду очень рад провести с ним это время. А как же ты? – Я прилечу зимой вместе с ним на две недели, а потом вернусь на Тайвань. И еще раз в конце каникул прилечу, чтобы забрать его. – Столько летать придется… – А ты каждый месяц летал, пока не заболел, – напомнил Энджи. – Это меньшее, что я могу сделать для нас сейчас. Рен… Рен, ты же моя семья, ты же… моя единственная семья, как же так? Я не хочу извинений, просто больше никогда так не поступай со мной. Пообещай мне. – Обещаю, – шепотом ответил Рен. Энджи не смотрел на него, но знал, что он плакал. Рен впервые плакал при нем, и почему-то этот момент был прекрасным.