Физалис

Чертова живучая метка не исчезла даже после пяти полных курсов химиотерапии. С этим приходилось мириться, иначе не получалось. В марте Рен и Шинтаро слетали на Тайвань вместе, чтобы навестить Рана, и это были самые неловкие выходные во всей его истории поездок. Пришлось жить вместе с Шинтаро в отеле, чтобы ситуация не выглядела вообще абсурдно, да и вообще, не хотелось доставлять Энджи лишних неудобств. Ран возмутился только один раз, а потом понял, что если Рен останется ночевать, то им предстоит пригласить и Шинтаро, что станет для Энджи тяжелым испытанием. Судя по всему, Ран уже понял, что между его родителями не было большой и чистой любви, и любой контакт сейчас был для них неудобным и смущающими. К тому же, Шинтаро приехал с двумя телохранителями, и их тоже следовало держать подальше от дома. Поэтому выходные были какими-то выездными – Рен, Шинтаро и Ран просто гуляли по Тайнаню, смотрели кино и делали все то, что обычно делают отцы и дети в разведенных семьях. Потолкались в фото-будке, поели сладкой ваты. Ран был не в самом большом восторге от развлекательной части, но когда после обеда они просто сели в беседке городского парка и начали болтать, он, наконец, просветлел лицом и развеселился. Ему нравилось говорить, и Рен прекрасно знал это, но беседовать целый день – это было бы слишком. Поэтому все разговоры было решено оставить на вторую половину дня. Шинтаро, который явно устал от всех этих аттракционов, вел себя спокойно, и в разговоре принимал участие только изредка, но зато не боялся рассказывать что-то из своей жизни. Рен думал, что уже в мае или июне можно было бы отправить этих двоих гулять вместе, без сопровождения. По крайней мере, сейчас они общались нормально, и Шинтаро вел себя просто идеально. Сразу после возвращения в Токио Рен начал работать в клинике на полную ставку, как делал это до получения диагноза. Жизнь постепенно восстанавливалась, и даже пятый курс химиотерапии не казался таким убивающим, как первые три. Его только изредка тошнило, но он обходился мятной водой и отдыхом. Препараты менялись, и ему даже предложили лучевую терапию, но потом врач сказал, что опухоли прекрасно отреагировали на последнюю комбинацию лекарств, так что можно было воздержаться от облучения. Рен с ним согласился. Вообще он надеялся, что метка исчезнет, и после пятого курса решил проверить, оправдались ли его ожидания. Зря, конечно, он питал эти надежды – ничего не изменилось. Он не умел заводить знакомства для секса, поэтому решил воспользоваться профессиональными оплачиваемыми услугами, заодно подстраховавшись – вряд ли парень из эскорта стал бы обижаться на него за наличие метки. С обычным партнером такой фокус не прокатит. Вообще Рен только сейчас и начинал понимать, насколько затормозил свою жизнь ожиданием – раньше ему и в голову не приходило, что он упустил почти все, из чего состоят взрослые отношения. Он как будто застрял в подростковом возрасте. В университете, на работе в больнице, а потом и став владельцем своей клиники, он никогда не пытался начать с кем-то роман, познакомиться и сблизиться. Он считал, что у него был Кей, хотя его на самом деле не было. Сейчас, когда дурман ожидания и влюбленности постепенно рассеивался, Рен начинал понимать, как глупо выглядели со стороны эти годы пустого ожидания. Как можно было считать, что у тебя кто-то есть, когда ты спишь и просыпаешься в одиночестве, не целуешься, никого не обнимаешь, ни с кем не встречаешь первое утро нового года и не покупаешь презервативы? Погрузив себя в пустоту своими же руками, Рен как будто законсервировался, сделав из себя какого-то недоразвитого человека, ходячий сборник комплексов и страхов, теперь рвавшихся наружу от одной только мысли, что он мог бы попытаться с кем-то познакомиться. Парень из эскорта оказался красивым и молодым альфой – ему было не больше двадцати пяти, так что Рен даже удивился. Всего третий в его жизни секс, и уже с тем, кто помоложе. Вот это да. Как-то быстро он перепрыгнул в категорию старичков с денежками, ищущих общества молодых и страстных. Сублимация в чистом виде. Переход из твердого состояния в газообразное, минуя жидкую фазу. Рен как будто был ребенком, а потом сразу превратился в старика. Впрочем, стариком он себя записал еще рано. Альфа из эскорта приехал со своими таблеточками, поскольку, видимо, ему приходилось иногда принимать их, чтобы возбудиться – мало ли, вдруг клиент окажется совсем непривлекательным. Рен почти сразу заметил очертания пузырька в кармане его брюк – за годы работы он уже насмотрелся на пациентов, которые всюду таскали с собой спазмолитики и обезболивающие. Однако, посмотрев на Рена, парень как-то расслабился, а потом почти сразу перешел к делу – пришлось даже напомнить ему сходить в душ. И все было прекрасно, пока не дошло до главного. Рен все фиксировал и толковал с физической позиции, и ему было интересно, как отзывалось собственное тело – на поцелуи в шею, прикосновения языка к соскам и животу, скольжение ладони по члену. Все было прекрасно, и ощущалось замечательно, и он уже хотел обрадоваться, но когда альфа взгромоздился сверху и толкнулся в него, Рен понял, что происходило нечто неправильное. Осознание опередило реальные ощущения всего на пару минуток – когда парень начал двигаться, Рен почувствовал тошноту. Очень легкую, не такую, как бывало после приема химии, но ее все равно было достаточно, чтобы все испортить. Парень очень сильно завелся, поэтому Рен не стал его останавливать – этот альфа, теряя самообладание, схватил его за руки и прижал к постели так, что вырваться было очень тяжело. Но почему-то не было страшно. Вспоминая свой первый раз с Кеем, Рен сравнивал впечатления, и думал, что тогда, в восемнадцать, почти умер от страха. И вроде, этот альфа тоже держал его, и вроде, тоже сжимал так, что темнело в глазах, но все равно никакой тревоги Рен не ощущал. Тело почти никак не отзывалось, и он едва ли чувствовал что-то приятное, потому что тошнота примешивалась ко всем чувствам, вызывая только одно желание – чтобы все поскорее закончилось. Однако альфа почему-то не очень хорошо к нему прислушивался. Наверное, тяжело быть мужчиной-эскортником – приходится подавлять свои инстинкты, рискуя вызвать недовольство клиента. Сложнее притворяться, сложнее сдерживаться. Когда парень кончил в первый раз, Рен не успел вылезти из кровати – его перевернули на живот и опять… да, так и есть. Его трахнули во второй раз. И это было уже совсем не интересно, потому что свое исследовательское любопытство он уже успел удовлетворить, но в этой позиции не мог никак воспротивиться и скинуть с себя гостя. Пришлось терпеть, прижав ладонь ко рту и ощущая себя не лучшим образом. Впрочем, он не чувствовал никакого отвращения к происходившему, его скорее раздражало то, что альфа утратил контроль. Когда тот кончил во второй раз, Рен сразу же перевернулся на спину и выставил вперед руку, сказав: – Остынь, или я сделаю тебе укол. У меня есть сильные седатики, так что прими мои слова всерьез. Парень поймал его руку и приник губами к запястью, закрывая глаза. И тогда до Рена дошло, что этот дурак, скорее всего, принял препараты еще до того, как постучал в дверь. Наверное, перестраховался. Не каждый клиент разрешает уединиться в ванной, а глотать таблетки в компании заказчика – плохая идея. – Двух раз достаточно, – сказал Рен, позволяя ему лизнуть внутреннюю сторону запястья и даже легонько куснуть ее. – Сколько ты принял? Альфа не услышал его с первого раза и продолжал лизать его запястье так, словно это было что-то очень вкусное. Пришлось стиснуть зубы и повторить вопрос. Даже не один раз – Рен трижды спросил его, сколько он выпил таблеток, прежде чем услышал хоть что-то. – Половину обычной своей нормы, – ответил альфа, на удивление связно, хоть и довольно медленно шевеля языком. – Я прошу прощения, что сделал это во второй раз. Пожалуйста, не заявляйте на меня в полицию, я правда… я не знаю, как так получилось. – Ладно, прощу на этот раз, – улыбнулся Рен, не чувствуя ни злости, ни желания отомстить. Технически его, наверное, изнасиловали, но тут все зависело от восприятия – он сам просто был раздражен тем, что ему пришлось терпеть тошноту. Если бы все было нормально, он бы охотно занялся сексом даже в третий раз, но сейчас ситуация выглядела иначе. – У тебя гон в каких числах? – спросил Рен, когда его отпустили и даже помогли усесться в постели. – Через неделю. А, вот и еще один фактор – если бы парень был сразу после гона, его бы так не подзарядило. Тут у него организм вовсю готовится, гормоны копит, да еще и таблетка, пусть и в ополовиненной дозировке. Прекрасно. – Понятно. Будь осторожен, в следующий раз кто-нибудь на тебя заявит, – предупредил Рен. – Тебе холодной воды дать? Остынешь хоть немного. Парень кивнул, и Рен поднялся с кровати, набросив на себя заблаговременно припасенный халат, который он оставил на стуле рядом с тумбочкой. – Обычно вызывают не такие, как вы, – выпив стакан холодной воды и немного успокоившись, сказал альфа. – Если бета, то… обычно сильно старше, да и внешность другая. Я поехал на вызов – сказали, что будет ждать бета из богатого района. Подготовился заранее, выпил половину таблетки, потому что… с омегами это проще – если нравится запах, можно и без таблетки. С бетами иначе. – Я польщен, – улыбнулся Рен. – У меня метка от другого альфы. Должна была сойти, но, видимо, осталась. Поэтому я угрожал тебе. Если бы не она, мы бы даже продолжили. Альфа поднял взгляд, но тут же опустил его. Очевидно, ему было очень стыдно. – Простите, я был грубым. Очень больно? – Мне скорее не больно, а обидно, – засмеялся Рен. – Хотя я понял, что тебе это тоже не в радость. Ладно, разойдемся. Сходи в душ первым. Дверь можешь просто захлопнуть. С тех пор он больше не пытался сойтись с альфами, и по возможности встречался только с бетами. Проблема была в том, что в эскорте, даже самом дорогом, было очень мало бет, а омеги чаще всего оказывали другие услуги – не те, что нужны были Рену. Он, конечно же, попробовал быть сверху, но ощущения от этого были не совсем такими, каких он ожидал. Все-таки тот один раз на Окинаве произвел на него очень глубокое впечатление, и теперь сложно было вообще заниматься сексом с такой высокой планкой ожиданий. Или все это было из-за того, что он любил Кея и хотел быть с ним? Никто в его восприятии не мог приблизиться к Кею, и Рен просто экспериментировал. Он учился ходить в клубы, знакомиться с людьми. Это оказалось чуть проще, чем он думал – он с удивлением понял, что окружающие находили его привлекательным. Если он достаточно долго сидел у стойки или за столиком, к нему обязательно кто-нибудь подсаживался. Искать партнеров было довольно легко, но не все из них ему подходили – Рен решался приглашать к себе людей, только если они действительно ему нравились. И если они были бетами. – Моя метка тоже осталась на месте, – успокоил его Харуто-сенпай, когда Рен поделился с ним своими проблемами. – Это нормально. Мы договорились с Харунобу-саном, что он обновит мне метку, если она сойдет. – С этим нужно соблюдать осторожность. Сразу после лечения лучше этого не делать, организм еще слаб, чтобы переносить подобное, – заметил Рен. – Мне и не пришлось, – повел плечом Харуто-сенпай. – А тебе теперь до конца с меткой ходить? – Скорее всего. Остался всего один курс, деваться все равно некуда, – сказал Рен. – Я уж думал, что придется костный мозг пересаживать, но обошлось. Столько травиться, подумать только… Я в какой-то момент подумал, что умру от химиотерапии, а не от рака. Не скажу, что сильные побочные эффекты были, просто до того уже надоело, передать сложно. Очень устал. Ненавижу эти капельницы, да и вообще… ощущения так себе. – С последнего курса я тебя обязательно встречу, только скажи мне, когда он закончится, – попросил Харуто-сенпай. – Я тебе до смерти обязан, так что не стесняйся. Это было приятно, поскольку тревожить Энджи или родителей не хотелось – Рен знал, что их такая логика злила, но ничего не мог с собой поделать. С Харуто-сенпаем было намного проще. С последней капельницы Харуто и Харунобу его действительно встретили сами – обняли, поздравили и отвезли домой. Это был страховочный курс – последняя опухоль перестала уменьшаться еще в начале лета, так что врач предположил, что Рен вошел в период ремиссии, но им все же следовало закрепить результат и удостовериться в том, что клетки опухоли больше не размножались. Услышав о завершении курса, Энджи расплакался, пока они говорили по телефону, и только тогда Рен тоже понял, что для него все, вероятно, закончилось. Оставалось подождать пару недель, чтобы пройти гистологию и уже получить официальное подтверждение ремиссии. Параллельно приходилось постоянно общаться с Шинтаро – у того регулярно возникали какие-то вопросы, которые он решал через Рена. Он мыслил совершенно другими масштабами, ему хотелось покупать совсем другие вещи, путешествовать вместе с ребенком, показывать ему нечто удивительное и прекрасное, но Рен и Энджи пока не спешили с этим. Они считали, что Ран должен расти обычным ребенком, ничем особо не выделяясь – кроме своих реальных заслуг, разумеется. Путешествия, дорогие подарки все остальное – все это можно дать ему уже после восемнадцати. Возможно, это стремление Шинтаро порождалось тем, что он потерял много лет, и теперь ему хотелось нагнать все упущенное, но Рен все равно просил его ждать. Они как-то находили компромиссы – например, вместо поездки в американский Диснейленд обошлись гонконгской версией, да еще и взяли с собой двух одноклассников Рана, с которыми он дружил. Делить впечатления со сверстниками – не то же самое, что и со взрослым, пусть даже и родным отцом. А ведь прошло не так уж и много времени. Вначале Энджи отпускал Рана максимум на один день, да и то под строгим присмотром Рена, а в конце лета уже согласился отправить их в Гонконг. Сам он полететь не смог, потому что был слишком занят на работе, хотя Рен подозревал, что Энджи мог бы выкроить время, просто не хотел отнимать у Шинтаро возможность побыть с сыном, ни на кого другого не отвлекаясь. Когда они летели обратно, Ран с друзьями спал в задней части салона, а Шинтаро и Рен беседовали вполголоса, устроившись почти сразу за кабиной пилота. Хотя бы здесь Шинтаро удалось продвинуть свою идею с частным самолетом, и он был этому страшно рад – ему не нравилось пользоваться бизнес-классом, потому что при всем комфорте там приходилось летать по чужому расписанию. Здесь было гораздо удобнее – не приходилось ничего и никого ждать. – Ран еще совсем ребенок, – уже в который раз сказал Шинтаро. – Удивительно. Ему почти двенадцать. Я в двенадцать считал себя уже большим. – Так он тоже считает себя большим, – ответил Рен. – А теперь представь, что в этом возрасте найдется кто-то, кто будет его в губы целовать. Шинтаро посмотрел на него, а потом лукаво улыбнулся. – Вот поэтому я и ненавижу с тобой разговаривать. Вечно ты находишь, чем меня разозлить. Спасибо за напоминание, но я уже давно понял, что вел себя как преступник. Остается извиниться перед Энджи, но я при нем сейчас даже дышать нормально не могу, а говорить уж тем более. Единственный раз смог ему что-то связное сказать, когда удостоверился в том, что Ран мой сын. – Да не нужно извиняться, просто это я… в общем, у меня характер подпортился. От химиотерапии, наверное. – Он у тебя всегда такой был, – фыркнул Шинтаро. – Между прочим, Ран на тебя похож сильнее, чем на Энджи. Я хочу сказать… в общем, внешность у него, конечно, отцовская. Рост и телосложение – это от меня. Но манеры, осанка, пластика движений, привычки – все это твое. Ты замечал? – Нет, – признался Рен. – Ты свое в нем, наверное, тоже не замечаешь. – Ну, только если очевидное – о чем уже сказал. Рост, плечи… а так нет, конечно. Зато Энджи не может свое не видеть. Ран так сильно на него похож. С ума сойти. Тут у Рена не было никаких возражений. Ран взрослел, но его лицо все еще было почти таким же, как у Энджи. Хотелось заглянуть на несколько лет вперед и увидеть Рана чуть взрослее – когда его лицо станет обретать больше жесткости, свойственной альфам. Как он будет выглядеть тогда? – С партнерами у него проблем, конечно, не будет, – улыбнулся Шинтаро, глядя в иллюминатор. – Наш сын дьявольски красивый. С этим тоже оставалось только согласиться. Общаться с Шинтаро было не так уж и плохо. Они никогда особенно не дружили, хотя и знали друг друга с детства. Рен понятия не имел, всегда ли Шинтаро был таким интересным собеседником и компаньоном. Возможно, Шинтаро очень быстро менялся, и в детстве они с Реном не подружились бы, даже если бы общались каждый день – единственный сын семьи Ёшида был тем еще непредсказуемым засранцем, способным выкинуть нечто такое, от чего даже у Рена, повидавшего на своей работе разных людей, порой шевелились волосы на голове. В сентябре врач пожал Рену руку и сказал те самые слова, которых он ожидал в течение последнего года. – Подтверждаю наступление глубокой ремиссии. Две опухоли полностью уничтожены, третья остается, но она значительно уменьшилась, хотя уже не реагирует на разные комбинации препаратов. Она больше не растет, и в настоящий момент не представляет опасности. Сейчас ее можно считать доброкачественным образованием. Пройдет пять лет, и при отсутствии рецидива вы сможете считаться полностью здоровым. В следующий раз жду вас через четыре месяца с результатами томографии – будем наблюдаться регулярно и строго. В течение первого года вам придется пройти детальное обследование три раза. Дальше будем встречаться раз в полгода. Любые изменения или симптомы – зуд, повышение температуры, затянувшаяся простуда, стесненность в груди – сразу же возвращайтесь. Рен поблагодарил его за труд, поклонился и вышел из кабинета, чувствуя себя так, словно его кто-то уложил на мягкое облако. Хотелось улыбаться, петь и кричать, хотелось прямо сейчас позвонить Энджи, а потом матери – сказать, что все самое страшное пока что позади. И пусть расслабляться рано, но все-таки несколько месяцев покоя – это так много. Это безмерно много. Никаких капельниц, никаких приступов тошноты и паники. Свобода, пусть и неполная. Он почти выпорхнул за дверь онкологического центра, спустился по ступенькам и вышел во двор, радуясь осеннему теплу и чувствуя себя прекрасно. Единственное, о чем он сожалел – так и не купил сотовый телефон, и теперь не мог позвонить Энджи прямо сейчас. Отправлять сообщение на пейджер не хотелось, и Рен решил, что позвонит сразу, как вернется в клинику. – Такахаши-доно, поздравляю, – раздался голос Шинтаро, мгновенно приземливший Рена и заставивший остановиться. – Судя по вашему лицу, я не зря купил эти цветы. Этот сумасшедший и вправду купил цветы – огромный букет белоснежных хризантем. – Возьми их, не позорь меня, а то все уже таращатся на нас, – засмеялся Шинтаро, когда Рен остановился в двух шагах, с подозрением рассматривая его и не решаясь протянуть руку за подарком. – Я купил их для отца своего ребенка, что тут такого. И для своего будущего мужа. Не мог же я пропустить этот день. Рен принял букет, оказавшийся немного тяжелее, чем он мог представить. Это были красивые цветы, и ему впервые дарили подобное не родители, а посторонний человек. Букеты он получал четыре раза – после окончания младшей, средней и старшей школы, а потом после завершения учебы в университете. Даже пациенты не приносили цветов – они предпочитали благодарить при помощи открыток и угощений. – С ремиссией? – спросил Шинтаро. – Я наводил справки, так что знаю, что о полном выздоровлении говорить еще рано. Но ведь приятно же порадоваться первому успеху? С большим трудом подавив желание зарыться лицом в эти хризантемы, Рен посмотрел на Шинтаро и кивнул. Сейчас он не мог даже разозлиться на то, что этот гад следил за ним и наводил справки в клинике. Кто знает, каких шпионов он заслал и кого подкупил, чтобы выяснить подробности лечения. – Поедем в ресторан праздновать, – сказал Шинтаро тем временем. – Закажем все, что ты захочешь. Ты все еще любишь гёдза? Я знаю отличное место, где их жарят с паутинкой. Показалось, что наступила весна. В сентябре.