Физалис

В начале декабря Рен, наконец, начал в полной мере осознавать, что теперь мог делать, что угодно. Ему удалось восстановить длину волос – в течение всего последнего года он стригся очень коротко, оставляя в лучшем случае полтора сантиметра, но теперь он выглядел значительно лучше. У него появились силы на прогулки и более энергичные встречи с бетами, на изменения в клинике и даже работу с пациентами – он вновь занялся практикой, и чувствовал себя прекрасно. Все начало налаживаться – Энджи привык к визитам Шинтаро, и в ноябре они, наконец, сумели переночевать все в одном доме, поужинали вместе, и никто никуда не сбегал. Конечно, между Шинтаро и Энджи все еще присутствовала скованность, но теперь она не усложнялась обидами – кажется, они решили отложить эти чувства подальше. Даже если они не подавили свои вопросы и неприятные чувства, они просто смогли их отодвинуть, чтобы не мешать Рану. Ран выглядел счастливым – теперь он мог общаться с Шинтаро когда и сколько угодно, и хотя отец не звонил ему каждый день, но примерно раз в неделю они беседовали по телефону. За это время Шинтаро еще не обосновался в жизни сына, но хотя бы обрел там какое-то условное место, которое мог защищать и держать за собой. Это было ценно для него, и каждый раз, когда они возвращались в Японию, Рен мог видеть, как Шинтаро буквально светился от счастья. К такой роскоши можно было привыкнуть – теперь Рен уже не летал на Тайвань обычными рейсами и всегда путешествовал вместе с Шинтаро на его частном самолете. Это было очень удобно, да и к тому же, можно было беседовать, не опасаясь лишних ушей. За время этих перелетов они сумели многое обсудить и вспомнить, подумать о будущем, обменяться планами. Шинтаро, который еще не имел собственных больших денег, смотрел в будущее с совершенно неожиданной для Рена позиции. Даже будучи единственным сыном, он не особо надеялся на наследство, поскольку понимал, что его отец мог прожить еще очень долго. – Я никогда не дружил с отцом и матерью, но я не тот человек, что будет желать им смерти, – сказал Шинтаро, когда они возвращались в Японию в конце ноября. – Хочется, чтобы они прожили подольше. Это значит, что наследство я получу не раньше, чем в пятьдесят или даже шестьдесят, если повезет. До этого момента если я и встану во главе конгломерата, то только в качестве исполняющего обязанности. Поэтому мне нужно добиться чего-то самому. Я не хочу оставаться в пятьдесят лет только тем, кто стоит в очереди. Нужно сделать что-то свое, но я пока что понятия не имею, чем мог бы заняться. Конгломерат охватывает слишком много отраслей, и это сложно. Я могу развить одну из них или даже несколько, могу заняться вплотную инвестициями, но все это меня не привлекает. Так что я еще в поиске. Может быть, поэтому Шинтаро не особенно нервничал насчет статуса Рана. Если у них впереди было еще так много лет – не меньше двадцати – ему просто незачем было именно сейчас давить на ребенка. За двадцать лет многое может измениться, и обязательно изменится. Разница между Кеем и Шинтаро была и в этом – у Кея не было времени. Он был поздним ребенком, когда он родился, его отцу было уже за пятьдесят. Теперь, в тридцать четыре, Кей уже фактически принял все дела. Он был еще слишком молод для этого, но выбора не оставалось. Шинтаро родился, когда его отцу было чуть за тридцать. Его родители были еще полны сил и амбиций, они не собирались на пенсию. Чувствуя себя молодыми, они не ждали внуков – они не испытывали панического страха перед смертью, и не требовали, чтобы Шинтаро прямо сейчас показал им детей, которым передаст бразды правления в будущем. Они продолжали развиваться, и хотя и побуждали сына заниматься личной жизнью, все равно больше были заняты своей. В этом Шинтаро, конечно, повезло. – А ты чем займешься? Будешь и дальше развивать клинику? – Конечно, – кивнул Рен. – Это теперь дело моей жизни. Я с большим удовольствием занимаюсь этой работой. Было приятно иногда просто говорить с человеком, не волнуясь о последствиях. Шинтаро, конечно, был очень странным и некоторые черты характера – такие как вспыльчивость и желание все контролировать, оставались с ним с детства, но поскольку Рен не собирался работать под его началом, его это не особенно волновало. К тому же, даже при их условной договоренности о дальнейшей свадьбе он не ощущал себя в опасности, поскольку Шинтаро, хотя и вел себя очень вежливо и даже проявлял заботу и внимание, все равно оставался альфой, и никаких близких отношений с ним быть не могло. О метке Шинтаро еще ничего не знал, и Рен даже не думал ему рассказывать – это казалось чем-то слишком уж личным. Его прежние партнеры беты не задавали вопросов, поскольку шрам от метки был сведен почти год назад, и на его месте оставалась пара аккуратных следов от стежков. Этого было достаточно. Единственным человеком, с которым он говорил о метке, стал Касе-кун, с которым Рен теперь виделся примерно раз в неделю. Касе-куном звали того самого альфу из эскорта, с которым Рену пришлось столкнуться, когда он впервые решился заняться сексом с кем-то кроме Кея. Это был не самый удачный опыт, да и сам Касе-кун, имени которого Рен тогда вообще не знал, был не в восторге от произошедшего – он даже испугался, что его арестуют за изнасилование. Поэтому, когда в конце октября Рен застал Касе-куна во дворе своего дома, он очень удивился. – Я ждал вас, – поднимаясь с детских качелей, на которых он сидел все это время, улыбнулся молодой альфа. – Думал, вы уже переехали. Допоздна работаете? – А ты смелый человек, – улыбнулся Рен. – Зачем пришел? Я ничего никому не рассказал, да и с оплатой, вроде, все в порядке. – Я… пришел пригласить вас на свидание, – выпрямившись, сказал Касе-кун. – Хочу принести извинения как следует. Сегодня я оплачиваю все счета. – Хорошо. Дай мне немного времени, я оставлю портфель и сменю рубашку. Они действительно отправились в неплохой бар, где просидели до полночи, делясь впечатлениями и задавая друг другу вопросы. Касе-кун оказался студентом третьего курса – поступил он не с первой попытки, поэтому в двадцать четыре был переростком на своем потоке. К тому же, учиться ему все равно не нравилось, и он делал это только потому, что не хотел всю жизнь работать в эскорте. – Физически это сложно, – кивнул Рен, рассматривая лицо своего собеседника. Касе-кун тоже смотрел на него прямо и без стеснения – он явно не стремился соблюсти все приличия. – Я всегда был немного помешанным на сексе. Даже если сравнивать с одноклассниками. Все мои мысли были о сексе лет с восьми. Думаю, это не совсем нормально, но я ничего с этим не старался сделать. – Что насчет первого опыта? – спросил Рен, отпивая немного сока из своего стакана. – В двенадцать лет, – ответил Касе-кун, улыбаясь. У него было действительно очень красивое открытое лицо с большими глазами. – Вы же сейчас не о самом сексе спрашивали? – Да, я именно об опыте. А что за опыт был? – Прикосновение. Старшеклассница… третьегодка средней школы, девочка омега… до сих пор помню ее. Конечно, это же мой первый партнер, так сказать. Она позволила прикоснуться к ее белью. К самому краю бюстгальтера. То есть не к бретели даже, а к чашечке. Понимаете? Это было очень волнительно. Это было чертовски приятно. У нее было не самое дорогое белье, но ей очень подходило. – Она и рубашку сняла? – Нет. Расстегнула настолько, чтобы я мог прикоснуться. Даже сейчас, когда прошло столько лет, щеки Касе-куна алели при этих воспоминаниях. Касе-кун возбуждался, и Рен, который сейчас удовлетворял свой интерес таким неприличным способом, был готов взять за это ответственность, пусть даже и ценой легкой тошноты. Впрочем, ему, конечно, хотелось этого избежать. – А ваш первый опыт? – В восемнадцать. Это был сразу полноценный секс, и тогда же я метку получил. Я был под наркотиком, а если бы нет, то, возможно, до двадцати или даже тридцати оставался бы девственником. Ты не подумай, у меня всегда были желания, просто я не могу довериться кому-то. Это сейчас я понимаю, что доверие в сексе – это вопрос времени. Если можешь довериться человеку на полчаса, пока вы в постели – так нормально. Больше и не нужно. – В восемнадцать… вас принудили? – спросил Касе-кун, прокручивая в руках стакан. – Нет. Я сам попросил. Сложная история. – И где тот альфа сейчас? Вы удалили метку, я ведь не видел шрама… Рен рассмеялся, запрокидывая голову. – Да, удалил. Тот альфа женат, у него семья. А я живу дальше. – А хотите… я научу вас, что можно делать с альфой, чтобы не тошнило? – наклоняясь вперед, прошептал Касе-кун. – Я за этим и пришел к вам. Не просто извиниться, а чтобы сделать кое-что. Очень хочется. – Я тебе так понравился? – спросил Рен, рассматривая загоревшиеся опасным светом глаза Касе-куна. – Очень. – А не сорвешься? Если ты опять меня без согласия трахнешь, я на тебя точно заявлю. – Удержусь. То, что я предлагаю – тоже неплохо. Даже очень хорошо. – Валяй, показывай, – кивнул Рен, отодвигая стакан. – Поедем в love-отель или ко мне? – Куда угодно, главное, чтобы побыстрее. Удивительно, что он еще принимал таблетки на работе, хотя умел так быстро заводиться. Когда они открыли дверь номера, Рен попробовал припомнить, в каких числах у Касе-куна должен был наступить гон, но не успел – его прижали к стене и подхватили под бедрами так, чтобы он обхватил ногами чужую талию. – Через одежду бывает очень хорошо, если партнер нравится, – утыкаясь лицом в его шею, прошептал Касе-кун. – Вы альфам нравитесь, могу поспорить. А спите только с бетами. – Своему единственному альфе я нравился, – улыбнулся Рен, вспоминая Кея, но тут же жалея об этом. – Не хочу о нем слышать, я же тоже альфа, – почти прорычал Касе-кун. – Держитесь крепче. Я сделаю так, что нам понадобятся услуги прачечной. Он действительно двигался так, словно уже был внутри, хотя ни один из них так ничего с себя и не снял. Рен чувствовал, как сильное тело прижимало его к стене, но ему не было ни холодно, ни страшно – он знал, что Касе-кун удержит его. Удержит и согреет. – Ах, если бы не метка, я бы так тебя нагнул, что ты бы и думать других альфах забыл, – прошептал Касе-кун, забывая о кейго и вообще обо всем. Сейчас этим формальностям уже не было места между ними. – Я бы днем и ночью трахал тебя. Могу поспорить, ты бы стал плакать и умолять меня остановиться. Ответить было совсем нечего, так что Рен просто цеплялся за него и думал, что если Касе-кун говорил такое некоторым клиентам, они наверняка приходили в восторг. Может быть, этим и объяснялась высокая цена за его услуги. Возникало очень странное ощущение, словно Касе-кун действительно брал его, хотя ни о каком соитии не было и речи. Дело было не в том, чем они соприкасались, а в том, как прижимались друг к другу, как дышали, как целовались – Касе-кун даже не спрашивал разрешения, он просто впился в губы Рена, не оставив и шанса на побег. И это тоже было замечательно. Было приятно сойти с ума и вообще ни о чем не думать. Ни разу за все время, пока Рен встречался с другими людьми, он не чувствовал этого сумасшествия – никогда его не накрывало настолько, чтобы стерлись все остальные мысли. – Вот бы мне тебе метку поставить. Может быть, она бы все перебила? – сказал Касе-кун, когда они лежали в кровати. – Иди к черту, – прошептал Рен. – Даже думать не смей. Больной. – Ага, уж точно не здоровый, – расплылся в улыбке Касе-кун. – Но альфы все такие. Почти. Мы, конечно, очень разные, как и обычные люди, но всем нам природа дала это сумасшедшее желание – обладать и присваивать. – Я знаю. Поэтому вы метки и ставите. Это инстинкты и эволюция. Схвати омегу и сделай так, чтобы никто другой не мог его оплодотворить – позаботься о том, чтобы продолжиться в потомстве. А то если не застолбишь за собой партнера, можешь и один остаться. Так это ученые объясняют? Только я бета. – Но ты тонкий и мягкий. А еще ты чистый. Касе-кун навис над ним, держа его шею сзади и приподнимая к себе. Это была опасная позиция, и Рен знал это, но почему-то он был уверен, что этот ребенок не сделает ему ничего опасного. Может случиться так, что другой альфа захочет поставить вторую метку. Такое и случалось. Некоторые маньяки, бывало, окружали какого-нибудь омегу или бету и старались вообще пометить его одновременно – смотрели, что получится. Да что тут могло получиться? Сойти с ума или умереть – выбор невелик. Выживавшие носители двух меток всю жизнь страдали от гормональных сбоев, мучаясь с нерегулярными циклами и разными срывами, когда течки или были безумно сильными или наоборот, слегка заметными. Становились бесплодными, начинали страдать от нервных заболеваний. Все-таки альфы – это зло. Рен усмехнулся, подумав о том, что если бы Энджи был альфой, он, наверное, был бы единственным нормальным представителем этого пола. Касе-кун наклонился к его шее и прихватил ее губами внизу, чуть опустившись под подбородком. – Я сниму с тебя одежду, – прошептал он, лизнув это место. – Кончи на моих пальцах. Это тоже будет приятно. – А тебе? – И мне это тоже понравится. Я буду представлять, что ты отдаешься мне полностью. В свои двадцать четыре Касе-кун весьма преуспел в любимом деле – в сексе он был просто виртуозом. По крайней мере, так казалось Рену со всем его небогатым опытом. Пока Касе-кун медленно двигал рукой, скользя внутри него двумя пальцами, Рен ни о чем не мог думать – вопросы появились позже, когда его ладонь оказалась на чужом члене, а под второй рукой вздрагивал живот, в котором отзывалось каждое движение вверх и вниз по стволу. Рен осторожно ласкал Касе-куна и думал, со многими ли из своих клиентов этот молодой человек повторно встречался в своей жизни просто так – без денег, по своему выбору. Задавать вопросы не хотелось, и Рен решил, что вообще оставит эти рассуждения где-то в темном углу. Он согласился встретиться с этим человеком еще раз, а потом еще раз. Вскоре он перестал вообще встречаться с другими людьми и оставил только «свидания» с Касе-куном. Они виделись раз или два в неделю, когда у них совпадали рабочие графики, и, несмотря на то, что полноценного секса между ними больше не было, эти встречи полностью удовлетворяли Рена. Он был абсолютно всем доволен, и даже Энджи отметил это, когда они встретились в следующий раз. – Выглядишь прекрасно, – сказал Энджи, улыбаясь. – Встретил кого-то? – Да. Только… это явно не очень серьезное. Просто сейчас это приятно, и я не хочу думать о будущем. Хоть раз в жизни. – Я рад за тебя. Наконец, хоть что-то в твоей жизни появилось кроме меня и Рана. Настроение у Рена и впрямь было отличным, и даже замечание Шинтаро, с которым они возвращались в Японию, ничего не испортило. Сидя напротив него и захлопывая свой толстый ежедневник, Шинтаро как бы между делом заметил: – От тебя альфой несет. За километр, я бы сказал. Ага. Метку Кея никто не чувствовал, а присутствие Касе-куна – пожалуйста. – Такой сильный запах? – спросил Рен. – Я принимал душ несколько раз с нашей с ним последней встречи. – Он тебя собой пропитал насквозь, – недовольно сказал Шинтаро. – Сумасшедший собственник. Держись от него подальше, пока он что-нибудь глупое не сделал. Ты и Энджи – вы совсем не следите за безопасностью. – А что Энджи? – У него тоже кто-то есть, – ответил Шинтаро. – Я еще летом заметил. – Странно… я ничего об этом не знаю, и говорить на эту тему… – Да он сам, может быть, еще не знает. Альфы иногда делают это – специально берут и вертят в руках ваши вещи, такие как часы или карманные блокноты. То, что вы не можете и даже не подумаете отмывать. И там хранится их запах. Мы ведь в значительной степени все еще животные. Так что избавься от своего альфы, он вряд ли отнесется с пониманием к твоей жизни. – У нас свободные отношения. – Ха… это ты так думаешь. Попробуй порвать с ним, – предложил Шинтаро. – Скажи ему хотя бы в шутку. Он взбесится, могу поклясться. Проверять его теорию не хотелось, и Рен решил, что не станет этого делать.