Физалис

Они впервые за долгое время просто ехали вдвоем в машине. Охрана держалась на почтительном расстоянии, и Шинтаро наслаждался поездкой, потому что любил водить машину, да и вообще иногда было приятно побыть без надзора. Рен сидел рядом и молчал. Просто помолчать тоже было приятно. Шинтаро думал о том, как много времени прошло с тех пор, как они заключили свое соглашение. Примерно год. За это время они успели прилично сблизиться, много раз навестить Рана, а теперь даже готовились к его возвращению на родную землю. Сложно было скрыть свою радость по этому поводу. Иногда он бросал взгляды на Рена, но тот ничего не замечал – он смотрел в окно, прямо на дорогу. Из радиоприемника доносилась песня «Torn», и голос Натали Имбрульи звучал успокаивающе. Шинтаро заметил, что Рен подпевал – не вслух, просто иногда шевеля губами на определенных моментах песни. Наверное, ему она нравилась. Сам Шинтаро не любил европейскую музыку, но конкретно эту песню знал хорошо, потому что она была настолько популярной, что не звучала разве что из холодильников. – Ты видел клип? – спросил Шинтаро, когда песня закончилась. Он не стал болтать, пока она шла, потому что Рен, наверное, хотел ее дослушать до конца, но теперь-то можно было и поговорить. – Да, – улыбнулся Рен, поворачиваясь к нему. День был прекрасным, и даже в салоне машины было светло – солнце пригревало так, что казалось, что был не март, а май. Отличный солнечный день, когда хочется поверить, что дальше будет держаться только такая погода. Весь фокус в том, что такой день только обманывает, распаляя желание поскорее погрузиться в настоящую весну – он как бы показывает ее короткий отрывок, а потом опять погружает город в дожди и слякоть, вешая над ним вечно пасмурное сопливое небо. Обидно. – Мне кажется, нечто похожее будет происходить и у нас, – продолжил Шинтаро. – Там же в клипе… не знаю, идет ли ремонт, но дом разбирают, насколько я понял. Декорации разбирают. И лестница на заднем фоне, стены голые, мебель старая… в общем, ощущение грядущих перемен. – Да, наверное, – согласился Рен, внимательно глядя на него. – Не думал, что ты смотрел клип. – Не такой уж я и старый, иногда слушаю современную музыку, – ответил Шинтаро, широко улыбаясь. – Эта песня приятно звучит. И девушка красивая. И текст классный, раз тебе нравится. Этого он говорить уже не стал. Рен подпевал припевам, и Шинтаро впервые подумал, что это не было связано с тем, что они просто чаще повторялись. Слова в припевах были очень грустными – песня сама и в целом грустная, но припевы были просто душераздирающими. Сам Шинтаро такие песни не любил, поскольку считал их манипулятивными выжимателями денег, но если Рен находил в припевах что-то такое, что побуждало его им подпевать – значит, они вторили его душе. Как там? «Я больше ни во что не верю. Вот как я чувствую себя сейчас». Может быть, Рен уже не верил в любовь? Что в этих словах было особенного? Может быть, Рен думал, что любовь не для него. Или что-то в этом роде. «Я замерз, страдаю от стыда, Лежа обнаженным на полу». Ну и картинка. Голый человек на полу… жутко. Шинтаро даже передернул плечами, ощущая нечто странное, как будто ему предложили представить массовый расстрел или принять участие в забивании камнями насмерть. Голый и на полу. Крайняя степень одиночества. Пожалуй, эти строчки очень даже неплохие. «Иллюзии никогда Не становились реальностью». Ну и прекрасно же? Если хотя бы некоторые иллюзии переселятся в наш мир, наступит хаос. Люди начнут только и делать, что мечтать, разве нет? Хотя, конечно, все зависит от самих иллюзий. Рен, наверное, опять же, видел здесь что-то свое. Что-то определенно связанное с Кеем, с этим гадом. Может быть, Рен навоображал себе чего-то, а Кей оказался совсем другим. Что тут скажешь? Шинтаро мог сказать то же самое о себе. Не все его представления об Энджи оказались правдой. Его не ранили эти открытия, и он не чувствовал разочарования – возможно, потому что его чувства менялись не шоковой терапией, а постепенно. «Теперь я проснулся, И мое идеальное небо разорвано на куски». Пробуждение бывает и неприятным. Иногда просыпаться физически больно, а уж если увидеть при этом разорванное небо… стоп… а почему небо? Кей что – был даже его небом? Или чувства к Кею были такими, что аж все небо закрывали? Конечно! Иначе с чего бы Рену соблюдать обет безбрачия больше десяти лет. Страшно захотелось спросить, действительно ли Рен не занимался сексом все это время. Ни с кем и никогда? Наверняка варианты были. Рен всегда был немного занудой, а такие редко бывают сексуальными, но его получалось отнести к редким исключениям – его внешняя привлекательность и спокойствие многих заводили. Взять того же Мурату – этот придурок пускал на Рена слюни лет пять, не меньше. «Ты слегка опоздал. Я уже разорван». Да кто тут может опоздать? Разве что Кей. Разорванное не сошьешь уже, конечно. Но это только если пытаться восстановить прежнюю форму. Если из кусочков разорванного сшить нечто новое, то все обретет другой смысл. Так что не все так плохо. Шинтаро еще раз посмотрел на Рена и почти отшатнулся – все это время, пока он следил за дорогой и разбирал песню по косточкам, Рен таращился на него почти в упор, а он был так погружен в свои дурацкие мысли, что ничего и не заметил. Появилось какое-то странное чувство, которое он не мог побороть вплоть до самого дома. Рен показывал ему дорогу, говорил, где и когда поворачивать, так что проблем не возникло, и Шинтаро был рад даже такому взаимодействию – краткому, но по делу. Ему показалось, что его раскрыли, хотя он совершенно точно ничего не шептал. И вообще, кто тут еще попался? Это Рен подпевал радиоприемнику, а не Шинтаро. Дом находился за очень хорошим забором, он был надежно скрыт, но сам при этом выглядел скромненько. Шинтаро никогда здесь не бывал, хотя однажды, когда они проезжали по этому району, Мурата обмолвился, что Рен жил где-то здесь совершенно один. Насколько Шинтаро помнил, Рен рано начал жить отдельно от родителей. Наверное, это было связано с тем, что генпрокурор часто принимал влиятельных гостей с серьезными проблемами, и присутствие ребенка в доме бы все усложнило. Вероятно, он не хотел, чтобы Рен как-нибудь попал под удар. Они припарковались и вошли во двор. Шинтаро сообщил охране, чтобы ждали снаружи – не хотелось делить этот момент с ними. Двор был довольно просторным, и первое, что бросилось в глаза – хорошие тяжелые качели, которые были установлены перед передней террасой дома. Теперь они были пыльными, но все равно отлично выглядели. Наверняка их установили для Рана. Рен вытащил ключ и открыл дверь. Он был немного взволнован. – Я нанимаю людей для уборки раз в месяц, так что особой грязи тут нет, но все равно как-то… в общем, когда в доме никто не живет, он сам по себе начинает ветшать. Поэтому тут, наверное, не все в порядке, – предупредил он. – Ничего, я готов ко всему, – улыбнулся Шинтаро, входя в дом следом за Реном. Они все-таки разулись, потому что внутри оказалось не так уж и пыльно – все окна были задраены, а внутри никто не ходил. Оставив свои плащи на вешалке, они прошли через гостиную, осмотрели кухню, детскую комнату, потом еще несколько спален и дошли до комнаты Рена. Везде было чисто и аккуратно – в доме, где уже несколько лет никто не жил, не было и лишних вещей. – Хочешь посмотреть на первую кроватку Рана? – неожиданно предложил Рен. – Она на чердаке. Крыша не протекает, так что там все хорошо сохранилось. – Хочу. Покажи мне все, что только можно, – согласился Шинтаро. И Рен повел его на чердак, на который вела европейская маршевая лестница, вываливавшаяся прямо из люка на потолке. Это было настолько не в характере Рена, что Шинтаро даже засмеялся. – Я думал, в твоем доме есть место только безопасным вещам, – сказал он. – А это и безопасно, – ответил Рен. – Конечно, можно получить лестницей в лоб, но я с детства не запрещал Рану подниматься на крышу, поэтому если ему нужно было на чердак, он просил меня открыть люк и спустить лестницу. Он очень умный. На чердаке было очень интересно – там были огромные картонные коробки, в которых Рен хранил старые документы, игрушки, подшивки медицинских журналов и газет, детали от отслуживших механизмов и кое-что из мебели. Он выбирал коробки, в которых были вещи Рана, стирал с них пыль предварительно захваченным полотенцем, открывал, а потом вынимал вещи по очереди и рассказывал их краткую историю всего парой-тройкой фраз. – А твои вещи? О них тоже расскажи, – попросил Шинтаро, когда Рен отодвинул в сторону одну из самых больших коробок, сказав, что в ней не было ничего интересного. – Хмм… тогда нам придется сидеть тут два или три дня, тут слишком много моего барахла, – сказал Рен, складывая полотенце так, чтобы скрылись все пыльные места. – Да хоть что-то покажи, – улыбнулся Шинтаро. – Мне никогда не доводилось находиться в таких местах. – Ты и в музеях не бывал? – В музеях хранятся вещи людей, на которых мне плевать. А здесь вещи моей семьи. – А, ну да… мы ж поженимся все равно, – кивнул Рен. – Тогда вот. В этой самой коробке лежит старый аквариум. У меня раньше была черепаха, которая умела плавать под водой. Я ее очень любил, но она была кусачая, поэтому пальцы к ней совать запрещалось. Но она была милой. Умерла от старости. Это была первая смерть, с которой я столкнулся в осознанном возрасте. Такое очень яркое впечатление. В общем, я включил ей обогреватель и уселся рядом со своими конспектами, и краем глаза всегда ловил, как она шевелилась потихоньку. А потом она перестала двигаться. Просто сидела на бревнышке. Не знаю, что на меня нашло, но я влез руками в аквариум и взял ее на руки. И она умерла у меня на коленях. Мне было шестнадцать, но я все равно поплакал немного. Стало как-то одиноко. Такое странное чувство – зашел в комнату, и пока сидел здесь, нас было двое, а потом внезапно остался один. Я сентиментальный на самом деле. Шинтаро ему верил. Стал бы несентиментальный человек все это складывать у себя дома? Нет, конечно. Любой другой выбросил бы абсолютно все. Кроватка Рана была очень милой – она стояла на крепких ножках, была обнесена хорошими решетками и еще снабжена боковыми ящиками. Внизу находилась полочка для обогревателя, и Рен сказал, что пока Рану не исполнился год, самой холодной зимой постоянно включали тепло на самую малую мощность, просто чтобы нагретый воздух поднимался. В боковых ящиках еще хранились погремушки Рана и пакеты с его старыми ползунками. – Ты знаешь… мы же наняли специально женщину, чтобы она стирала и развешивала его штаны, – улыбаясь и даже посмеиваясь, вспоминал Рен. – Потому что подгузники для мальчика – это зло. Ну, нельзя область таза перегревать, потом проблемы будут. А когда мальчик обоссытся, это нечто – там все пузо и вся спина в придачу мокрая. Так уж мальчики устроены. Машинка у нас, конечно, уже была – та, что сама стирает. Просто штаны эти копились, и нужно было постоянно следить, чтобы их хватало. Развешивать… в особо удачные дни у нас на заднем дворе обе бельевые веревки были заняты его ползунками. Тут поневоле задумаешься, как наши няньки с нами справлялись. – Вот это производительность, – присвистнул Шинтаро. – Знаешь… а ведь я думал, что убью тебя. В первую секунду, когда понял, что мой сын носит твою фамилию, я хотел тебя прибить. Но ни тогда, ни сейчас не могу на тебя разозлиться. Что ты за человек такой? Рен смутился, и даже не смог этого скрыть, хотя обычно сразу прятался за насмешливостью или еще какой-нибудь противной техникой маскировки истинных чувств – в его арсенале таких вещиц было много. – Спасибо, что не бьешь меня, – сказал Рен через некоторое время, закрывая очередную коробку. – Не думаю, что смогу выдержать. Сложно было не согласиться. И дело было даже вовсе не в том, что Рен все еще восстанавливался – просто Шинтаро всегда был физически сильнее и крепче. Пожалуй, он мог бы более или менее спокойно побороться с Кеем, но Рен со своими тонкими костями точно не выглядел как подходящий противник. Сила Рена заключалась в его спокойствии и даже невозмутимости – в том, чего у самого Шинтаро пока что было меньше, чем ему хотелось. * Ремонт продолжался две недели, и на это время Шинтаро распорядился вывезти из дома всю мебель, за что Рен был ему очень благодарен. Он мог бы позаботиться обо всем и сам, но теперь он был постоянно занят на работе, и следить за ремонтом в той мере, в какой это было необходимо, не мог. Шинтаро же наведывался в дом два раза в день и все контролировал, вызывая у рабочих если не возмущение, то тихое раздражение точно. Понять Шинтаро было можно – им руководило не желание всем управлять и мучить ремонтников, ему просто хотелось проводить больше времени в доме, где будет жить его сын. Разве это плохо? Вовсе нет. Именно Шинтаро позвонил Рену вечером в пятницу и сказал, что все готово. – Сантехника, новая стиральная машина, газовая плита – все установлено и проверено. Отделка везде тоже сменена, и об уборке я позаботился. Завтра или в воскресенье мы с тобой можем поехать и все осмотреть вместе. – Давай в воскресенье, – предложил Рен, заглядывая в свой ежедневник. – Ты, конечно же, все уже оплатил, да? – Да, и вознаграждение рабочим – это я тоже уже уладил. Все-таки они меня ненавидели все это время. Это было забавно. В воскресенье давай отметим успешное завершение ремонта где-нибудь после того, как осмотрим дом. – Отличная идея, – улыбнулся Рен. – Но давай лучше сделаем это, когда расставим мебель. – Договорились. Это будет уже в следующие выходные? – Нет, на неделе. Просто встретимся попозже вечером. Как тебе такой вариант? – Я согласен на любой. В воскресенье я за тобой заеду. К которому часу? Голос Шинтаро звучал весело – он, конечно, пребывал в отличном настроении. – Когда тебе будет удобнее. Я по воскресеньям абсолютно свободен. Договорились встретиться в девять часов утра, и это было вполне подходящее время. По выходным дороги не были загружены спешащими на работу людьми, поэтому можно было без проблем прокатиться до самого дома. Рен ожидал этого времени с нетерпением, ему хотелось посмотреть, как все получилось. Это чувство предвкушения оставалось для него непонятным, поскольку он сам выбрал оттенки и материалы, все оборудование и даже лотки для труб в ванной комнате – он уже точно представлял, как все должно было выглядеть. Отчего же возникало это чувство, очень походившее на радостное ожидание, которое испытываешь, открывая подарок? Открыв глаза утром в воскресенье, он позволил себе немного полежать в постели, и только тогда понял, с чем были связаны его ощущения. Впервые кто-то сделал большую часть работы за него. То есть… он вообще впервые на кого-то положился. Он доверял Энджи, но никогда не позволял тому заботиться о себе. Рен не привлекал его к решению своих проблем, потому что с самого детства полагал, что это было его собственной обязанностью – оберегать Энджи. Он воспитывался в страхе перед созданием любых проблем для родителей, потому что они несли бремя безупречной репутации как представители юридической элиты страны, так что к старшему поколению он со своими болячками тоже не бегал. К тридцати трем годам он впервые понял, что такое, когда кто-то другой делает работу за тебя. Когда ты можешь кому-то довериться просто так, не за деньги. Шинтаро не опаздывал, не обманывал и ничего не забывал. Хорошо, пусть он принимал обязательства ради собственного ребенка, но ведь он не просил их делать его отцом, он вообще ничего о Ране не знал и имел полное право отказаться от этих сведений и начать строить другую «правильную» семью. Но он этого не делал и охотно занимался жизнью своего единственного сына, который также был сыном Рена. И на Шинтаро можно было рассчитывать. Рен умылся и выпил свой утренний чай, выбрал удобную одежду и спокойно дождался Шинтаро – тот поднялся и постучался в дверь как раз без пяти девять. Его аккуратность была настолько постоянной, что уже не удивляла, хотя все так же радовала. Теперь не нужно было показывать дорогу – за прошедшие недели Шинтаро выучил ее наизусть, и теперь вел машину без вопросов. Радио молчало, между ними повисла тишина. Утро казалось вообще необычно тихим, но без неловкости и тягостного ощущения. – Надеюсь, Ран узнает этот дом, – сказал Рен, выходя из машины у самых ворот. – Узнает, – уверенно сказал Шинтаро. – Не так уж все и изменилось. Просто обновилось. Это обнадеживало. Они прошли через двор, и Рен заметил, что Шинтаро позаботился о качелях – чугунные ножки, перекладину и каркас покрасили, а сидение и спинку покрыли лаком. Вероятно, Ран уже не будет веселиться на этих качелях, но все равно было приятно видеть, что о них тоже позаботились. Перед домом в узких клумбах теперь были посажены какие-то цветы, которые Рен не узнал – им предстояло приживаться еще как минимум несколько недель до тех пор, пока они распустятся. О клумбе он тоже ничего не говорил – очевидно, это было инициативой самого Шинтаро. Зато внутри все было точно так, как хотел Рен. Комнаты были совсем пустыми, из-за чего казались просторнее, и каждый шаг отзывался эхом. Пахло новыми строительными материалами – не краской, чем-то… просто чем-то строительным. Во всех комнатах было светлее, чем обычно – штор еще не было на окнах, никакие ковры ничего не поглощали. Они осмотрели все комнаты, и Шинтаро решил воспользоваться туалетом, так что Рен на какое-то время остался один в гостиной. Теперь комната была настолько обезличенной, что в ней сложно было вообще вообразить гостиную, но в течение многих лет, пока Рен жил в этом доме, она прекрасно справлялась со своими задачами. Оставалось вернуть мебель на места. Ощущение от пребывания в пустом пространстве было тягостным. Светло-бежевые стены и деревянные полы создавали какое-то гулкое место, в котором можно было полностью потеряться. Захотелось прижаться спиной к стене или улечься на пол, чтобы не стоять посреди комнаты и не бороться с пространством, а стать его частью, как бы прилипнув к его краю. Пол, разумеется, был чистым. Рен не особо задумывался над тем, как это выглядело со стороны, ему просто хотелось улечься. Можно было прижаться спиной к стене, конечно, но сейчас, выбирая между стоянием и лежанием, он без сомнений принимал решение в пользу второго варианта. Так что он просто улегся там, где стоял. Шинтаро решит, что он сумасшедший? Ну и ладно. Рен даже не подумал подняться, когда Шинтаро вошел в комнату, жалуясь на отсутствие полотенец и вытирая руки носовым платком. – Не обращай внимания. Если я тебя смущаю, просто иди и погуляй по другим комнатам, – попросил Рен. – Я тут полежу немного, пока не замерзну. Он закрыл глаза, ожидая услышать звук удаляющихся шагов, и пол действительно передал ему вибрацию от движений Шинтаро, но шаги при этом приближались. И через пару секунд Шинтаро улегся на пол рядом с ним. – Классное чувство, – вполголоса сказал Шинтаро. – Но мерзнуть не надо. Впервые за долгое время Рену захотелось взять кого-то за руку – захотелось почти до боли, так сильно, что он с большим трудом удержался. Пришлось сжать руку в кулак, чтобы она не делала глупостей. Шинтаро лежал рядом с ним на голом полу в совершенно пустом доме. Это было лучшее утро воскресенья в его жизни.