Физалис

В апреле Ран пошел в старшую школу, где сразу подал заявку в бейсбольный клуб и принялся усердно изучать литературу. Рен подозревал, что увлечение литературой – один из немногих вариантов, который не подходил семье Шинтаро. Рана могли поддержать и продвинуть в рамках конгломерата практически по любой линии – если бы он захотел стать предпринимателем, юристом, менеджером, даже поваром, черт возьми. Но если он будет заниматься критикой или еще лучше выберет журналистику, никакой карьеры в семейном бизнесе не будет. Нужно было готовиться к долгой схватке с родителями Шинтаро, и Рен уже сейчас готовил аргументы и подумывал о том, что мог бы отправить Рана учиться за границу, чтобы семья на него никак не давила. В это же время к ним в гости стали заходить Юджи и Кинджи, которым было безопаснее находиться здесь, а не в доме Энджи. Здесь они встречались с Раном, играли с ним или просто разговаривали. Как ни странно, эти ребята могли часами беседовать – они пили чай и обсуждали свои важные дела, как самые настоящие старички. Ран, который никогда не отличался усидчивостью, как-то вливался в этот процесс и не жаловался. Ему нравилось говорить с двоюродными братьями, и он часто предлагал им поехать куда-нибудь или просто погулять, но Юджи и Кинджи лучше чувствовали себя, когда находились в доме. Здесь их не мог видеть кто-то посторонний, и они были защищены со всех сторон. Иногда Рен сидел с ними, когда они не обсуждали свои секретные дела или вопросы, которые понимали только сами. Это удавалось понять, проведывая их – если он заходил, и разговор в комнате резко обрывался, он просто интересовался, не было ли им чего-нибудь нужно, а потом уходил. Если же разговор продолжался, и дети не выглядели виноватыми, он оставался и слушал их. Иногда это было даже полезно, потому что Рана могли вызвать в школу вне плана – занятия в клубе отнимали все больше времени и требовали дисциплины, поскольку в его школе была сильная команда, которая побеждала на префектурных соревнованиях. В такие моменты Рен оставался с Юджи и Кинджи и говорил с ними. Весной он чувствовал себя не очень хорошо, сказывалась накапливавшаяся за зиму усталость, и он работал по полдня, поэтому мог себе такое позволить. Дети его не утомляли, они были очень воспитанными и спокойными, но при этом все больше открывались и не стеснялись задавать вопросы, если их что-то интересовало. В мае, когда Юджи остался в комнате наедине с Реном, потому что Ран еще не вернулся из школы, а Кинджи отлучился в туалет, у них состоялся очень интересный разговор. – Ран перешел в старшую школу, у него там все по-другому, – задумчиво сказал Юджи. – Когда я пойду в среднюю, все будет так же? Рен кивнул, понимая, что сейчас только нагонит страху, но вместе с тем не желая обманывать ребенка. – Да, в средней школе будут другие нагрузки и новые предметы. Но там тоже интересно, и ты найдешь друзей. – А что будет делать Кинджи? Ему еще два года в младшей школе. А потом… он поступит в среднюю, и мы с ним проучимся вместе только один год, потому что я перейду в старшую. Нужно будет постоянно разлучаться. Мне страшно, потому что мы никогда надолго не расходились, а теперь кажется, будто остался всего год, и все… ничего уже не будет прежним. – Между вами мало что изменится, потому что все будет зависеть от тебя. Ты попадешь в новое общество, у тебя появятся новые знакомые. В таких условиях легко погрузиться в новую жизнь и немножко отдалиться от всего, что хорошо знакомо. Если это произойдет, это не будет означать, что ты плохой. Просто не забывай о Кинджи – продолжай с ним говорить. Вы живете в одном доме. Пусть у вас будет больше общих дел, которые вы оба хорошо знаете. Общие дела – это то, что связывает людей. Как ни странно, Рен очень хорошо его понимал. У него была похожая ситуация с Энджи. Между ними тоже была разница в два года, и в школе также постоянно образовывался этот разрыв, который очень им не нравился. Но они жили в разных домах, и все равно удержали свою дружбу. Он понимал, что связь между Юджи и Кинджи была особенно сильной, потому что эти двое росли в кислотной среде, где по одному просто не могли бы выжить. Были вещи, которые они никому не рассказывали, боясь, что их просто не поймут – осудят, не поверят, вздернут на смех. Конечно, эти вещи могли бы понять некоторые взрослые, но Юджи и Кинджи пока что пребывали в полной уверенности, что делили один мир на двоих – мир, в котором они постоянно выживали. – Ран сказал, что его никогда не били, – сказал Юджи. – Это правда? Мне сложно в это поверить. – Его шлепали, – ответил Рен. – Он просто не помнит. Даже после одного шлепка он очень сильно обижался. – А за что вы его шлепали? – Всего не помню, но как-то раз он пытался потрогать горячий чайник, – улыбаясь, вспомнил Рен. – Хотя ему много раз говорили этого не делать. Были и другие эпизоды. – Я вот думаю… чтобы бить – нужно ведь ненавидеть, да? – Кто тебя бьет? – спросил Рен, понимая, что Юджи нужно было выговориться. – Я вряд ли смогу помочь, но если расскажешь, тебе станет легче. Дедушка бьет? Или папа? – Папа больше не бьет, – ответил Юджи. – Но дедушку я очень боюсь. Кинджи боится его даже сильнее. И мы его ненавидим. Рен бы тоже ненавидел. Он вообще не очень хорошо относился к родителям Энджи, но сейчас, чем больше он о них узнавал, тем сложнее было сохранять даже подобие беспристрастности. – Когда-нибудь я ударю его в ответ, – сказал Юджи тем временем. – Когда буду достаточно сильным. – Тебе не станет легче, если ты его ударишь. Он еще и совсем старым станет к тому времени, так что тебе будет вдвойне сложнее. Я знаю, хочется отомстить, но это точно не выход. Зато ты можешь жить хорошо и по-своему – ему это тоже не понравится. Пожалуй, хорошая жизнь – это то, что может доставить еще больше боли, чем месть. Если ты поднимешь на него руку, он поймет, что тебя до сих пор мучает обида – он поймет, что тебе все еще плохо. А если он увидит, что ты живешь хорошо, ему станет обидно. Всем неприятно, когда их забывают. – Минами-сан тоже так говорит, – улыбнулся Юджи. – Он очень хороший. Доктор Минами собирался переехать в Японию, и Рена это даже немного пугало. Теперь этот человек все чаще бывал здесь, и каждый раз задерживался – если еще год назад он проводил в Токио всего пару дней, а потом возвращался на Тайвань, то теперь он мог прожить с Энджи целую неделю и только потом вернуться. Энджи говорил, что сам просил его оставаться подольше, потому что… ну, не мог он оторваться от своего Кенджиро-сана. Энджи даже преобразился – посветлел, стал чаще улыбаться. Он выглядел как человек, который нашел нечто ценное, и Рена это успокаивало и радовало. Если они были счастливы, это было главным. К тому же, доктор Минами действительно неплохо общался с Раном, Юджи и Кинджи. Двух последних он даже лечил, если они… Ох… У этих детей были проблемы. Они редко говорили, если начинали болеть, и невооруженным глазом заметить проблемы было сложно. Они научились доставать жаропонижающие таблетки у одноклассников, чтобы родители просто не знали об их простудах. Потому что простуды зарабатывались обычно нелегальным путем – через мороженое, холодную газировку, через очень активные игры на сквозняке. Стоило им сделать что-нибудь, осуждавшееся родителями, как они заболевали. Может быть, это шло еще и от головы. И тогда они пытались скрыть свои болезни. В этом случае они попадались либо Рену, либо доктору Минами, которых уже не могли обмануть. Так и приходилось их лечить. Доктор Минами как-то раз даже держал Кинджи над паром в хорошо прогретой душевой кабине. Он был удивительно сильным, и Рен иногда ему завидовал – сам он почему-то все никак не мог восстановиться. И хорошо, что их таких с медицинским образованием было двое, потому что у Юджи и Кинджи случались самые разные вещи – не только простуды. Стоматиты, воспаление лимфоузлов, разные сыпи – все это тоже периодически появлялось. Удивительно, что в доме этого не замечали. Видя, что от одних разговоров о том, как важно показать все это родителям, у Кинджи начиналась паника, Рен и доктор Минами договорились лечить их сами, но все равно мысли о том, что взрослых в семье нужно поставить в известность, периодически появлялись. – Ну а если их действительно начнут ругать или даже поколотят? – спросил Шинтаро, когда Рен в очередной раз завел об этом речь. – Я понимаю, ты как никто другой знаешь, как сложно восстанавливать организм от таких болезней, и ты знаешь о накопительном эффекте, но я все же считаю, что искалеченная душа и уродливые воспоминания – это даже опаснее. Болезни не были единственным, что беспокоило – Юджи и Кинджи оказались теми самыми детьми, которым приходилось знакомиться с миром слишком поздно. Они как-то раз случайно увидели, как Шинтаро и Рен целовались в кухне, и потом не приходили в гости целую неделю, что для них было почти рекордом. Спустя семь дней, правда, не выдержали и все равно пришли, но только в июне Кинджи, страшно смущаясь, спросил, не страшно ли целоваться. Ему потребовалась вся смелость, чтобы задать этот вопрос, и Рен решил ответить со всей честностью. – Целоваться страшно только поначалу, – сказал он. – И не потому что ты прикасаешься к чужим губам, а потому что это связано с чувствами. Открываться всегда тяжело. Но если ты веришь человеку, то целоваться не страшно. Со временем привыкаешь не бояться и понимаешь, что это даже хорошо. – Ёшида-сан бывает похож на папу, но на самом деле он вообще не такой, – сказал Кинджи. – Вы его любите? – Да, – кивнул Рен. Сказать это Кинджи было куда легче, чем самому Шинтаро. Они до сих пор не преодолели порог, за которым слова любви становились разрешенными. Рен помнил, что однажды Шинтаро произнес слово «любовь», и он хранил то воспоминание глубоко в сердце, но не рассчитывал, что подобный момент когда-то повторится. Ему было интересно наблюдать за тем, как менялись поколения. Кинджи, вроде, был робким мальчиком, но набрался смелости и задал такой личный вопрос, а между тем сам Рен, хотя и был в хороших отношениях с родителями, никогда о таком не спрашивал. Он даже не знал, говорили ли они о любви друг с другом. Признавались ли друг другу когда-нибудь? После разговора с Кинджи ему захотелось спросить отца, говорил ли он матери, что любил ее. И вообще любил ли? Переступить через порог робости, приличий и страхов было очень сложно, поэтому Рен решил, что ни о чем спрашивать не будет. Здесь он явно уступал в храбрости крошке Кинджи – этот ребенок все-таки задал свой вопрос. Рен к этой планке даже не приблизился. Зато приближался следующий год, и Шинтаро все чаще заводил речь о свадьбе – о том, где и когда она пройдет, кого они пригласят. Он хотел провести это время в узком кругу, и это было вполне допустимо – собраться только двумя семьями, никого особо не приглашать. Рен почему-то о свадьбе думал о иначе. Точнее, о ней почти не думал – не мог ее представить. Просто не мог вызвать в голове образы, связанные со свадьбой – не мог увидеть себя и Шинтаро в красивых костюмах, с кольцами, в окружении родных. Словно в его голове этого момента вообще не существовало – ни в мечтах, ни в планах. И дело было не в недостатке желания – он очень хотел связать свою жизнь с жизнью Шинтаро, он уже миллион раз сделал это мысленно. Может быть, именно это – ощущение, что все уже давно решено – и мешало зайти дальше и заглянуть в день свадьбы. А может быть, его не пускал страх. Он старался не особо топить себя в этих мыслях, но иногда становилось очень уж страшно. От них ожидали бракосочетания – за прошедшие годы весь круг их знакомых уже понял и принял эти странные отношения, в которых никогда не появились бы дети. Их поведение считалось почти неприличным, потому что Шинтаро очень уж гордился тем, что заполучил Рена – он почти никуда не отходил, если они посещали общие мероприятия или праздники. Их всюду видели рядом, а о том, что они жили в одном доме, знали практически все. Рен спокойно к этому относился, а ведь все это также налагало обязательства и связывало его, и он прекрасно это понимал. Тогда почему он не мог унестись мыслями ко дню свадьбы? – Я не буду на тебя давить, – сказал Шинтаро как-то ночью, когда они лежали рядом без сна. Окно было открыто, и сквозь мелкую сетку врывался теплый воздух – Ран ночевал у Энджи, и они открыли дверь, устроив сквозняк. Рен не любил кондиционер, потому что он пересушивал воздух. Спать при открытых окнах и дверях было приятнее, правда, мелкая сетка не всегда спасала от комаров. – Ты не давишь, – ответил Рен. – Нет. Я не буду требовать свадьбы в будущем году. Если ты не готов, поженимся позже. Когда захочешь. Даже если Рану будет тридцать, а не шестнадцать. Даже если ты никогда не захочешь стать моим мужем официально, но просто… просто будешь со мной. Мне этого достаточно. – Я хочу быть твоим мужем, – сказал Рен, повернувшись к нему. – Просто я не знаю, как это будет выглядеть. Наша свадьба. Что это за чувство? С возрастом начинаешь иначе относиться к таким вещам – если когда ты маленький все неизвестное кажется прекрасным и вызывает чувство радостного предвкушения, то когда ты разменял четвертый десяток, все неизвестное для тебя уже таит опасности и вызывает только страх. Я не боюсь выходить за тебя, я боюсь самой свадьбы как события. Церемония, банкет. Как все пройдет? Мои родители еще ни разу не ужинали с твоими, и я… – Скоро этот момент наступит, – сказал Шинтаро. – Мои родители хотят пригласить твоих уже в сентябре на день рождения Рана. Это событие Рен почему-то мог представить с легкостью, стоило только закрыть глаза. Он даже не сомневался, что все пройдет хорошо. Но почему свадьба никак не хотела представляться? – Ты так всего боишься, – обнимая его своими горячими руками, прошептал Шинтаро. – Свадьба не должна быть идеальной, она просто будет нашей. Хочешь, вообще никого с собой не возьмем? Поженимся только при свидетелях. У тебя свидетелем будет Энджи, у меня – наверное… я не знаю… – Возьми Кея на эту должность, – посоветовал Рен, улыбаясь. Шутка была очень жестокой, но Рен знал, что Шинтаро его не осудит. При Шинтаро можно было не стесняться своего чернейшего юмора и быть самим собой. – Так и поступлю, – сказал Шинтаро, обнимая его еще крепче. В его объятиях было слишком жарко для конца июля, но Рен совсем не хотел никуда выбираться. Это было самое безопасное место на свете, в котором можно было спрятаться даже от своих собственных страхов.