Физалис

Рена редко раздражал контроль, который установил Шинтаро, но сейчас настал как раз именно такой момент. До этого он почти не задумывался о том, как изменилась его жизнь с появлением этих отношений – он знал, что она преобразилась практически до неузнаваемости, но только когда появились первые тревожные симптомы, он понял, как это было сложно. Если бы он продолжал быть здоровым, его бы все устраивало, но тело подводило его, и он даже понимал, к чему все вело. Не будет праздника в честь пятилетнего порога выживаемости. Не будет и самого порога, потому что чертова лимфома вернулась через четыре года. Может быть, она возвращалась постепенно, без крупных скоплений клеток, просто меняя организм и прорастая в лимфатической системе – каждый день появлялись разрозненные клетки, которые еще слишком сложно было выследить при помощи томографии. Процесс длился долго, истощая организм, но не проявляясь полностью. В теле рождались раковые клетки, но организм успевал поглотить их, пока они не перешли черту. И вот, в определенный момент произошел скачок – клетки-мутанты начали размножаться и делиться слишком быстро, в каком-то участке лимфатической системы уселся узел – небольшой, меньше спичечной коробки. И в этом уютном домике клетки, ощутив «свою территорию», начали делиться. Быстро и беспощадно, захватывая все больше и больше места. Он понимал, что это произошло, но не мог проверить все сам, потому что в буквальном смысле даже не имел возможности пошевелиться, чтобы Шинтаро этого не заметил. Это и было самым ужасным – у него зудели плечи и лопатки, но он не мог чего-то для этого сделать, потому что Шинтаро постоянно за ним следил. Можно было бы купить успокаивающий и охлаждающий гель, выпить антигистаминное, но этот засранец всюду за ним следовал – буквально глаз с него не спускал. Только осознав, что не мог сделать ни глотка без присмотра, Рен и понял, что Шинтаро пророс в каждый момент его жизни. Стоило выйти в кухню и открыть дверцу аптечки, как будущий супруг тут же появлялся на пороге. – Что это за таблетки? У тебя подскочила температура? Рен буквально не мог почесаться без его присутствия, потому что если он вдруг срывался и расчесывал кожу в душе, ему приходилось сидеть там дополнительные десять или пятнадцать минут, дожидаясь, пока сойдет краснота. Иначе Шинтаро обязательно все замечал. Один или два раза он еще мог как-то спокойно отреагировать, но не постоянно. Если бы Рен купил себе какие-то лекарства, регулярно принимать их втайне было бы вообще невозможно. Конечно, Шинтаро не лез в его компьютер, не копался в документах и позволял совершать свои ошибки, иметь профессиональные секреты и заниматься весьма смущающей с позиции стороннего наблюдателя медицинской практикой. Но с нынешней проблемой это было бесполезно. Зуд истязал всю верхнюю часть его тела, и это убивало настолько, что он начинал задыхаться или думал, что сойдет с ума, но показать это при Шинтаро было… тяжело – не то слово. Рен даже не хотел представлять, как по Шинтаро могли ударить новости о возвращении лимфомы. А ведь это когда-то произойдет. Во время очередной томографии. Хотелось продлить хотя бы на пару недель период спокойствия Шинтаро, но делать это под внимательным взглядом становилось все сложнее. Любые покраснения на коже вызывали вопросы. – Что это? Ты обжегся? – тревожился Шинтаро, замечая красные следы на коже. – Нет, просто зуд. Наверное, новая майка – она, вроде, колется немного, – лгал Рен, ненавидя себя за это. – А на плечах? – Да тут такое дело – если начнешь одно место расчесывать, и потом везде… не обращай внимания. – Может, тебе записаться к дерматологу? – Все в порядке. Сменю одежду, и если все так и останется, то запишусь. Шинтаро был внимательным, и когда над Реном не бдили его телохранители, тогда сам Ёшида-сан не спускал с него глаз. Или рук и губ. Шинтаро иногда просился к нему в душ, и Рен не отказывал, потому что с каждым днем все сильнее ценил возможность быть с этим человеком, сохраняя эту спокойную жизнь. На фоне этих переживаний совместный ужин родителей в честь дня рождения Рана уже не казался таким сложным, и в сентябре Рен даже сам не понял, как все осталось позади. В начале октября он должен был отправиться на томографию, и именно эта дата занимала все его мысли. Он знал, что после этого дня всему спокойствию придет конец. Шинтаро больше не будет спокойно спать по ночам, не будет думать о будущем – о свадьбе, о домике у моря, о еще одной поездке на острова. Шинтаро будет думать только о том, как бы сберечь так и норовившую ускользнуть жизнь. Теперь, сохраняя молчания и сходя с ума от тревоги, Рен признавался себе, что любил Шинтаро, но он так и не смог понять, когда это произошло. Может быть, у каждого своя собственная любовь, и его любовь именно такая – которая раскрывается в минуты опасности, когда нужно что-то отдать, чем-то пожертвовать. Если бы можно было сберечь Шинтаро, как-то изолировать его от этих переживаний, Рен бы обязательно это сделал. Он старался хоть как-то понять, какой была скорость развития лимфомы по своим симптомам, и выводы, к которым он приходил, были неутешительными. Они были страшными, в них не хотелось верить. Если все было именно так, как он предполагал, то опухоли – их явно было больше одной – росли очень быстро. И тратить драгоценное время на сокрытие симптомов было просто глупо, но он не мог иначе. Он не мог отнять этот эфемерный покой у человека, сердцем которого так дорожил. Он не мог разрушить все своими руками. Может быть, жизнь испытывала его на прочность, проверяла его честность и готовность к встрече с судьбой. Во всяком случае, она дала ему шанс немного продлить это время счастливого неведения Шинтаро – в конце сентября его будущий муж простыл, причем очень сильно. Рену пришлось взять три отгула и остаться в доме, отправив Рана к Энджи на все это время. Шинтаро очень тяжело кашлял, у него пропал голос, и чертов жар никак не желал сбиваться. Его приходилось поить горячим бульоном, постоянно обтирать полотенцами и подолгу лежать рядом, чтобы он мог спать. За все годы, что они провели вместе – а таких лет было четыре, Шинтаро вообще впервые так серьезно заболел. Видимо, поэтому его так и скосило – потому что организм больше не мог держаться и вынуждал его лежать. Шинтаро с большим трудом ходил в туалет, он очень уставал от бесконечной борьбы и жара, но облегчить его страдания было просто нечем. Рен лежал рядом с ним, менял на его лбу влажные тканевые салфетки и постоянно думал, что лучше бы сам слег с простудой, чем смотрел, как он мучается. При этом Шинтаро был удивительно терпеливым, он даже всерьез хотел лежать в медицинской маске, чтобы не заразить Рена, но тот сказал ему, что все было в порядке. Лимфома убивает иммунитет, но по сравнению с ней простуда – просто неудачная шутка. Если это выглядит так тяжело, даже когда человек гарантированно выздоровеет, то как же это страшно и больно, если болезнь смертельная, и шансов на восстановление не так уж и много? Через что придется пройти Шинтаро? Рен не сомневался, что если говорить только о душах, то они это выдержат, но за свое тело он ручаться не мог. Тело могло и не справиться. И что тогда произойдет? – Ты – мое все, – сказал Шинтаро на третий день своей болезни, когда жар немного отступил. Он сказал это, не связав произнесенные слова ни с какой другой мыслью – просто так. Сказал только это, а потом заснул. Рен взял его руку и прижал к себе, чувствуя, как слезы обожгли глаза. Шинтаро крепко спал, и можно было поплакать. – Прости меня, – беззвучно прошептал он. – Прости меня. Я причиню тебе такую боль, я не знаю, как я смогу это сделать… как я смогу? Шинтаро был слишком слаб и полностью не восстановился к назначенной дате томографии, поэтому на обследование Рен отправился без него. Ёшиду-сана и не впустили бы в онкологический центр – потенциальным разносчикам вирусов и инфекций не место там, где постоянно находятся люди с повышенными рисками и ослабленным иммунитетом. Это был шанс выгадать еще немного времени, но Рен понимал, что каждый день приближал его к смерти. Он лишь хотел… У него был очень коварный и непорядочный план, за который Шинтаро мог наказать его молчанием или расставанием или чем угодно, но Рен уже примерно знал, каковы были его шансы на выживание, и поэтому решил, что риски стоили того. Он хотел провести с Шинтаро хотя бы один гон – без ингибиторов, без предосторожностей. Чтобы не умереть, так ни разу и не узнав, каково это – быть с любимым человеком по своей собственной инициативе, помогать ему справиться с природой. Зная организм Шинтаро почти так же, как и свой собственный, Рен уже считывал признаки приближавшегося гона – сухость ладоней, раздражительность, неспокойный сон. Он знал, что из-за простуды гон Шинтаро опоздает, потому что наступит сбой. Во всяком случае, признаков до сих пор не было, хотя им уже пора было бы и проявиться. Значит, гон задержится где-то на неделю. Что если продержать диагноз в секрете до этого момента, украсть у Шинтаро время гона, а потом уже просто отпустить всю эту ситуацию – будь что будет? Эти мысли одолевали его, пока он ожидал распространения радиоизотопа по телу, пока катался по трубе ПЭТ КТ, пока одевался и ходил в туалет после процедуры. Его уже не удивил и не расстроил бы сам диагноз, который просто подтвердил бы его догадки, ему просто нужно было знать, сколько времени примерно у него имелось. Доктор усадил его за стол и поправил очки, переводя взгляд на монитор компьютера. Рен знал, что там было, но ему не было известно, сколько было опухолей и где они располагались. Очевидно, как и в прошлый раз, они прятались за внутренними органами, но где именно? – Такахаши-сан… у меня плохие новости, – снимая очки, сказал доктор. – Я прошу прощения за то, что мне придется вам сказать. Вас кто-то ожидает? Если да, то можно пригласить этого человека, если вы того хотите. То, что я вам сообщу, лучше выслушать, имея поддержку. – Сегодня я один, – ответил Рен. – Я понимаю, что лимфома снова активна. Я это чувствую. – У вас пять опухолей, – сообщил доктор, глядя прямо ему в глаза. – Одна из них нарушает работу печени. Придется сделать резекцию. Без биопсии вряд ли назначат операцию, но мы с вами понимаем, что это – чистая формальность. И без биопсии понятно, что эти опухоли сами собой не уйдут. Как только сделают биопсию, счет пойдет на дни – узел потревожат, он начнет вести себя непредсказуемо. Я знаю, многие онкологи со мной не согласятся, но по своему опыту могу сказать, что после пункции клетки приходят в очень активное состояние. – Резекция печени… резекция на сколько процентов? – Тридцать. Опухоль довольно крупная. Остальные расположены внутри грудной клетки. В паховой зоне их нет, но в верхней части… это неудобно, придется работать облучением, прицельно. Но в первую очередь – резекция. В прошлый раз вы лечились по похожей схеме? – Да, – кивнул Рен. – Вначале удалили селезенку, а потом уже назначили химиотерапию. – На этот раз химиотерапией не обойдемся. Готовьтесь к тому, что препараты будут очень агрессивными, их побочные эффекты не сравнить с теми, что были во время первых курсов. К тому же, лучевая терапия тоже даст свои последствия. – А шансы есть? – Есть. Мне сложно вывести процент прямо сейчас, но, судя по тому, что эти опухоли разрослись в течение полугода, то я бы сказал… не больше пятидесяти. Чем раньше будет проведена резекция, тем лучше. Одна из опухолей… заглублена, скажем так. Лучше ей не расти, чтобы не сдавливать артерию. – У меня есть хотя бы неделя до биопсии? – Неделя? – доктор явно был недоволен таким вопросом. – Я бы советовал вам посетить хирурга уже сегодня или завтра, а на биопсию хотел бы направить прямо сейчас. Разумеется, я выдам вам все сопроводительные документы и результаты. Число опухолей может и увеличиться, и кто знает, где появятся новые. Видите ли, опасность лимфомы в том, что она может выстрелить в любую часть тела. Когда у человека рак легких, он знает, что до стадии метастазирования под ударом только легкие. Когда рак щитовидной железы, все выглядит так же. Но с лимфомой все иначе – система пронизывает все тело, вы знаете это так же, как и я. И опухоль может вырасти в любой точке. Я крайне не рекомендую вам рисковать. – И все же я хотел бы узнать, допустима ли отсрочка в неделю? – спросил Рен. Доктор вдохнул. – За свою жизнь человек борется сам, – через некоторое время сказал доктор. – Отсрочка в неделю допустима. Не более десяти дней. – Хорошо, спасибо. А допустим ли разовый прием гормонального препарата на этой стадии? – Что?! Наверное, доктор даже сам не знал, что его глаза могут настолько идеально округляться, но Рен не чувствовал ни стыда, ни страха. Все самое плохое уже с ним происходило. – Какого препарата? – уже спокойнее уточнил доктор. – Я слышал, совсем недавно он успешно преодолел последние испытания и сейчас находится в процессе бюрократической обработки, – ответил Рен. – Это препарат для подавления действия метки. – Это сильный гормональный удар по вашим железам, – предупредил доктор. – Он вряд ли повлияет на состояние опухолей в целом, у вас же не рак щитовидки или надпочечника, но все-таки он может ослабить ваш организм, а силы еще пригодятся. – У меня меньше пятидесяти процентов, сенсей, – грустно улыбнулся Рен. – Я должен рискнуть, чтобы потом ни о чем не жалеть. – Такахаши-сан, – строго начал доктор, сдвигая брови, – после резекции вы будете принимать такие препараты, что метка умрет сама. Ни одна метка с такими препаратами не справится. Если бы вы были омегой, эта химиотерапия сделала бы вас бесплодным, настолько она выжигает гормональный фон. От метки ничего не останется. Может, не стоит рисковать? – От метки ничего не останется, но и от меня прежнего тоже, – ответил Рен. – Я буду худым и бледным, совершенно без волос. Даже дышать будет сложно. А если я не выживу? Я хочу провести хотя бы один день с любимым человеком, не ставя между нами границы. – Я вас понял. Строго соблюдайте дозировку и предохраняйтесь – инфекции и вздутие живота вам сейчас точно не помогут. Если ваш партнер кончит внутрь, обязательно сделайте клизму. Понятно? Я не шучу. Активное газообразование от спермы приведет к сдавливанию органов, и вам станет так больно, что о сексе вы будете думать в последнюю очередь. У вас в теле пять посторонних образований, и все они занимают место. Помните о них. Они требуют внимания. – Хорошо. Спасибо, сенсей, – поклонился Рен, поднимаясь с кресла. Он знал, что поступал плохо, обманывая Шинтаро, но сейчас, когда он все решил, многое уже не имело значения. У них слишком мало шансов на то, что все когда-то полностью образуется, и чем полагаться на удачу, лучше сделать все возможное прямо сейчас. Рен хотел провести с Шинтаро гон – две самые сложные ночи. Он жаждал этого больше всего на свете, ему просто до смерти хотелось отдать это время Шинтаро и забрать у него взамен эти драгоценные воспоминания – моменты полного единения. Даже если будет сложно, даже если станет невыносимо больно, он был готов вынести что угодно. В обычное время, находясь в здравом уме, Шинтаро не даст ему этого. Он будет следить за собой, он сделает все, чтобы Рен был в безопасности. Этот альфа четыре полных года обходился одними только прикосновениями, и пусть Рен научился ласкать его ступнями, доводить до оргазма кончиками пальцев и целовать его до сумасшествия, этого все равно мало. Альфе нужно обладать. И Рену хотелось отдаться. Просто без оглядки, забыв обо всем и утонув в разрушительном чувстве. Простит ли его Шинтаро за это? Зная прекрасно, что Шинтаро простит его, даже если сам будет страдать и каяться, Рен все равно шел на это преступление. Он понимал, что злоупотреблял щедростью Шинтаро, но ему также было ясно, что иных вариантов сейчас просто не было. Пятьдесят процентов? Он и сам был доктором и знал точно, что эта цифра была озвучена как лучший вариант – пятьдесят процентов у него было при условии, что резекция пройдет идеально, а период восстановления не затянется. Но любые трудности отнимали от этой цифры драгоценные частицы – каждое отклонение от идеального курса уменьшало вероятность его выживания. Когда он вернулся домой, Шинтаро как будто спал, но стоило ему прилечь на кровать, как пронзительные черные глаза открылись. – Как все прошло? – спросил Шинтаро. – Как обычно, – опять обманул его Рен. Он уже сбился со счета, он совсем не помнил, сколько раз ему приходилось лгать за последние недели. – Ты долго. Мои ребята сказали, что ты пробыл в кабинете у доктора полчаса. Что там было? – Подозрительная активность, – ответил Рен. – Расшифруй. – Не самое идеальное состояние. Но такое уже случалось. – Ты напуган, – прошептал Шинтаро. – Скажи честно, что там было. – Я тревожусь о тебе, – уже не опускаясь до лжи, сказал Рен. – Все мои мысли сейчас о тебе. – Я уже почти здоров. «Не самое идеальное состояние»… что это вообще значит? – Это значит, что я еще поживу. – Рен. Скажи правду. Почему он был таким упрямым? Почему он именно сейчас решил добивать его до конца? Рен чувствовал, как стремительно заканчивались силы, но не мог отступить. – Я в порядке, – сказал он. – Пожалуйста, не задавай мне больше вопросов. Я устал и хочу спать. – Иди ко мне, – поднимая край одеяла и приглашая его внутрь, прошептал Шинтаро. – Я хочу ощутить, как бьется твое сердце. Рен выпутался из пиджака и нырнул к нему, позволяя себе закрыть глаза на все, что с ним сейчас происходило.