Физалис

В больнице их могли услышать, так что Шинтаро решил дождаться вечера. Конечно, Рен должен был что-то заподозрить, поскольку Шинтаро впервые за несколько лет пропустил обед – он не приехал к Рену, они не встретились в ресторане, хотя столик все еще был забронирован. Просто он не мог рисковать. Он не хотел рисковать. Ему было слишком страшно, что он сорвется и сделает что-нибудь по-настоящему страшное и неприятное. Если бы у него была возможность остыть, он бы ею воспользовался, но времени было слишком мало. У них вообще не было времени! Поэтому Шинтаро ждал вечера, заставляя себя работать. Сейчас как никогда прежде хотелось курить, но он не срывался, понимая, что это ему не поможет. Переживал ли он столько чувств разом когда-нибудь? Даже в день, когда он удостоверился в том, что Энджи родил Рана от него и скрыл этот факт, он не разрывался настолько беспощадно, как это происходило с ним сейчас. Тогда он испытывал противоречивые чувства – радость, обиду, удивление и злость. Сейчас он вообще не понимал, что чувствовал. Страх – безусловно. Но помимо страха было еще столько всего, что он не мог сейчас охватить и описать, было так много эмоций и болезненных ощущений. Он слышал, что перед смертью ни один человек не ощущает покоя, даже если внешне остается неподвижным. Если человек в сознании, то перед смертью его накрывает чувство, очень похожее на панику, потому что системы организма отключаются, и тело отчаянно хватается за жизнь, включая абсолютно все индикаторы, возводя в максимум все потребности и переживания. Пульс взлетает до небес, мозговые импульсы накрывают шквалом систему – организм паникует, хочет восстановиться, перезагрузиться, вернуться, потому что если он этого не сделает, то угаснет навсегда. И неотвратимое все равно происходит, потому что оно неотвратимо, но в последние моменты организм так сильно перегружается, что человек теряет себя самого. Такое состояние невозможно пережить когда-либо еще – только в последние мгновения, перед самой смертью. Шинтаро видел такое в фильме – они смотрели его вместе, и тогда Рен объяснил, почему на кардиомониторе во время операции перед смертью пациента произошел сумасшедший скачок колебаний. Линия на экране изломалась, разбив на кусочки все мыслимые нормативы – зубцы были такими частыми, что почти сливались и пробивали при этом сразу и верхнюю, и нижнюю границы монитора. Голос Рена звучал тихо, и говорил он медленно, словно не желая пугать Шинтаро, тщательно выбирая слова. Он описал, что приблизительно происходит в последние мгновения жизни и сказал, что человек, умирающий во сне или в бессознательном состоянии, проживает то же самое, но не чувствует этого в полной мере. Перспектива так себе. Радовало только то, что подобные переживания случаются всего раз в жизни, поскольку воспроизвести их искусственно почти невозможно. Но можно, наверное, пережить нечто очень похожее. А если перевести эти ощущения в эмоции, то можно получить состояние, в котором Шинтаро находился целый день после возвращения от онколога. Это была бесконечная агония, от которой его еще не полностью восстановившийся после простуды организм, то и дело сдавал сбои. Шинтаро поймал себя на том, что не мог долго писать или работать за компьютером, потому что ослабли руки. Как будто он разом очень сильно перенапряг их, и теперь не мог ими шевелить. Впрочем, к вечеру энергии прибавилось. От одной мысли о встрече с Реном он ощущал, что в руках точно силы прибавлялось. Хорошо, что его охрана всегда была рядом с Реном, и можно было не беспокоиться о том, как этот гений конспирации доберется до дома. Шинтаро доехал до дома первым и успел отправить Рана к Энджи вместе со своим водителем. Ран, конечно, забеспокоился, но решил воздержаться от лишних вопросов. Бедняжка. Рану тоже придется узнать правду, но только чуть позже. Не сейчас. Пусть хотя бы сегодня поспит нормально. Вот черт. Вот же дерьмо! Понятно, почему Рен скрывал все это – по той же самой причине, по какой сам Шинтаро не выложил правду Рану прямо сейчас. И это было понятно, это было настолько родное и правильное решение, что осуждать уже не получалось, но все-таки Шинтаро не собирался отменять серьезный разговор. Не в этот раз. Иногда он задумывался, можно ли называть полноценными отношения, в которых ни разу не случались крупные ссоры. Прожив четыре года с Реном, он так и не узнал, что значит рассориться в пух и прах и лечь спать, глядя в другую сторону, а не в родную спину. Рен был человеком, с которым было не просто сложно – с ним было практически невозможно рассориться. Он не кричал, не возражал, не защищался – он все слушал, принимал, думал, пытался найти какие-то компромиссы. Он никогда не настаивал на своем. По крайней мере, он не делал этого вслух. Он, черт бы его побрал, просто делал, как считал нужным. Ничего не объясняя. И как Шинтаро мог это пропустить? Стоило всего один раз заболеть – один раз! Рен вернулся домой в половине восьмого, и Шинтаро ждал его в гостиной, выложив на столик по листам все заключение от онколога, которое он буквально выбил сегодня утром. Чтобы не было лишних вопросов. Сохранять спокойствие было очень тяжело, но Шинтаро помнил, что парни из охраны оставались во дворе. Для них еще в прошлом году возвели пристройку с отоплением, но там они пока что не дежурили. – Я подумывал сам тебя убить, раз тебе так не хочется жить, – сказал Шинтаро, когда Рен уселся за стол и пробежал взглядом по разложенным листам. – Но ударить я тебя не могу. Что это такое, Рен? – Это заключение от онколога, ты и сам знаешь, – ответил Рен. – Я сменю доктора, раз этот не умеет хранить врачебную тайну. – Я умею выбивать из людей информацию. – Он хоть работать после этого сможет? – спросил Рен. – Несмотря на свою болтливость, он очень хорошо знает свое дело. Жаль терять такого специалиста. – О нем ты потом подумаешь, – вздохнул Шинтаро, стараясь держаться. – Сейчас мы говорим о другом. Два дня назад ты узнал свой диагноз. Ты наверняка чувствовал симптомы и до этого. Я… – он развел руками, не находя слов. – Как это понимать? Ты настолько себя не ценишь? – Я хотел тебя защитить. – Ты умрешь, если будешь и дальше так меня защищать! – все-таки не выдержав, крикнул Шинтаро. – И что со мной тогда случится? – Я собирался тебе сказать. Позже. Когда пройдет твой гон. – Я не знаю, когда он наступит, и чтобы не изнасиловать тебя, принимаю ингибиторы уже сейчас, – сказал Шинтаро. – Так что ты тоже не узнаешь. Рен поднял на него взгляд, и Шинтаро даже удивился – он выглядел разочарованным и разозленным одновременно. – Ты принимаешь ингибиторы уже сейчас? На всякий случай? А как ты собираешься вообще понять, когда у тебя гон начнется? Как ты поймешь, на сколько дней сместился цикл? Нельзя так играть с гормонами. А в следующем месяце ты тоже две недели их принимать собираешься? – А ты вот это скрывать долго собирался?! У меня вопросы посерьезнее будут! – двигая к нему первый лист заключения, опять сорвался Шинтаро. – И кто вообще собирался пить экспериментальный препарат, чтобы метку отменить? Ты еще будешь мне говорить, как вредно играть с гормонами! Рен помолчал немного, а потом подтянул к себе портфель, который до этого оставил у ножки стола, открыл его и выложил на стол две пластиковые баночки с таблетками. Баночки были крошечными, в каждой умещалось по две или три таблетки. – Это тот самый препарат, – сказал он, глядя на Шинтаро абсолютно ясными глазами. – Я собирался дождаться твоего гона, убрать твои ингибиторы подальше, принять эти таблетки и провести с тобой два дня. Запереться в спальне и забыть обо всем. Но теперь это, конечно, не получится. На это у Шинтаро слов уже точно не нашлось. Сумасшедший. Рен просто сумасшедший. Гон, значит. Таблетки, два дня, запертая спальня… А лечиться когда? А оперироваться когда? Эти клетки-мутанты размножаются каждый день, даже прямо сейчас! Они тут сидят, тычут друг другу под нос таблетки и бумажки, а клетки размножаются, и опухоли растут. Ничего не останавливается, и они убивают Рена, они едят его живьем вот прямо в этот момент, а он сидит тут такой спокойный и рассуждает о гоне, о… – Рен, скажи. Для тебя это так важно? – спросил Шинтаро, собрав всю волю в кулак. Ответ и не был нужен. Рен посмотрел на него, и Шинтаро все понял. В этих глазах никогда не было такого водоворота отчаяния и боли. Никто не боялся так сильно, как Рен. Потому что никто не стоял на пороге этих чертовых ломаных линий, режущих кардиомонитор. Никому из живших в этом доме дыхание смерти не шевелило волосы на затылке. Только ему одному. И он, чувствуя все это, упрямствовал и хотел принять эти чертовы гормональные таблетки. – Рен, пожалуйста, – сказал Шинтаро, протягивая к нему руку и укладывая ее на стол, точно так же, как и когда дарил ему кольцо на их первом свидании. – Пожалуйста, давай поедем к сенсею прямо сейчас. – Рабочий день уже закончился, – взяв его ладонь, ответил Рен. – Я подниму его с постели, даже если он лежит там с женой, – сказал Шинтаро. – Специально для нас откроют клинику и запустят все аппараты, верь мне. Специально для нас поднимут на ноги всех, кого только можно. Только… только скажи, что лечение начнется сегодня же. Пожалуйста. Пусть операцию назначат в экстренном режиме, а если нужен донор, мы найдем его, чего бы это ни стоило… я, черт возьми, объявлю вознаграждение за донорство в конгломерате, под моей рукой работают десятки тысяч людей, кто-то да найдется… я все сделаю, Рен, только… давай начнем бороться прямо сейчас. – Сенсей сказал, сколько у меня процентов? Он был честен с тобой? До пятидесяти. Шинтаро, я не могу поднимать такой шум, потому что шансы невелики. Я только хочу прожить в этой жизни момент, о котором мечтал, я хочу отдать тебе последнее из всего, что не мог отдать. Я отдал тебе свою свободу, время, силы и чувства. Прими еще и тело. Обещаю, я буду бороться и держаться за жизнь, но если проиграю, я уйду без сожалений. А я могу проиграть, я хочу, чтобы ты это знал. Я хочу побыть с тобой в последний раз, пока я такой – пока я выгляжу как тот, кого ты знаешь. Дальше я надолго утрачу этот вид, а может быть… может быть, я и уйду иссохшим стариком, в котором от меня даже голоса не останется. Такое может произойти с нами, Шинтаро! Клянусь, я меньше всего в жизни хочу тебя пугать, но если мы решили говорить правду, то хорошо, вот она – моя смерть очень вероятна, а если она наступит, то путь к ней не будет легким. Мы с тобой через такой ад пройдем, ты представить не можешь. И боль превратит меня в такое чудовище, я буду настолько озлобленным и сломанным, что ты ужаснешься тому, что увидишь во мне. Я видел умиравших людей, я знаю, кем может обернуться человек, которого все любили – он может стать тем, от кого абсолютно все устали! Он может истязать всех, кто рядом, потому что происходящее с ним несправедливо, а отомстить некому. И вот это капризное, злобное дитя, неспособное о себе позаботиться, поедает своих близких, и они, ненавидя его, не смеют сказать об этом. А потом, когда он все же уходит, они сожалеют даже о своих чувствах и мучаются от угрызений совести, считая, что вели себя с ним плохо, что отдали ему недостаточно! Вот что нас ожидает, понимаешь? Хорошо пребывать в блаженном неведении, думая, что смерть придет тихо и принесет только скорбь – нет, она разъест нас обоих, и этот процесс совсем не имеет отношения к искусству и природе, он уродливее всего, что можно представить. Но пока это не началось… позволь мне побыть еще немного тем, кого ты привык видеть. Тем, кем я хочу для тебя быть. Вот о чем он думал все это время. Кто знает, о чем он думал, пока Шинтаро спокойно спал по ночам? Как долго это продолжалось? Когда Рен заметил первые признаки и начал понимать, что болезнь вернулась? – Эти гормоны… они повлияют на твое состояние? Я знаю, ты будешь честен со мной сейчас, так что верю тебе безоговорочно, – сказал Шинтаро. – Нет. Принимать их часто нельзя, но у меня и не получится. – Тогда прими прямо сейчас, если ты сможешь выдержать это после такой сложной беседы. Сколько должно пройти, чтобы подействовали таблетки? Рен опустил лицо, сжимая его пальцы крепче. Его губы дрожали, и он взял паузу в несколько секунд, чтобы успокоить дыхание. – Я смогу. Нужен час. – И сколько продлится действие? – Как минимум двенадцать часов. – Прекрасно, – кивнул Шинтаро. – Мы успеем поужинать, сходить в душ. Я хочу быть в ясном уме, когда мы сделаем это. Вся ночь наша, и даже не думай, что я дам тебе поспать. Завтра ты не идешь на работу, завтра ты сможешь спать до полудня или даже… сколько потребуется. А потом мы начнем лечиться. – Ты будешь в порядке? – спросил Рен, поднимая на него глаза, в которых еще не высохли слезы. – Конечно. Не было ни дня, чтобы я не мечтал об этом. Мы должны хорошо поужинать, тебе понадобятся силы. – Но ты только недавно переболел… – Все в порядке. Не недооценивай своего будущего мужа. Когда ты вылечишься, сгорит эта метка, и ты восстановишься, я буду изводить тебя так, чтобы ты еще пожалеешь о том, что вообще можешь спать со мной. – Спасибо тебе, – прошептал Рен, еще раз коротко сжав его руки перед тем, как отпустить их и взяться за одну из упаковок с таблетками. – Завтра же отправимся в онкологический центр. Я позволю тебе вмешиваться в ход лечения как угодно. Ты уже заказал линейный ускоритель? Неловко было признаваться в этом, но делать было нечего. – Да, – ответил Шинтаро. – Когда закончится твое лечение, мы подарим его какой-нибудь бедной клинике. Я думал о кобальтовом аппарате, но сенсей сказал, что ускоритель эффективнее и точнее. – Боже мой, у меня будет свой собственный аппарат для лучевой терапии. И специалиста ты тоже наймешь на полный курс, конечно… весь персонал, а там как минимум три человека должны работать. Плюс, еще инъекции. Я могу и сам ставить капельницы, но когда станет совсем худо, справляться будет тяжело. Ты наверняка уже запросил списки лучших медсестер Токио, попадающих даже в самые тонкие вены. Хотя, может быть, мне поставят порт. Доктор рассказал про порт? – Да. Он также сказал, что это еще новая технология. – Если она поможет мне сберечь вены, то я ее установлю, – сказал Рен. Шинтаро смотрел на него, пока он наливал воду в стакан, пока запивал таблетку, и думал, что сойдет с ума, если будет постоянно ловить все эти мелкие движения и думать, думать о том, что все это может вот так быстро угаснуть и исчезнуть. Нет. Этого не произойдет. Нужно сделать все возможное, чтобы это не произошло. Ужинать они отправились в ресторан, взяв машину Рена – сидеть в доме не хотелось. Рен сменил костюм, Шинтаро решил остаться в прежней одежде. Они выбрали небольшой ресторан в пятнадцати минутах от дома, чтобы не тратить время на ожидание. Ужинали медленно и долго, почему-то не взяли кабинку, а уселись в зале. Рен улыбался и смотрел, как Шинтаро передвигал на столике блюда, чтобы любимые тушеные овощи Рена оказались рядом с ним. Они возвращались, когда Рен спросил, как Шинтаро выбрал модель аппарата для лучевой терапии. Шинтаро ответил, что его проконсультировали в клинике, и там же направили к производителю. Он рассказал, что доктор всеми силами защищал врачебную тайну, но под очень сильным давлением и угрозами все-таки сдался и выложил ему почти все. Потом был душ, который нисколько его не успокоил, а наоборот – заставил немного понервничать. Шинтаро понимал, что сейчас, когда они оба войдут в спальню, время для них остановится. Конечно, чертова болезнь продолжит свое черное дело, но об этом они оба думать не должны. Совсем не так он хотел провести это время с Реном, но сейчас, чем дольше он думал о желании любимого человека, тем яснее понимал, что оно было правильным. Поэтому когда Рен закрыл за собой дверь и остановился перед ним, Шинтаро без сомнений обнял его за талию и прижал к себе. Он не дал Рену времени на вдох или какое-нибудь слово, он просто не мог этого позволить – с этого момента и до самого утра они становились единым целым. Рен послушно приоткрыл губы, и Шинтаро подхватил его под бедрами, прижимая к двери и подсаживая так, чтобы он не сполз, когда они будут двигаться к кровати. Целоваться с ним было до одури приятно, его язык был все еще немного прохладным, на нем ощущался вкус зубной пасты, и Шинтаро обещал себе, что будет чистить зубы именно этой пастой с этого самого дня, чтобы чувствовать этот вкус и дальше. Он сам не заметил, когда сполз ниже, прижимаясь губами к открытой тонкой шее, оставляя на ней первый алый след и жадно вдыхая аромат тела – даже после душа его все еще можно было ощутить. Рен держался за него, запрокидывая голову и позволяя ему целовать и лизать шею и плечо, делать что угодно. Шинтаро перехватил его еще раз, а потом понес к постели, потому что хотелось поскорее прижать его к подушкам, не боясь причинить боль или сломать запястья. Из губ Рена вырвался короткий выдох, когда Шинтаро опрокинул его на кровать, и этот звук был таким настоящим и наполненным, что почти лишил Шинтаро последних капель самообладания. – Я так сильно люблю тебя, – прошептал он, опускаясь за еще одним поцелуем и распуская пояс брюк Рена. Он позволил себе сказать это прямо сейчас, потому что знал, что более подходящего момента не будет. – Я люблю тебя все сильнее с каждым днем. И я никому тебя не отдам. Никому – ни болезни, ни другому человеку. Рен приподнял бедра, позволяя ему стянуть свободные штаны. Он был абсолютно раскрытым и ничего не боялся, и Шинтаро позволил себе быть таким же. Ему хотелось быть таким, ему хотелось быть здесь и сейчас с этим человеком самим собой, отпустить себя и не сдерживаться. С Реном не нужно было бояться и стыдиться себя, скрывать свои желания и подавлять их. В кармане рубашки был маленький пакетик со смазкой, который он использовал, чтобы подготовить Рена. Он вставил палец внутрь без особых проблем, потому что Рен ждал его. Они делали это много раз, и Рен знал, как нужно расслабляться, чтобы палец вошел внутрь быстро и легко, и Шинтаро знал, как нужно направлять руку, чтобы скорее добраться до нужного места. Они хорошо знали друг друга, и это было потрясающе. Может быть, поэтому, когда Шинтаро толкнулся внутрь уже сам, Рен даже не вздрогнул – он наоборот раскрылся сильнее, и только его бедра слегка напряглись. Шинтаро двигался внутрь постепенно, понемногу, понимая, что с момента, когда Рен впускал кого-то внутрь, прошло несколько лет. – Так хорошо, – прошептал Рен, глядя на него затуманенными глазами. – Я хочу еще. Сделай со мной, что хочешь и сколько хочешь. Я хочу принять тебя полностью, все твои желания. – Опасно давать мне такую свободу, – целуя его между бровями, ответил Шинтаро. – Я ведь не откажусь. Он держал Рена за талию и осторожно продвигался вперед, хотя чувствовал, что можно было скользить увереннее и быстрее. Ему хотелось продлить этот момент, чтобы они оба могли почувствовать все это, прожить каждую секунду без боли и страха. – Я люблю тебя, – повторил он, прижимаясь лбом к плечу Рена. – Я хочу быть только с тобой. Об этом он мечтал слишком долго, ему даже казалось, что он успел представить все в таких деталях, что практически прожил этот момент в своей голове, но сейчас реальность перекрывала любые сцены, созданные воображением. Реальность была куда лучше. Он даже не представлял, как прекрасно соединяться с любимым человеком, делая именно то, чего хочет он. Как прекрасно быть настолько желанным, что… Что ради единения с ним его любовь будет готова пойти на огромный риск. Шинтаро, который долгое время был нелюбимым и нежеланным, отвергнутым и забытым, только здесь и сейчас, наконец, поверил до конца, что все изменилось. Рен не отвечал на его признание, но разве сейчас это имело значение? Слова тут были не нужны. Рен отдавал всего себя, потому что хотел этого, потому что ничего ценнее и важнее у него уже не было – он отдавал Шинтаро свою жизнь, свое здоровье, тело и душу. Когда он вошел до конца, Рен обнял его ногами, прижавшись так тесно, что на какое-то время двигаться стало совершенно невозможно. Шинтаро остановился и посмотрел в его глаза. Рен все еще молчал и только смотрел на него в ответ, взволнованно дыша. Здесь, когда их лица были так близко, можно было увидеть и вместить его красоту – мягкие и тонкие линии, которые издалека казались острыми и строгими. Сейчас эти линии выглядели иначе, они были самыми плавными из всех, какие Шинтаро видел. Крошечная родинка над внешним концом правой брови, небольшой шрам от бритвы над губой – все это можно было рассмотреть, только приблизившись вплотную. И никто, вообще никто никогда не будет смотреть на это лицо настолько близко – никто, кроме Шинтаро. Наверное, устав держать его крепко, Рен немного расслабил ноги, и Шинтаро осторожно двинулся в первый раз. Он рассчитывал каждое движение, пока еще мог делать это, но постепенно удовольствие затапливало его разум, и он терялся, хватаясь только за Рена – за то, как ощущалось это тонкое тело, как напрягались и расслаблялись руки, которыми он обнимал его за шею. Это было огромное счастье – соединиться. Сделать то, чего они оба хотели, осуществить эту мечту. Рен прижался к его шее губами и кончил, спрятав лицо и коротко всхлипнув. Шинтаро обнял его, пропустив руки под его лопатками и приподняв к себе. Он тоже был близок, и ему хотелось, чтобы Рен еще немного полежал в его руках именно так – почти полностью в них умещаясь. Когда первые и самые яркие ощущения рассеялись, Шинтаро поцеловал его висок и прошептал. – Ты думаешь, я буду жить без тебя? Есть, спать, работать, говорить – это продолжу. А жить – нет. – Ты будешь жить, – уверенно сказал Рен. «И ты будешь. Обязательно». У них было еще много времени, и Шинтаро принялся целовать его лицо, как обычно любил это делать.