Физалис

Это было так глупо и стыдно, что Рен вряд ли рассказал бы об этом кому-то другому. Даже Шинтаро. Ожидая, когда подействует наркоз, он вспоминал… Как Шинтаро дышал в его шею ранним утром в воскресенье и… да, дрочил. Боялся разбудить, но не мог удержаться. Разум постепенно гас, но Рен погружался не в темноту, а как будто в молочно-белый туман, становившийся все более густым и непроглядным. И в этом тумане, как и тем утром, в ушах звучало дыхание Шинтаро, лежавшего прямо за его спиной – это горячее дыхание щекотало волоски на шее, и Рен думал, что не должен был открывать глаза и показывать, что уже проснулся. Вовсе не потому, что Шинтаро мог смутиться – этого мужчину было почти невозможно смутить такими вещами. Просто чтобы сохранить этот момент. Рен был уверен, что Шинтаро находил в этом моменте нечто особенное как раз из-за некоторой аморальности действия. Все-таки дрочить на спящего человека, пусть даже и давшего на все разрешение – это не очень хорошо. Не всем такое понравится. А Шинтаро нравилось. И Рену тоже. Ведь в этом есть что-то особенное? Как врач, Рен понимал природу человеческого возбуждения и знал, что в желании Шинтаро не было ничего особенного, но его больше привлекало то, что его будущий муж предпочитал искать удовлетворение, находясь рядом с ним. Если бы Шинтаро был абсолютно порядочным человеком, он бы уходил в ванную комнату и там проворачивал бы свои дела, но ему хотелось быть ближе к Рену, и он не отказывал себе в этом – он почти прилипал к его шее, сосредоточенно сопел, касался его едва заметно, а потом не выдерживал и начинал дрочить. Кто-то решил бы, что это одна из форм насилия, потому что конкретно в то утро Рен еще не успел ему ничего разрешить, но с другой стороны – он ведь никогда не отказывал. Шинтаро хотел видеть его, чувствовать его тепло и запах, а не просто дрочить, заполняя разум какими-то картинками. В его голове всегда был только Рен. Может быть, это было просто иллюзией работы мозга, но Рену казалось, что он продолжал думать об этом и во время операции. Он ничего не чувствовал, и наркоз подействовал как нужно, но почему-то перед самым пробуждением в его голове вновь были мысли, очень близкие к тем, с которыми он уснул. Он думал о Шинтаро. В прошлый раз он тяжело и долго выходил из-под действия наркоза – он хорошо помнил, как постепенно прояснялись мысли, как проникали в сознание звуки и запахи, как тело начинало ощущать температуру воздуха, и под веки пробивался красноватый свет. Сейчас сознание прояснялось гораздо быстрее, и он сразу же ощутил боль – она была острее, чем в прошлый раз. Ему было невероятно больно, и он даже с закрытыми глазами мог представить и очертить контур разреза, потому что боль была яркой и четкой, она сама рисовала в его мозгу линии. Только эта боль и вытеснила мысли о Шинтаро, с которыми он проснулся. Он знал, что Шинтаро провел весь день в больнице и сейчас наверняка ожидал где-то рядом, хотя в реанимацию его, конечно, не впустили бы. В реанимацию не впускают не потому, что здесь должно быть до скрипа стерильно и тихо, а потому, что встреча с близкими требует сил. Человек должен реагировать на слова и слезы посетителей, он чувствует, что обязан что-то показать тем, кто его любит. Улыбнуться, пошевелить пальцем. На это нет сил. Силы нужны, чтобы просто жить. И думать. Думать о тех, кто ждет его возвращения. Сознание приходило и уходило, и Рен не сопротивлялся этому – он слышал, как аппарат отсчитывал его пульс, и знал, что у доктора все под контролем. Ему не было страшно, и когда он засыпал, то был даже счастлив, потому что в такие моменты боль отступала. Из реанимации его выкатили только через шесть часов, и за это время он успел три раза проснуться и заснуть. Конечно, его перевели в отдельную хорошо оборудованную палату, где ему предстояло провести почти две недели, ожидая, пока заживет шов. Обошлось без пересадок и прочих сложностей, так что Рен считал, что ему еще повезло. Он знал, что уже сейчас следовало искать потенциального донора на пересадку костного мозга, если это потребуется, потому что лечение предстояло сложное и долгое, а препараты могли разрушить его собственный костный мозг, да и вообще любые клетки, которым свойственно быстрое деление. Разум был ленивым, и как будто просто скользил поверх этих мыслей, нигде конкретно не задерживаясь. В палате его переложили на новую постель, и Рен вздохнул с облегчением – ему не нравилась койка в реанимации, да и вообще обстановка там была такая, будто его закатали в вакуумный пакет и подготовили к заморозке. Он лежал еще какое-то время без движения, а потом начал сгибать ноги и руки. Возникла мысль снять трубку, через которую подавали кислород, потому что она прижимала щеки, но настолько Рен двигаться еще не хотел. Именно не хотел – было лень. За окном темнело, и он подумал, что провел в реанимации черт знает, сколько времени – как будто даже не шесть часов, хотя именно эту цифру ему озвучил медбрат, перекладывавший его на каталку. На стене палаты висели часы, и когда они показали девять вечера, в дверях показался Шинтаро. – Ран ждет своей очереди в коридоре, – тихо сказал Шинтаро. – Тебе нужно обезболивающее? Сенсей сказал, что в первый день можно. Операция серьезная, так что… – Нет, я справлюсь, – улыбнулся Рен. – Хочу подняться. Поможешь? В первый раз, когда удаляли селезенку, я сразу встал. – Сенсей сказал, что нельзя. Только завтра. – Вот же черт. Хочу сегодня. А ты почему там стоишь? Я не кусаюсь. – Не капризничай, – улыбнулся Шинтаро, подходя ближе. – Я боюсь просто подходить ближе. Захочу за руку тебя взять. – Так возьми. Это не возбраняется. – А шов? – Не разойдется, – чувствуя, как лицо растянулось в улыбке, сказал Рен. – Знаешь, сейчас я начну себя жалеть, потому что ты тут, и ты готов обо мне заботиться. Когда я был один, полагался только на себя, и на ноги встал тоже без разрешения. – На ноги нельзя. Даже на мои. Пусть рана затянется, дай ей немного времени. – Со мной все будет хорошо. – Они удалили еще две опухоли, – сказал Шинтаро. – Это называется… лимфодиссекция? – Да, – кивнул Рен. – Так значит, у меня их осталось еще две? Наверное, они находятся где-то в неудобных местах. – Именно, – засмеялся Шинтаро. – Я спросил, безопасно ли это, и вообще кто им разрешил, потому что… я читал что-то о сторожевых узлах. Что если в них есть активные клетки, то опухоли не удаляют, но они сказали, что все в порядке. – Все проверили еще в тот раз, когда мы были с тобой на биопсии, – объяснил Рен. – Поэтому так долго там меня продержали. Все сторожевые узлы тогда обследовали. В общем, у меня лимфома не та, что сразу же рождает метастазы, но опухоли что-то уж больно быстро растут, так что они решили не рисковать. – Операция шла пять часов, – прошептал Шинтаро, все-таки взяв его за руку и наклоняясь, чтобы поцеловать пальцы. – Ты понимаешь? Пять часов. – Вы хоть ели? Сидели голодные, да? – Энджи заставил Рана поесть, и ему самому тоже пришлось что-то проглотить, чтобы не выглядеть идиотом. А я не ел. Мне бы… я бы просто не смог. Я и пил с большим трудом. – Мой бедняжка, – тоже шепотом сказал Рен. – Иди ко мне, я хочу потрогать твои волосы. Шинтаро наклонился, а потом почему-то отпрянул. – Меня сенсей убьет, – сказал он, оглядываясь. – Я волосы со вчерашнего дня не мыл. Вообще в душе не был. – Так сходи, – посоветовал Рен. – У этой палаты есть отдельный душ. Ты же оплатил мне люкс, теперь можешь пользоваться всеми благами вместе со мной. Это будет наш свадебный номер. – Свадебный номер у нас будет такой, какой даже императору не снился, – пообещал Шинтаро, еще раз целуя его руку. – Спасибо, что проснулся. Рен понял, что он плакал. Просто понял это, потому что никаких признаков не было – ни слез, ни всхлипываний, ни вздрагивания. Шинтаро застыл, держа его пальцы прижатыми к своим губам, и Рен не мог дотянуться второй рукой до его волос, хотя очень хотел их потрогать – пропустить их через пальцы, коснуться кожи головы. Он любил это делать, когда Шинтаро спал или лежал на его коленях и смотрел телевизор. – Со мной все будет хорошо, – пообещал он, действительно веря в это. Теперь, когда он услышал об удалении еще двух опухолей, ему значительно легче верилось в победу. – А кто еще был с тобой? – спросил он, когда Шинтаро немного успокоился и смог поднять лицо. – Мама, – ответил Шинтаро. – Правда, она уехала, как только сказали, что операция прошла успешно, и опасности нет. Но она была с нами все пять часов. Наверное, пережить все это было легче, потому что Рен еще не совсем понимал, что все происходило именно с ним. Все было слишком быстро, он не успевал привыкнуть к происходящему, и он предполагал, что самое сложное ожидало их в домике у моря, который Шинтаро уже купил и начал готовить к переезду. Может быть, когда-то этот домик станет для них местом, в котором сосредоточится вся боль, потому что именно там Рен будет принимать безумно долгие капельницы, сеансы облучения, лежать в кроватях и думать – там у него появится время на размышления. Там они окажутся в тишине и темноте, полностью предоставленные сами себе. И там правда настигнет их обоих. * Шинтаро решил не рассказывать, что утром в день операции в клинику к кабинету Рена доставили огромный букет с лилиями, который прислал Кей в благодарность за лечение сына. Что это было? Чутье или просто такой удачный момент, когда удалось угадать и сделать все почти что вовремя? Ведь Дайго-кун еще продолжал восстанавливаться, и путь ему предстоял неблизкий, так что с благодарностями можно было и подождать, но Кей почему-то решил сделать все прямо сейчас. Этот букет Шинтаро приказал занести в кабинет и оставить там. Он пока что не знал, что с ним можно было сделать. Он также не сказал Кею, что Рен не увидел цветов. Со всеми этими вопросами следовало разбираться потом, когда Рен хотя бы немного придет в себя. Отец называл его одержимым и говорил, что никакой человек не будет вести себя так – спать на диване в палате, прикрывшись пиджаком как бездомный пес. Конечно, услышав это, мать сразу же распорядилась, чтобы в палате установили кровать – Шинтаро задним числом подумал, что мог и сам об этом побеспокоиться, просто не догадался. В палату к Рену внесли небольшую кровать, чтобы Шинтаро мог спать на ней, пока Рен восстанавливался. Его отпуск начинался прямо сейчас, хотя он все еще находился в Токио, но Шинтаро не беспокоился об этом. Он доверил дела надежным людям, да и сам мог ездить в офис, пока Рен спал или был занят процедурами. Его мысли занимало ближайшее будущее, которое казалось темным и непредсказуемым. Врач говорил ему, что Рен имел хорошие шансы, однако возраст работал против него – ему было больше тридцати пяти. К тому же, он был слаб здоровьем, его вес был немного ниже нормы. Поэтому на время химиотерапии для него готовили дополнительные препараты, которые позволили бы поддерживать его тело и кровь в надлежащем состоянии. Врач предупреждал, что отравление от химиотерапии будет таким сильным, что на какое-то время Рен откажется от еды почти полностью – его будет очень сильно тошнить. Шинтаро искал врачей в Киото, потому что оттуда было легче добираться до купленного им домика. Рену нужен был специалист, который мог бы подбирать жаропонижающие лекарства, следить за его пульсом и вообще контролировать весь ход лечения. В идеале стоило поселить в этом доме онколога, но за такое решение Рен бы точно решил его как-нибудь наказать. Онкологи нужны людям, нельзя их изолировать и направлять исключительно к кому-то одному. Почему чертову болезнь нельзя поколотить или убить, не задев Рена? Если бы нужно было убить человека, угрожавшего жизни Рена, Шинтаро сделал бы это без сожалений и сомнений. Если бы нужно было перестроить дом, целый квартал или чертов район, он бы сделал это. Но болезнь лежала в организме Рена, и убить ее, не навредив любимому человеку… невозможно. И если нужно это сделать, если нужно пройти это вместе, то никаких других вариантов больше нет. Шинтаро постоянно готовился к этому, оставляя Рена на попечение врачей и отправляясь то в офис, то в клинику, то в дом к Энджи. Оставалось еще множество незавершенных дел, и он пытался все успеть. По ночам он лежал в палате Рена и слушал, как тот спокойно дышал во сне. На третий день из палаты вынесли все аппараты и кардиомонитор в том числе, и это действовало успокаивающе. Появилось ощущение выздоровления – от Рена отсоединили все трубки, его перестали обклеивать пластырями. Когда Рен в первый раз поднялся с постели, Шинтаро, к своему счастью, был рядом. Он помог Рену перевернуться на бок, потом приподнял так, чтобы ему не пришлось сильно напрягать живот. Они вместе дошли до коридора, где были специальные поручни для ходьбы. Так Рен прошел метров десять, а потом устал, и Шинтаро вернул его в палату на руках. Потом медсестра сказала, что носить его на руках было не обязательно, можно было взять коляску. На руках было даже не очень безопасно, потому что сдавливалось место шва. В следующий раз Шинтаро уже помнил о коляске. – Можно я буду приезжать и оставаться у вас? – спросил Кенджиро-сан, когда Шинтаро в очередной раз навещал Рана, теперь жившего вместе с Энджи. – Я имею в виду в том доме. Я не буду вмешиваться в процесс лечения, я знаю, что ты нанял всех специалистов. Просто ради меня Рен-сан не станет перебарывать себя. Надеюсь. А когда вернусь, смогу рассказать Энджи и Рану все, что увидел. Они ведь будут так нуждаться в этом. Хотя бы знать, как все происходит. – Конечно, – согласился Шинтаро. Он не мог отказать Энджи и Рану хотя бы в этом. Они и так использовали каждую возможность, чтобы навещать Рена в больнице. Зная, что потом такой возможности уже не будет, и они еще полгода с ним не встретятся – по меньшей мере, полгода – они стремились наглядеться уже сейчас. – Это несправедливо, – сказал Ран после одного из таких визитов. – Я вижу, что ему становится лучше, и начинаю обманываться. Я понимаю, что сейчас он восстанавливается после операции, и поэтому выглядит лучше с каждым днем, но мне слишком сильно хочется верить, что он вообще выздоравливает. Почему он должен так страдать? Кто это придумал? Откуда эти чертовы клетки берутся в теле, зачем они вообще нужны? Ответов на эти вопросы не было ни у кого, даже у онкологов. В этом месте Шинтаро и Ран сталкивались с атеизмом, впервые начиная мылить безбожно. Потому что не могли боги сделать человека таким, не могли они придумать эти клетки, не приносящие никакой пользы. Шинтаро обнял Рана и ничего не ответил, чтобы не обманывать и не раздражать его пространными и бессмысленными речами. – Я и на тебя злюсь, – потом добавил Ран. – Потому что ты забираешь его себе, и только сам хочешь его видеть. Я опять ревную, как когда еще был маленьким. Мне кажется, что… он хотел бы видеть нас. – Видеть хотел бы, – согласился Шинтаро. – Но не чтобы вы его видели. Я навещал онкологический центр в той его части, где проводят химиотерапию. Хочешь, поедем прямо сейчас? Посмотришь, как выглядят люди, которые лечатся. Ты все поймешь сам. И ведь Ран не отказался. Он не был робким мальчиком, и согласился сразу же. Шинтаро очень им гордился в тот момент, потому что Ран решил посмотреть правде в глаза и решить вопрос, а не продолжать дуться втихомолку. Они поехали в онкологический центр и зашли с другой стороны – у здания было несколько входов, и один из них предназначался как раз для тех, кто получал лечение. Там они уселись во дворике – было холодно и сыро, но Ран был готов потерпеть. Через двери здания проходили люди – кто-то шел своими ногами, кого-то привозили на коляске. Кого-то выносили на руках, а кто-то шел медленно, с большими перерывами. Ран смотрел внимательно, обращая внимание на все, что видел. На теплые шапки, которые не могли замаскировать очертания бритой головы, на крупные солнцезащитные очки, за которыми некоторые скрывали впалые глаза. Косынки, кепки, шапки – редко кто ходил по улице без головного убора, и дело было вовсе не в холоде. И все, абсолютно все выглядели несчастными, а особенно несчастны были те, кто приводил и уводил людей – родные. Они страдали сильнее всех. Иногда они выходили и плакали. Пока они сидели во дворике, они успели заметить, как женщина привезла своего супруга, а через пятнадцать минут вышла во двор и залилась слезами. Они не стали дожидаться, пока она заберет мужа с химии – Рен говорил, что капельницы тут длились часами, потому что агрессивные вещества нельзя вливать быстро. Ран смотрел и смаргивал слезы. – Я бы выдержал, – сказал он, когда Шинтаро повел его к машине. – Но папа Рен прав. Это было бы очень тяжело. Он увидел достаточно. Бледные лица, тонкие руки и ноги, погасшие глаза. – Можешь представить его таким? – спросил Шинтаро, когда они выехали с парковки. – А он станет таким, потому что он человек. – Не могу, – признался Ран. – Не могу и не хочу представлять. Но я бы выдержал. – Я знаю, и он тоже знает. Мы не сомневаемся, что ты сильнее этого, но ему хочется, чтобы таким вот слабым его видели как можно меньше. – А ты? Перед тобой ему будет нормально показываться таким? – Не знаю. Но он не отнимет у меня этого. Ран покачал головой и отвернулся к окну. – Папа тоже ревнивый. И ты ревнивый. Я, конечно, тоже такой, просто еще не чувствую этого. Может быть, потом пойму, как вы так живете. – Найди своего человека, и тогда ты будешь жить прекрасно даже с такой ревностью, – ответил Шинтаро. – А найдя, держи его крепко, чтобы никогда и ни за что не упустить. Как я держусь за папу Рена. Я собираюсь воевать за него до победы. – Все получится, – вздохнул Ран. – В жизни все выглядит не так, как в кино, конечно… я имею в виду… болезнь. Но я думаю, что все у нас будет хорошо. Шинтаро хотелось обнять его, но сейчас Ран вряд ли обрадовался бы таким порывам.