Физалис

Конечно, Рен не был идеальным. Из-за его скрытности и привычки притворяться, что все в порядке Энджи постоянно приходилось вытряхивать из него плохие новости или просто самому догадываться. К тому же, Рен редко показывал, что ему не нравилось, он всегда носил маску спокойствия, хотя на самом деле спокойным не был – он просто не любил скандалить. Его раздражение никуда не девалось, и иногда прорывалось в неожиданные моменты. Кроме того, внутренние страхи Рена часто толкали его на странные поступки, которые он никак не пытался исправить. А еще он не объяснялся – просто делал, что считал нужным. Наверное, с Кеем тоже было так. В середине июня Кей пришел к Энджи на работу. В этом месяце Энджи работал без перерывов, поскольку Ран все еще был у моря, и можно было не переживать о своевременных ужинах и вообще нормальном режиме. Кенджиро ночевал у него, а по выходным они выбирались куда-нибудь или запирались и играли в ханафуда, выпивая по три литра кофе на двоих и заказывая пиццу. Энджи чувствовал себя прекрасно, повышение было на горизонте, и он вкладывал в работу все свои силы, поэтому перерыв, который устроил ему Кей, оказался совершенно несвоевременным. – Что такое? – невежливо спросил Энджи, когда его попросили спуститься в кафетерий на первом этаже. – Другой кто-нибудь может с этим помочь? У меня через час важная встреча. Секретарь ответил, что никто другой с этим помочь не мог. Очень важному человеку требовался именно Энджи. Очень важным человеком оказался Кей, сидевший в самом темном углу кафетерия. – Не хватает темных очков и газеты для маскировки, – вместо приветствия сказал Энджи. – Зачем пришел? – Где Рен и Таро? – спросил Кей так же без вступления. – Они уже несколько месяцев как пропали. – Так проследи. Раз понял, что их нет, пойми, где они. – Таро хорошо заметает следы. – Ничего он не заметает, – вздохнул Энджи. – Я пойду, закажу кофе. Тебе взять? Или ты не пьешь такой, какой подают в обычных заведениях? – Если тебе не трудно, возьми и мне, – кивнул Кей. – Спасибо. Вернувшись с кофе, Энджи уселся за столик напротив Кея и закинул ногу на ногу. – Принести кофе легче, чем сказать, где они, – признался он. – Они у моря. Точный адрес не скажу. Рен болеет. У него… он настаивает, что это не рак, но я встречаюсь с терапевтом, и он говорит, что все равно это онкология. И опухоли есть. Так что я считаю это раком. Рен лечится. Он не смотрел на Кея, ему не хотелось знать, что происходило с этим красивым лицом. Даже сейчас, когда они так изменились, Кей был довольно привлекательным и сильным, от него исходило ощущение уверенности. Возможно, хорошо, что он не бросил тень на свою репутацию и не развелся – он был идеальным наследником для богатой семьи. И внешне, и внутренне. – Таро с ним? – спросил Кей. – Таро с ним. Ни на шаг не отходит… да? Энджи медленно кивнул и глотнул кофе. – Да, Таро с ним. Рен с ним в безопасности, насколько это возможно. У них там все есть, даже свой аппарат… ускоритель для облучения. Радиотехники приходят, когда это нужно. С ним все будет хорошо. Почему-то захотелось сказать, что метка Рена в скором времени исчезнет, если уже не растворилась. Энджи, как и Ран, заметил, что запах Рена совсем исчез – пусть он и до этого был едва уловимым, но сейчас от него не осталось и следа. Химиотерапия сжигала его, и метка, которая изначально была чужеродной, скорее всего, растворилась первой. Однако это было жестоко даже для такой ситуации, и Энджи удержался. Он не стал говорить Кею, что его единственный след в жизни Рена теряет свою силу прямо сейчас. – Я знаю, что… он болел несколько лет назад. Я узнал это потом, когда мы уже расстались. Мне не хватило смелости встретиться с ним и попросить прощения. Это было бы слишком нагло с моей стороны, и я решил, что это мой крест – знать и быть мерзавцем уже до конца, не стараясь казаться лучше, чем я есть. Не стараясь заслужить прощение. Тем более, у Рена такой характер – он уже не передумает. Я знаю, что у него была операция. И вот теперь я начинаю думать, что… нужно было мне рискнуть. Сейчас развод уже не кажется таким страшным, и я понимаю, что мы с Аской – добрые соседи, но не возлюбленные. Я уважаю и ценю ее, но думаю, мы оба смогли бы пережить развод. Осуждение общества утихнет, а рана, что внутри – она не заживает. Не заживает, хоть убей. Если бы я не был таким трусом, сейчас я мог бы оставаться рядом с ним. – Не убивайся, – ответил Энджи, вовсе не стараясь его утешить, но в то же время и не желая задеть или как-то обидеть. – То, что происходит сейчас – это лучшее, что может быть для Рена. Ни его мать, ни я, ни ты не сумели бы делать для него все то, что делает Шинтаро-сан. Я прожил с ними два дня, и я многое видел. Шинтаро-сан носит его на руках из комнаты в комнату, отглаживает для него юкаты. Ты представить не можешь, как красиво он его наряжает, с какой гордостью смотрит на него. Ты и я – мы начали бы тяготиться этим. Шинтаро-сан находит в этом удовольствие. Не в том, что Рен болеет, а в том, что Шинтаро-сан делает для него все это. В том, что сейчас можно делать это. Ему нравится перевязывать рукава его юкаты перед обедом, чтобы Рен спокойно поел, ему нравится открывать таблетницу и вынимать все лекарства по расписанию. Родная мать стала бы лить слезы, видя его исхудавшее тело и понимая, как он ослабел. По Шинтаро-сану это тоже бьет, но он получает удовольствие от того, что может сейчас слиться с ним полностью, сделать для него все это, взять на себя часть его груза. Боль роднит. Когда Рен выздоровеет, они с Шинтаро-саном станут теми, кого уже никогда нельзя разъединить. Их даже смерть не разлучит. Через это поле они пройдут только вдвоем, и только они будут знать, что они там видели. Ты можешь заниматься сексом с разными людьми, есть что-то вкусное, путешествовать, смотреть интересное кино или даже в космос полететь – это можно сделать с кем угодно. Делать то, что сейчас делают они – это только для них. Этот опыт не каждому дается, а принять его как они – это вряд ли кто-то еще сможет. Между ними теперь даже нож не втиснуть. Я люблю Рена, он моя семья, но я не обманываю себя, понимая, что не смог бы справиться так, как это делает Шинтаро-сан. И ты не смог бы. Так что мы с тобой должны сидеть здесь и радоваться за Рена – это лучшее, что мы можем. Поверь, в нем больше нет обиды. – Потому что в его жизни появились лучшие вещи? – грустно улыбаясь, спросил Кей. – Я рад за него. И все же, он страдает. Лимфома… значит, она вернулась. Не потребуется ли ему костный мозг? Я много узнавал об этой болезни, и знаю, что первая проблема – это иммунитет. Все-таки между ними были очень запутанные отношения, в которых любовь, ненависть, взаимные обязательства, разочарования и недоговоренности сплетались в какое-то аляповатое полотно. – Пока что об этом речь не заходит. Иммунитет Рена справляется, да и опухоли уменьшаются довольно быстро. – Уменьшаются? – с надеждой спросил Кей, и Энджи улыбнулся ему. – Да. Одна уменьшилась в три раза, другая сжалась до размера бисеринки. При такой динамике нет смысла рисковать. – Это замечательно. – Надеюсь, ты беспокоишься просто по старой памяти и дружбе, – сказал Энджи, допивая кофе и собираясь подняться из-за стола. – Надеюсь, твои чувства больше не вовлечены в это. Тебе нужно жить своей жизнью. Рен больше не страдает, и ты тоже отпусти себя. Даже не с Аской-сан, с кем-то другим… ты должен быть счастлив. Жизнь дается один раз. – Я не понимаю своих чувств, – ответил Кей, глядя в его глаза, и Энджи не увидел в них ничего, что заставило бы его тревожиться. – Просто я тоскую по нему. А может, я просто хочу прощения. Я не знаю. Сложно разобраться. – Шинтаро-сан никогда не позволит вам остаться наедине, – прямо сказал Энджи. – Они сейчас обращаются в химеру – будут двумя в одном теле. Рен больше никогда не будет в одиночестве, даже я с этим смирился. Так что просто отпусти его. Того Рена, которого ты знал… его уже нет. Тебе больше не с кем решить свой вопрос. Кей понимающе кивнул. Он не притворился, что понял, он и вправду принял все, что услышал. Ему, разумеется, потребуется время, чтобы свыкнуться с этим, но ведь все они еще не совсем старые – никогда не поздно добраться до истины в своей жизни. – Когда мы бегали по роще… мне было десять, а тебе шесть... помнишь? – спросил Кей, когда Энджи поднялся. – Знали ли мы, что жизнь приведет нас сюда? – Нет. Мы тогда вообще ничего не знали. Рен и Шинтаро тогда не очень-то друг друга жаловали, а теперь они проживали общую жизнь, и степень их близости даже пугала. * В сексе не было нужды – Таро все превращал в секс. Даже самые обычные вещи. Кенджиро, который приехал вместе с Ёшидой-сан, покраснел до самых ушей, когда увидел, как Таро надевал носки на ноги Рена. В этом и вправду было что-то очень интимное – в том, как Таро опускался на колено перед кушеткой, как ставил на свое бедро его ступню, проводил большим пальцем по линии подъема, а потом аккуратно надевал носок, расправляя его так, чтобы не оставалось никаких складок. Рен позволял все это, потому что самому наклоняться было тяжело. Точнее, он мог согнуться, но разогнуться было уже значительно сложнее – темнело в глазах, в ушах начинало звенеть, даже в носу пощипывало. – Вам все в радость, – сказал Кенджиро, когда Таро закончил с носками и поднялся. «Ты еще не видел, как он с клизмами справляется», – подумал Рен, начиная улыбаться. Это был чертовски неприятный момент, и Рен, как и любой человек ненавидел клизмы, но с Таро даже такое дело превращалась в какое-то таинство. Вспоминался самый первый раз, когда Рену пришлось объяснять ему, как готовить воду и емкость, как обрабатывать спринцовку, как правильно ее держать. Он несколько раз показал ему тогда, как работало это нехитрое приспособление, и Таро очень внимательно все слушал и запоминал. Вообще до апреля Рен сам прекрасно справлялся с клизмами, поскольку даже представить не мог, чтобы это делал для него кто-то другой. У него не было особых проблем, но если требовалась такая мера, он лет с десяти обходился своими силами – сам готовил воду, сам все кипятил и обрабатывал. Показываться кому-то в таком жалком виде было стыдно, но к концу апреля его мышцы совсем ослабли, и руки перестали нормально слушаться. А кишечник между тем буксовал непрерывно. Иногда казалось, что он вообще отказывался работать. Тогда-то и пришлось довериться Таро. Тот был очень взволнован, но зато когда дошло до самого важного, он устроил такое, что если бы Рен еще был в состоянии физически возбуждаться, он бы, наверное, кончил. Потому что Таро прикасался к нему с таким волнением, и делал все настолько трепетно и аккуратно, что едва ли возникала мысль о том, что они занимались сейчас чем-то не очень чистым и приятным. – А можно… я буду делать это для тебя, даже когда ты выздоровеешь? – спросил Таро. – Ты ведь пользовался этим иногда, когда я предупреждал, что буду играть с тобой пальцами. Теперь я хочу делать это сам. Всегда. – Я так и знал, – вздохнул Рен. – А если откажусь? – Так и быть, уступлю. Но я буду ревновать. – Меня ко мне? – Да. Даже так. Ты сам с детства знаешь, что я сумасшедший. Конечно, чтобы сберечь кишечник приходилось пить еще препараты с лактобактериями, и их подготовкой занимался тоже Таро. Он заквашивал их в молоке с вечера, а утром подогревал и приносил Рену, чтобы он успел их выпить до завтрака. – Знаешь, я настоящий маньяк, – сказал однажды Таро, когда они лежали вместе на кровати. – Как-то читал, что маньяки любят не только сам процесс взаимодействия с жертвой, но еще и всю рутину с ним связанную. Чистка инструментов, стирка фартука, уборка, дезинфекция. Им это не надоедает. И вот я тоже маньяк. Я люблю все, если это касается тебя, и мне приятно все это делать. Мама сказала, что это нездоровое. Я удивлен, что она только недавно об этом задумалась. Рен плохо разбирался в психологии, поэтому не мог сказать, здоровым это было или нет. Он не возражал, даже если бы выяснилось, что он сам тоже был не совсем здоров, раз позволял все это другому человеку, отдавая в его руки всю свою жизнь по кусочкам. Во всяком случае, он уже не удивлялся реакции Кенджиро, вынужденного наблюдать за подробностями их жизни. – Мне кажется, Шинтаро-сан продолжит одевать и раздевать тебя, даже когда ты сам будешь в состоянии это делать, – сказал Кенджиро, когда Таро ушел. – Не мне его судить. Иногда мне очень хочется, чтобы Энджи тоже позволял за собой ухаживать. Я хочу этого нестерпимо, но еще ни разу не просил об этом. Он кажется таким хрупким, но упрямства в нем столько… хватит на десятерых. – Я рад, что в жизни Энджи появилась любовь, – сказал Рен, укладываясь на кушетку и расслабляя воротник юкаты. Скоро должна была прийти медсестра. Пакет с раствором уже дожидался, штатив был установлен. Это была последняя капельница в текущем курсе. Потом ему давали перерыв в месяц для восстановления. Если за это время опухоли не увеличатся, то следующий курс вполне может стать заключительным. Медсестра соединила систему с портом и удалилась. Кенджиро продолжил разговор: – Иногда я смотрю на Энджи и думаю, что я все еще тот самый тайнаньский доктор, которого он вспоминает только при простуде. Не верится, что я могу его обнимать. Будто все это не со мной. – Я тебя понимаю, Энджи выглядит так, что в его существование сложно поверить, – согласился Рен. – И не только. Просто… он как будто сам состоит из парадоксов. Любит управлять, любит все крепко держать в руках, но при этом довольно слаб телом. И таким нежным голосом может говорить самые разные вещи – отчитывать сына, спорить с другими людьми, раздавать указания. Щеки Кенджиро опять покраснели, и Рен подумал, что Энджи себе и в грязных словечках не отказывал. Кенджиро был очаровательным, и Энджи всегда говорил, что ревновал его и к альфам, и к омегам. «Он не верит, что я это всерьез», – жаловался Энджи, рассказывая, что Кенджиро не считал себя кем-то примечательным. Но в Энджи было много собственничества, и Рен замечал все это – пристальные и внимательные взгляды, прикосновения. Еще в Токио, когда он был относительно здоров, они вчетвером иногда выбирались куда-нибудь – тогда Рен держался рядом с Таро, а Энджи был с Кенджиро. Было любопытно наблюдать за тем, как Энджи брал вещи Кенджиро и не отпускал их весь вечер. Бумажник, платок, веер – он забирал у Кенджиро какую-нибудь вещь и вертел ее в руках, когда становилось тревожно. – Я люблю его, – сказал Кенджиро. – Поэтому не мне говорить что-то осуждающее о Шинтаро-сане. Он наслаждается этой жизнью с тобой, он хочет заполнить каждый момент. Я бы тоже так поступил. Мы ведь… я ведь омега, и долгое время не то чтобы скрывал, но не говорил этого. Было бы глупо просто взять и сказать: «А я омега, ты знал?» А не говорить – как будто обманывать… в общем, сложная ситуация. Я так боялся, но когда Энджи все узнал, он почему-то очень обрадовался. И с тех пор я считаю, что мне крупно повезло. – Ты его балуешь, – заметил Рен, которому и без слов было известно, что Кенджиро все позволял Энджи. Абсолютно все и во всем. – Спасибо тебе за это. Энджи ждал тебя всю жизнь – никому не отдавал свое сердце. Только тебе его отдал. – Я хочу быть для него и альфой, и омегой, и кем только потребуется, – тихо сказал Кенджиро. В этот момент вернулся Таро, и они решили сменить тему. Таро уселся на пол рядом с Реном и положил голову на край кушетки, откинув ее назад. Его мама пришла минутой позже – она подошла к Кенджиро и уселась рядом с ним. Через некоторое время Кенджиро, который до сих пор немного смущался, вышел, чтобы посидеть во дворе – ему нравилось это тихое место. К тому же, он хотел встретить Рана – тот пошел в магазин за газировкой и еще не вернулся. – Как все-таки хорошо, что вы родились сейчас, когда можно вот так лечиться, – сказала она, глядя на сына. – Еще лет пятьдесят назад это было невозможно. – Пятьдесят лет назад люди пили опий от диареи, – сказал Рен, улыбаясь. – Опий был панацеей. – Да, наша бабушка всегда носила с собой небольшой комочек опиума, – сказал Таро, поворачиваясь к нему и тоже улыбаясь. – Однажды у меня очень заболел живот, и она заварила мне буквально на парочку глотков. Прошло мгновенно. – Это опасно, – сказал Рен. – Детям много нельзя. – Но это было всего один раз. В детстве меня держали подальше от всего, что связано с опиумом, – махнул рукой Таро. – Зато ты игрался с коробочками от опиумного мака, – посмеиваясь, сказала Ёшида-сан. – Рен, представляешь, однажды Таро нашел в шкафу сухие коробочки от опиума. Те самые, с которых смолу собирают. Он подумал, что это погремушки и игрался с ними до тех пор, пока отец его не нашел. Он даже не понял, за что его отругали. Таро прикрыл глаза ладонью и глубоко вздохнул. – Мама, тебе обязательно вспоминать такие вещи? – Для меня это лучшие воспоминания в жизни, – сказала она. – А в другой раз он разрисовал красками отцовскую рубашку, посчитав ее слишком скучной. И еще был случай, о котором вы оба не помните, но он касался вас. В общем, Рен-кун был еще очень маленьким, когда его привезли в гости. Для него установили специальную колыбельку, пока мы ужинали. И через некоторое время я заметила, что Таро нигде нет. Рен уже понял, что сейчас будет что-то очень интересное – Таро тоже это почувствовал и с любопытством поднял голову, чтобы посмотреть на мать. – Я тихонько вышла, чтобы не привлекать внимание твоей мамы, потому что я подумала… вдруг Таро тебя обижает? Он никогда не видел настолько маленьких детей. Ему было два с половиной, а тебе только три месяца. И вот я подхожу к твоей колыбельке, и вижу, что он кладет на твой лоб печеньки и ест их с тебя, – она засмеялась, прикрывая губы ладонью. – То есть… ладно бы он просто эти печенья раскладывал на тебе, а потом брал ручками и ел. Нет, он ел их прямо с тебя – наклонялся и брал прямо ртом. И ты спал так крепко, что ничего не чувствовал. – Зачем вообще помнить такие вещи? – возмутился Таро, растирая лоб рукой и хмурясь. – Я же ничего больше странного с ним не делал? – В тот вечер нет, – уклончиво ответила Ёшида-сан. – Я схватила Таро и скорее унесла его подальше от тебя, а он начал плакать и драться со мной. Пришлось спросить, зачем он так ел свои печеньки, и он сказал, что так вкуснее… Она опять засмеялась и даже начала обмахиваться веером. – В следующий раз он набил переднюю часть твоего комбинезона цветной бумагой, потому что решил, что ты слишком худой. Потом он пытался вытащить ее, и ты схватил его за нос, причем очень крепко. Он даже закричал, чем себя и выдал. И еще один раз он на твоей ножке нарисовал пером здоровенную кляксу. Вот это уже было никак не скрыть, и твоя мама все увидела. Нам пришлось отругать Таро при твоих родителях, чтобы они понимали, что мы не потакаем ему во всем, а он расплакался и сказал, чтобы они тебя больше не приносили, потому что из-за тебя у него постоянно неприятности. – И его больше не приносили? – спросил Таро почти с сожалением. – Приносили, только теперь его все время сопровождала нянька. А ты делал вид, что тебе Рен-кун вообще не интересен. Только иногда бегал на него посмотреть, но мы все делали вид, что не замечали этого. Тогда же бабушка и дедушка Таро заговорили о втором ребенке, но мы с отцом решили, что одного сорванца нам достаточно. Может быть, Таро и впрямь был очень одинок, да еще и не знал, как обращаться с детьми младше себя, потому и попадал в такие ситуации. Потом мы отдали его в садик, и там проблема решилась. Через некоторое время вы опять встретились, но совсем друг другу не понравились. Мы даже удивились, что вы держались так далеко друг от друга. Отец еще говорил, что у детей слишком короткая память. Рен провел ладонью по волосам Таро и сказал: – Как хорошо, что вы сохранили эти воспоминания. Надо будет как-нибудь еще раз его за нос схватить. – Уж пожалуйста, – ответил Таро, нисколько не стесняясь присутствия матери.