Физалис

Все-таки между ними еще оставались какие-то моменты, которые им обоим были неизвестны и потому зарождались постепенно. Шинтаро очень неожиданно для себя открыл новый вид грешного удовольствия, который теперь занимал почти все его внимание, когда он и Рен находились в доме одни или просто были за запертой дверью спальни. Дело в том, что через месяц после завершения лечения Рен восстановился достаточно, чтобы самостоятельно принимать душ и ванну, чем он и пользовался без всяких сожалений. Порт был удален, все ожоги от лучей зажили, да и чувствовал он себя неплохо. Сейчас, когда его печень почти вернулась к обычным размерам, он мог есть больше вкусной еды, которая раньше была под запретом, и это тоже радовало. Шинтаро был счастлив его успехам, но… ему не хватало контакта, к которому он пристрастился, пока Рен был беспомощным. А ведь мать говорила об этом. Она предупреждала, что подобное прорастание в другого человека – это нездоровые игры, которые ни к чему хорошему точно не приведут. Ну, что поделать. Шинтаро было сорок, и он создал очень странный секрет, которым никогда не собирался делиться с Реном. Он научился подглядывать. Не то чтобы он специально приоткрывал двери и таращился на Рена, пока тот стоял перед зеркалом, но если вдруг выдавалась удобная возможность, он ее не упускал. Скорее, он не трогал двери и не проделывал щели в стенах, а делал нечто другое – когда Рен уходил в ванную комнату, он оставался в спальне, чтобы сторожить дверь в надежде, что удастся увидеть что-нибудь из того, что раньше принадлежало ему безраздельно. Нельзя так поступать, отнимая у любимого человека минуты личного времени, которое так необходимы ему. Это все было понятно, но… Иногда он видел, как Рен улыбался своему изображению, словно подбадривая себя – наверное, ему это посоветовал психолог. Иногда Рен просто смотрел на себя. Иногда рассматривал, включая свет поярче. Он был очень серьезным, даже когда улыбался. Шинтаро не находил в этом сексуального интереса… почти не находил… чаще всего он просто наблюдал за Реном, потому что это было ему необходимо. Чистый эгоизм. Правда, порой закрадывались подозрения, шептавшие, что Рену обо всем известно. Как с той его тайной, касавшейся утренней дрочки, о которой Рен прекрасно знал, и которую Шинтаро пытался скрыть. Это тоже была очень нездоровая вещь, которую он себе позволял, совсем слегка раскаиваясь – не настолько, чтобы остановиться. Он вообще имел эту идиотскую привычку дрочить на Рена, пока тот спал. Однажды он спросил у Энджи, что лучше – начать приставать к спящему человеку напрямую или сделать все так, чтобы он не заметил. И Энджи сказал, что он предпочитает приставать к спящему так, чтобы тот обязательно проснулся. У Кенджиро, очевидно, тоже была нелегкая судьба. Самое смешное произошло, когда Рен в один из светлых дней сказал, что знал о том, чем Шинтаро занимался за его спиной. Он даже признался, что подыгрывал ему, продолжая сосредоточенно сопеть и имитируя сон. Обычно Шинтаро хорошо понимал, когда Рен спал, а когда просыпался, даже если тот вообще не двигался, но в минуты своего грехопадения он слишком сильно отвлекался и поэтому пропускал момент пробуждения Рена. Шинтаро тогда извинился, но сказал, что не может обещать больше никогда этого не делать. И Рен ответил, что он разрешает ему делать это всегда. «Даже когда мы будем в ссоре. Даже когда я буду очень сильно болен. Если тебе вдруг захочется подрочить, глядя на облысевшего и исхудавшего человека, знай, что у тебя есть разрешение». Правда, когда Рен болел, Шинтаро не мог ничего сделать. Он все еще ощущал возбуждение, и потребность в сексе никуда не девалась, но он не мог ни дрочить, ни делать чего-нибудь другого. Почти пять месяцев он находился в каком-то очень странном состоянии, когда возбуждение как будто присутствовало в жизни непрерывно, потому что было очень много прикосновений и нежности, но при этом кончить не удавалось. Шинтаро освоил тогда нечто новое для себя – возбуждение и удовольствие, находившееся между физическим и нефизическим. Что-то промежуточное. Рен спрашивал у него, кончал ли он хоть как-нибудь, и Шинтаро отвечал, что только если это случалось почти непроизвольно. Иногда возбуждение накапливалось до такой степени, что было достаточно легкого прикосновения или еще какого-то щелчка – несколько раз Рен прижимался к нему во сне, и тогда Шинтаро ничего не мог с собой поделать. «Это вредно. Тебе нужно избавляться от напряжения», – говорил тогда Рен, и Шинтаро все понимал. Но теперь проблема была в другом – теперь, когда многое осталось позади, Шинтаро почти всегда думал о сексе, и поэтому Рен почти никогда не мог уснуть спокойно. Они обязательно занимались любовью перед сном, и Шинтаро понимал, что изводил выздоравливавшего человека напрасно, отнимая его силы, но… оставалось утешаться только тем, что они еще не пробовали проникновение. Они договорились заняться самым обычным сексом во время новогодних праздников. До этого времени Рен оставался слишком слабым, чтобы делать что-нибудь активное и вообще подвергать себя такому стрессу. Шинтаро говорил себе, что это похоже на восстановление после родов – некоторые омеги получают такие разрывы и психологические травмы, что потом еще несколько месяцев не занимаются сексом. И если они замужем за нормальными альфами, то те терпят или предлагают какие-то альтернативы, доставляющие радость обеим сторонам. За несколько лет жизни, в которой метка Рена присутствовала постоянно, они оба освоили много всего интересного, чем теперь и скрашивали все ночи до новогодних праздников. Со свадьбой так ждать, правда, было нельзя. Рен сказал, что будет готов к ноябрю, и Шинтаро ему верил. Его восстановление было как раз отличным основанием для проведения весьма скромного торжества, на котором Рен пожелал присутствовать в одной из юкат, сшитых для него на время болезни. Шинтаро решил соответствовать и заказал для себя синюю юкату с тонкой белой вышивкой. У Рена были контрастные цвета – белая ткань с темно-синими узорами, вышитыми вручную. Шинтаро тогда настоял на том, чтобы в их распоряжении были и настолько нарядные юкаты. Ему очень хотелось, чтобы Рен носил красивые вещи, даже когда будет болеть и не сможет получать от них полноценное удовольствие. Они забронировали один из самых дорогих ресторанов Токио целиком, и Шинтаро с восторгом занимался подготовкой, пока Рен возвращался к работе. В клинику он наведался уже в середине сентября, а к концу месяца определил для себя неполный рабочий день. У них накопилась целая куча дел, и Шинтаро тоже был очень занят, но его никак не отпускала приближавшаяся свадьба, и он постоянно думал о разных деталях. Рена удалось привлечь только к составлению меню и выбору цветов для оформления зала, а все остальное он доверил Шинтаро и Рану, которым предоставлялось право на любые эксперименты. И здесь Шинтаро поджидали самые интересные открытия, касавшиеся уже не его самого, а Рана. Оказалось, что этот поросенок записал в свою почетную книжку победу, которую, как он считал, он одержал, просидев в домике у моря три месяца, хотя изначально ему не разрешали даже носа там показать. – И все-таки я прожил там с вами половину курса, – сказал Ран, пока они сидели над каталогами и рассматривали фотографии. – И папа Рен все равно выздоровел, так что я ему там вообще не мешал. – В следующий раз я увезу его на Гавайи, и туда ты точно не доберешься, – ответил Шинтаро. – В Японии от тебя никак не спрятаться. – Я и туда приеду, если это будет нужно. Но ладно, если папа Рен действительно захочет от всех нас отдохнуть и видеть только тебя одного, то я вас оставлю. Лежавший на диване Энджи засмеялся, но ничего не сказал. Они были в его доме, потому что Рен уехал к своим родителям, запретив Шинтаро и Рану его сопровождать. Его родители уже обижались, что он никогда не приезжал в одиночестве, и в результате уделял свое внимание не им, а тем, кто за ним увязывался. Шинтаро не был с этим согласен, но подчинился – негоже портить отношения с ближайшими родственниками. – Ты боишься, что я его съем? – спросил Шинтаро. – Нет. Я знаю, что вам вдвоем хорошо. Просто нельзя людям все время быть вдвоем. Даже я и Джин столько времени вместе не проводим. – Вам сейчас и нельзя. Будет по сорок лет, тогда и делайте, что захотите. – До сорока еще дожить надо. У Рана было на редкость хорошее настроение, и это было здорово. Он вообще хорошо себя чувствовал, потому что теперь вернулся к бейсбольным тренировкам в полном объеме, мог, наконец, читать свои любимые книги и ездить с Джин-куном по аттракционам. – Надеюсь, ты понимаешь, что он шутит, – через некоторое время все-таки сказал Энджи. – Конечно, понимаю. А насчет свадебной песни я не уверен, но все еще надеюсь, что он и там шутит, – ответил Шинтаро. – И Рен тоже, надеюсь, шутит. Ран предложил сделать свадебной песней «It's my life» Бон Джови, и Рен, который часто слушал эту песню, его поддержал. Шинтаро даже не мог представить, как это должно было выглядеть – чтобы два человека в торжественных кимоно женились под нечто подобное. – Не шучу. Ты же знаешь английский, и ты знаешь, что эта песня лучше всего вам подходит, – серьезно сказал Ран, взяв ножницы, чтобы вырезать понравившееся фото из каталога. Он копил картинки для Кинджи-куна, которому теперь были интересны всякие вырезки. В связи с этим Энджи частенько вспоминал, как раньше Рен вырезал из медицинских журналов всякие заметки и рамочки и вклеивал в отдельную тетрадь. Рен потом показал эти свои произведения Шинтаро, и тот был удивлен тому, как красиво все это выглядело. Кинджи-кун пока свое добро им не показывал, утверждая, что у него получалось корявенько. Ран, правда, уже пару раз смотрел его альбомы – ему, видимо, такая честь досталась потому, чтобы он принимал непосредственное участие в их создании, находя и вырезая картинки из журналов. – Ладно, тебе не нравится эта песня, – кивнул Ран, закрывая конверт, в который он складывал вырезанные фото. – А что тебе нравится самому? – Мне нравится «When You Say Nothing At All». Ронан Китинг. Ран кивнул и достал свой iPod, который теперь постоянно носил с собой. Через минутку он уже запустил балладу и принялся внимательно слушать. «Твоя улыбка говорит, что я тебе нужен. Правда в твоих глазах обещает, что ты никогда меня не покинешь. Прикосновение твоей руки заверяет, что ты подхватишь меня, где бы я ни упал. Ты говоришь это лучше всего, не произнося ни слова». Шинтаро чувствовал себя так, словно открыл сыну нечто такое, что ему знать еще не следовало. С другой стороны, если он назвал эту песню, то должен быть готов. К тому же, есть вероятность, что ее поставят на свадьбе. Пусть не как основную, но просто… даже тот факт, что она там прозвучит – это уже будет нечто очень личное. – Красиво, – кивнул Ран. – Хорошо, что она у меня была. Джин, наверное, загрузил. Песня закончилась, и он поставил ее заново. Энджи лежал, смотрел в потолок и улыбался, а Шинтаро держал в руках каталог и чувствовал, как потели ладони. – Я думаю, что она подходит лучше, – согласился Ран после второго прослушивания. – У нас выбор английских песен ограничен, потому что есть бабушки и дедушки. Да, они арендовали целый ресторан, но собирались провести вечер в нем небольшой компанией. Родители Рена и Шинтаро, семья Хиро, Кенджиро. Харуто и Харунобу со своей дочерью. И Джин-кун, потому что без него нельзя. Вечером вернулся Рен, и они продолжили рассматривать каталоги уже с ним. Правда, перед самым ужином вернулся из больницы Кенджиро, так что они с Энджи на некоторое время закрылись в своей спальне. Ран запустил для Рена песню Ронана Китинга и вышел из гостиной, чтобы позвонить Джин-куну. Рен, который очень устал, улегся, положив голову на колени Шинтаро и устремил взгляд на него, сияя загадочной полуулыбкой. Его волосы уже немного отросли, и теперь черты его лица сглаживались. Щеки стали немного больше, брови гуще. Он выглядел прекрасно. И все было как в песне. И улыбка, и взгляд, и прикосновение. Этот момент затмил все остальное, и Шинтаро неожиданно понял, что свадьба, конечно, важна, но она почти ничего не определяет. Возможно, поэтому дальше он двигался уже медленнее, без суеты и беспокойства, позволяя Рану выбирать все, что ему казалось уместным для оформления свадебного зала. Они, конечно, не танцевали – после церемонии, начавшейся рано утром и длившейся до обеда, Рен очень устал, и поэтому в ресторане ему было позволено вообще не шевелиться. Они принимали поздравления и просто наслаждались вечером, и Шинтаро не мог ни на чем сосредоточиться. Его мысли собрались в единый поток, когда зазвучала эта самая песня, и Ран улыбнулся ему со своего места. Мать поймала этот взгляд и посмотрела на Шинтаро, а потом улыбнулась, кивая какой-то своей мысли, которую предпочла сохранить для себя. Шинтаро знал, что ее беспокоил беспорядок в его жизни – позднее знакомство с рожденным вне брака сыном, свадьба с тем, кто никогда не родит, причем уже при взрослом ребенке, носящем чужую фамилию. В жизни Шинтаро была настоящая путаница, в которой ему самому было сложно разобраться. Однако сейчас все казалось идеальным. Потому что рядом был Рен, который с гордостью сменил свадебное кимоно и хаори на легкую белую юкату с синей вышивкой. На ту самую юкату, в которой Шинтаро носил его по дому, в которой он принял три капельницы, в которую его не один раз довелось завернуть после ванны. Шинтаро помнил все эти моменты, и помнил, что тогда они молчали, потому что у Рена не было сил говорить. И все-таки они все знали без слов. Знали, что все происходящее между ними – навсегда. Когда песня отзвучала, и музыка сменилась, Рен наклонился к нему и сказал: – Я счастлив, как никогда в жизни. На его руке блестело новое кольцо – не то, что Шинтаро подарил ему, когда они только начали встречаться. Совершенно новое кольцо из белого золота. Чуть позже родители покинули банкетный зал, поскольку уже не могли справиться с усталостью. Проводив их, Шинтаро попросил все-таки Рана включить «It's my life» - теперь ее можно было слушать на полной громкости, потому что она больше никого не могла напугать или возмутить. Это тоже было правильно. Потому что слова, которые звучали в песне Бон Джови, тоже идеально им подходили, и Шинтаро, широко улыбался, целуя руку Рена и чувствуя себя абсолютно свободно. «Это моя жизнь, И она сейчас или никогда. Я не собираюсь жить вечно, Я просто хочу жить, пока я жив». Рен счастливо смеялся, и Шинтаро хотелось схватить его убежать из ресторана, чтобы просто экспромтом снять номер в какой-нибудь хорошей гостинице, где их никто не смог бы найти. И пусть ради этого пришлось бы наплевать на специально подготовленную в родительском доме спальню, разочаровав при этом отца полным попранием традиций. Шинтаро был готов получить хоть сотню нагоняев, потому что теперь его жизнь была абсолютно полной. – Мы еще успеем сбежать, – прошептал Рен, постукивая пальцами по столу в такт песне и очень широко улыбаясь. – У нас еще много лет впереди. Мы же еще не старые. – Тебе будет семьдесят восемь, а мне восемьдесят, и мы все еще будем слушать эту песню, держаться за руки и целовать друг друга, – пообещал Шинтаро, сжимая свободную руку Рена. – В восемьдесят секс все еще реален, – сообщил Рен, приближая губы к его уху. – У меня много пациентов, которые при правильном подходе к своему здоровью сохраняют активность даже в таком возрасте. – Это обнадеживает. – Так что я на тебя рассчитываю. Должны же мы наверстать упущенное за эти годы. – Обещаю сделать все, что смогу, – сказал Шинтаро. Конечно, он не рассчитывал начать прямо с этой ночи. Прямо сейчас ему больше всего хотелось просто остаться с мужем наедине, улечься с ним в постель и обнять, прижав к себе и закрыв глаза. Оставалось подождать совсем немного.