Глава 19. Высокородная пленница
4 сентября 2024 г., 19:25
В лестнице, связывавшей два нижних яруса Булгарской башни, было ровно двадцать ступеней. За время службы в Ликсусе Куриан успел выучить каждую. Вторая сверху была чуть поуже остальных, девятая – чуть повыше, тринадцатая задиралась вверх. На каждой из этих ступеней он немного замедлял бег, опасаясь споткнуться. И, сосредотачивая внимание на своих ногах, поневоле отвлекался от причин кипевшей в нем ярости.
Немудрено, что, преодолев лестничный пролет, Куриан успел несколько остыть. Во всяком случае, теперь он намеревался не просто покарать самозванку, но еще и разобраться, кто же она такая в действительности. Все-таки одно дело, если «племянница Анастасии» – обычная мелкая мошенница, и совсем другое, если ее появление – часть большого заговора! О том, что «великолепная» и в самом деле могла оказаться родственницей базилиссы, Куриан не смел даже помыслить.
Беглый взгляд на двух молодых особ женского пола, стоявших перед дверью, лишь укрепил его уверенность в самозванстве «племянницы». Одну из этих особ Куриан без труда узнал: это была Моника, приживалка в доме трактирщика Исула, заодно прислуживавшая пьяным матросам в его попине. Ни родственницей базилиссы, ни придворной дамой она не могла быть уж точно.
Спутница Моники, впрочем, походила на благородную римлянку еще меньше: одна только ее одежда чего стоила! Ярко-зеленое, расшитое странными узорами-завитками платье из тонкой, явно недешевой ткани выглядело совершенно по-варварски. А широкополый головной убор был подозрительно похож на греческий петас, так любимый пастухами в предместьях Александрии. Пожалуй, девицу с грехом пополам можно было бы счесть дочерью зажиточного сельчанина, если бы не болезненная бледность ее лица, явно незнакомого с загаром. При этом темно-рыжий, редкий в этих краях цвет волос девицы определенно указывал на ее нездешнее происхождение.
«Беглая монашка, что ли? – неожиданно пришло Куриану в голову. – Ну а почему бы и нет? Наверняка начиталась в своем монастыре книг, набралась оттуда разных умных слов – вот и дурит честным людям головы. А что до одежды – да мало ли где и у кого девка ее украла!»
Придя к такому выводу, Куриан самодовольно ухмыльнулся. Догадка показалась ему невероятно правдоподобной. Где еще, как не в монастырской келье, можно было нажить себе столь нездоровый цвет лица, да еще и исхудать до полупризрачного состояния?
Исполнившись чувства превосходства, Куриан оглядел сначала Сервилия, затем Вибия. Хмыкнул насмешливо: ну вот как эти растяпы не сумели распознать столь очевидную мошенницу? Затем он остановил взгляд на Монике. Тут же перевел его на юнца с жидкой светлой бороденкой. Снова задумался. Интересно, что́ делали эти двое при самозванке – помогали ей дурить людям головы? А может, они и сами были ею обмануты?
Так и не найдя ответов на эти вопросы, Куриан вновь повернулся к рыжей мошеннице. Девица безмятежно, без тени смущения смотрела ему в лицо огромными зелеными глазами.
Куриан нахмурился. Пора было наконец закончить всю эту дурацкую комедию!
– Это ты называешь себя дочерью британской базилиссы? – произнес он, зловеще усмехнувшись.
* * *
Снова Танька в плену – прямо как три с лишним года назад. Правда, теперь она заперта не в приземистом доме батского шерифа, а в высокой башне, и вместо щелястых тесовых стен ей приходится тоскливо пялиться в добротную каменную кладку. Камни – не источенные жучиными личинками доски: их так просто из стены не выломаешь, дыру для побега не сделаешь. Впрочем, бежать все равно и некуда, и ни к чему: единственная Танькина надежда на избавление – гелиограф, а его большое вогнутое зеркало находится сейчас прямо над ее головой. Значит, нужно как-то договориться с этим мрачным, недобро ухмыляющимся кентурионом, как-то убедить его... Только вот как? Будь у нее при себе какая-нибудь бумага с маминой подписью или, скажем, серебряный жетон, как у леди Эмлин, – было бы легче. А так... «Усы, лапы и хвост – вот мои документы!» В который раз уже приходит ей на ум эта смешная фраза из маминой сказки про говорящих пса и кота – кажется, самой странной и непонятной из всех, слышанных в детстве. Впрочем, ни усов, ни хвоста у Таньки все равно нет – так что даже их не предъявишь! Есть, правда, уши и глаза, но показывать их кентуриону явно не сто́ит. Путь от Ликсуса до Придайна далек, и о странной внешности базилиссы Августины, не говоря уже о ее дочери, в этих краях, похоже, никто не знает. Зато здешние христиане охотно наделяют звериными чертами всякого рода демонов – и вряд ли этот офицер с желчным лицом так же легко, как добросердечная Моника, поверит, что Танька с ее чудовищными ушами – не гостья из преисподней. – Не вешай нос, Танни, – слышится за ее спиной преувеличенно бодрый голос Олафа. – Поверь, всё это очень ненадолго. Вот увидишь: почтенный эр кентурион скоро прибежит к нам с извинениями. Еще и корзину фиников принесет! Танька поворачивается на голос – и тут же встречается с Олафом взглядом. Глаза у Олафа сейчас серьезные-пресерьезные, а улыбка совсем ненатуральная – словно приклеенная к лицу. С усилием Танька растягивает губы в ответ и тут же, не удержавшись, вздыхает. И все-таки, как Таньке ни совестно, в глубине души она рада, что друг сейчас рядом с ней. Окажись она сейчас в темнице одна или, того хуже, в обществе сэра Эвина – каково бы ей пришлось! А что Эвин находится в этой же самой башне, Танька знает точно. – Я стараюсь, – произносит она. Олаф задумчиво кивает, но не произносит ни слова. Улыбка гаснет на его лице. – Сэр Эвин тоже здесь, – неожиданно сообщает Танька. И, поймав удивленный взгляд Олафа, тут же поясняет: – Я слышала его голос за дверью. Лицо Олафа сразу мрачнеет. – Хм, вот как? Так, может, это он... – Нет-нет, сэр Эвин тут ни при чем, – поспешно перебивает Танька – Он тоже в плену... тоже заперт... Мне Моника говорила, там у них что-то стряслось в таверне, сэр Эвин за нее вступился, а потом его арестовали. На миг она замолкает, а потом решительно договаривает: – Как раз наш Сервилий и арестовывал. Олаф удивленно смотрит на нее. Затем спрашивает со странной запинкой: – Моника – это та ливийка-трактирщица? – и щеки у него густо краснеют. Танька кивает. А у самой в голове смятение. Почему Олаф так странно отреагировал на упоминание Моники? Неужели та запала ему в сердце? А как же Каринэ, ждущая его в Кер-Сиди?.. Да нет же, не может быть! Олаф – он же такой умный, такой рассудительный, а с Моникой, по сути дела, незнаком... Вот только тревога Таньку все равно не отпускает. И ведь не поговоришь на такую щекотливую тему с юношей, пусть даже он тебе почти что брат! Наконец, не придумав ничего лучше, она решает просто отвлечь Олафа от неправильных мыслей. И, лихорадочно изобретая другую тему для разговора, внезапно озвучивает то, что и в самом деле ее беспокоит, но о чем не отчаянно не хочется говорить – чтобы не сбылось ненароком: – Слушай, Олаф... Знаешь, чего я боюсь? А вдруг леди Эмлин и Гундульф так и не вернулись? Вдруг они тоже взаперти сидят – здесь, в этой же башне? А там в сарае девочки одни остались – Серен, Дэл, Брид... Похоже, ее наивная хитрость удалась: румянец со щек Олафа и в самом деле сошел. Замерев, Танька всматривалась в его лицо, снова сделавшееся мрачным и задумчивым – даже еще больше, чем до того злополучного упоминания ею Моники. Танька уже несколько раз пожалела о содеянном, когда Олаф наконец заговорил. – Знаешь, что я думаю? – произнес он, с явным усилием улыбнувшись. – Не всё там так уж плохо. Они же не одни: с ними славянин, оруженосец твоего брата. А леди Эмлин, насколько я помню, и не в таких передрягах бывала. Чуть подумав, Танька неуверенно кивнула в ответ. Не то чтобы она разделяла оптимизм своего друга, да и не верила она в его искренность. Но в сами слова, сказанные Олафом, конечно, верить очень хотелось. – Ну вот, – тут же подхватил Олаф. – К тому же наши девчонки за себя постоять умеют. Одна Илет чего сто́ит, да и ирландки тоже боевые. И тут Танька нахмурилась. Если на помощь Здравко и в самом деле можно было надеяться – если, конечно, Ладди успел научить его драться – то сказанное Олафом про «инженерных девушек» было уж точно преувеличением. Да разве смогли бы они защититься от сильных и вооруженных мужчин? Даже Брид со своим ножом – и та ничего бы не сделала, только себя бы погубила. А хрупкие близняшки, а привыкшая к беззаботной домашней жизни Серен – они же, наверное, и оружия-то в руках никогда не держали! – Зачем ты такое говоришь? – вздохнула Танька. – Это же неправда! Олаф вдруг смутился, отвел глаза. – Ну а что мне еще говорить-то?.. – растерянно пробормотал он. – К тому же с ними ведь и правда этот славянин... Танька снова вздохнула. – Скажи лучше правду. Я же не маленькая. В ответ Олаф покорно кивнул. – Так а что я знаю? То же, что и ты. Думаю, кстати, что ничего особенного нам не грозит. – Почему? Внезапно Олаф оживился. Взгляд его сделался прежним – уверенным, вселяющим надежду. – Смотри. Если бы он, – Олаф ткнул пальцем вверх, затем, чуть подумав, изобразил жестом шлем кентуриона у себя над головой, – поверил тебе и все равно запер в башне, – это было бы совсем другое дело. Но он же не поверил, принял за самозванку! Это было резонно. Танька неуверенно кивнула. – Там вот... – Олаф наугад показал на стенку, – эти двое остались: Сервилий и Вибий. И еще... трактирщица с ними. – при упоминании Моники щеки у него вновь порозовели, но на сей раз совсем чуть-чуть. – А они тебе поверили. – Моника мои уши видела, – неожиданно вырвалось у Таньки. – Кентуриону их лучше не показывать, – не раздумывая откликнулся Олаф. – Да, – согласилась Танька. – Мне тоже так кажется. Они переглянулись и не сговариваясь кивнули друг другу. Танька облегченно перевела дух: похоже, взаимопонимание было восстановлено. – Я как раз обдумываю, как убедить этого кентуриона, – неожиданно заявил Олаф. – Вернее, только что обдумывал. А затем, чуть помолчав, твердо произнес: – Насчет Моники – ты не думай, я с собою справлюсь.* * *
Когда бородатый парень вошел в башню, Сервилий не раздумывая шагнул следом. Войти внутрь ему, однако, не удалось: чернокожий солдат немедленно заступил дорогу, а затем и вовсе захлопнул дверь. Сервилий опешил: будучи уже добрый десяток лет кентурионом городской когорты, он давно отвык от столь бесцеремонного обращения с собой. Сгоряча он рванул дверь на себя. Тщетно: та не поддалась. Чуть подождав, Сервилий со всей силы стукнул кулаком по доске. Снова ничего не добился. И тогда наконец опомнился. А опомнившись – первым делом повернулся к Вибию. Буркнул зло: – Ну как тебе такое? Тот в ответ пожал плечами: – Если дурак желает, чтобы его голова оказалась на плахе, зачем ему мешать? Сервилий стиснул зубы. В чем-то оптион был, конечно, прав, но сейчас подвергалась унижению, а то и опасности, особа императорской крови. Это, разумеется, не лезло ни в какие ворота! Цыкнул на безмятежно ухмыляющегося Вибия: – Соображаешь, что говоришь?! Тот кивнул. Затем ответил, улыбнувшись кончиками тонких губ: – Соображаю. Могу даже повторить. Но заметь: я же не говорил, что надо оставить дурака в покое. И Вибий загадочно усмехнулся. Сервилий перевел дух. Кивнул в ответ: – Понял тебя. И тут же услышал рядом тихий жалобный стон. С недоумением Сервилий повернулся на звук. Увидел Монику – побледневшую, испуганную, растерянную. Спросил удивленно: – Ну что там у тебя стряслось? Вопрос, похоже, оказался неожиданным. Моника вздрогнула, на щеках ее вспыхнули красные пятна. – Там мой брат, эрэ кентурион... – запинаясь, проговорила она, показав взглядом на дверь. – Если... стражники начнут драться с солдатами... Сервилий снисходительно улыбнулся. Затем уверенным тоном произнес: – Не выдумывай. Никто не собирается штурмовать башню. А сам едва сдержал сочувственный вздох. На самом деле обещать Монике он ничего не мог. Но огорчать ее не хотелось. Будучи завсегдатаем «Щедрой нереиды», Сервилий Монику неплохо знал. Более того, уважал ее – насколько вообще умел уважать женщин. С тех пор, как она сменила за стойкой толстяка Исула, обстановка в попине сильно изменилась в лучшую сторону. Самое главное: там почти прекратились драки. Каким-то невероятным образом эта молодая вдова, не отличавшаяся ни силой, ни напористостью, ни даже громким голосом, успешно пресекала в зародыше едва ли не все конфликты между посетителями – делала то, что прежде не удавалось ни широкоплечему вышибале Яни, ни вооруженной до зубов городской страже. Правда, сегодня Моника тоже потерпела неудачу... – Послушай, эрэ кентурион... – вновь заговорила Моника. Странное дело: теперь ее голос уже не казался жалобным и испуганным, в нем появилась некая твердость. По правде сказать, внезапность этой перемены Сервилия удивила. Виду он, однако, не подал: не хватало еще ронять свое достоинство перед трактирщицей! – Слушаю тебя, – произнес он, старательно изобразив равнодушие. Моника быстро кивнула. И тут же деловито продолжила: – Эрэ кентурион, у меня тут брат служит десятником. Можно, я покричу ему? Если он впустит меня внутрь, я попробую поговорить с эром Курианом. Услышав такую нелепость, Сервилий едва не расхохотался. Ну разве мог какой-то там десятник по своей воле взять да и впустить в гелиографическую башню посторонних? Судя по всему, эта женщина не имела ни малейшего представления ни об армейском уставе, ни о воинской дисциплине! Смеяться он все-таки не стал. Опять его остановило непривычное, самому до конца не понятное чувство – не то уважение к смелой трактирщице, не то странная жалость к ней. Впрочем, снисходительной усмешки Сервилий, как ни старался, не сдержал. И с этой усмешкой на устах произнес: – Хочешь, чтобы тебя там тоже заперли? К его удивлению, Моника если и смутилась, то лишь на короткое мгновение. А затем решительно заявила: – А может, и не запрут! Ну так что, эрэ кентурион, дозволишь? Сервилий рассеянно кивнул. Тут же спохватился. Но ничего предпринять уже не успел. Моника на мгновение склонила голову – поблагодарила за разрешение. Затем на несколько шагов отступила от двери. И наконец, приложив руки ко рту, громко закричала: – Э-э-э-й! Сунни, спустись!* * *
Мичипса вздрогнул, повернулся к брату. – Слышал? Тот недоуменно пожал плечами. – Что там еще? – По-моему, сестра. Тебя зовет. Масуна с досадой поморщился. – Ну вот что ей тут надо? С этими словам он нехотя поднялся со скамьи и направился к окну. Тем временем крик за окном повторился. Масуна вновь поморщился. Проворчал недовольно: – Спустись, спустись... Знает же: у меня служба! – Давай я спущусь, – предложил Мичипса. – Я-то не на службе. – Ну спустись, попробуй, – хмуро буркнул Масуна. – Если какой-нибудь солдат остановит тебя по дороге и возьмет под белы руки – не удивляйся. Видишь же: Куриан не в духе! По правде сказать, Мичипса ничего подобного не заметил. Впрочем, это было и неудивительно: он вообще был знаком со здешним кентурионом постольку-поскольку. Но словам брата-десятника определенно стоило верить. И вести себя соответствующим образом – дабы не накликать неприятностей на свою голову. В любом случае, однако, следовало для начала разобраться в происходившем. Мичипса решил начать с расспросов брата. – Ты, кстати, не знаешь, что у него такое стряслось? – спросил он как бы между прочим. Масуна в ответ пожал плечами. – У Куриана? Ума не приложу. Что гости встали ему поперек горла – это точно. Ну так а чего ты хочешь? Они же целый день сюда идут и идут! Сперва рыжий парень, потом баба с испанцем, потом усатый бузотер, а теперь еще и эти парень с девчонкой. Все наши кладовые людьми забиты! Тут Мичипса схватился за голову. – Какая еще девчонка? Дочь Хранительницы Британии? Он что, ее тоже запер? Масуна хмуро кивнул, затем с досадой махнул рукой. – Так он же ей не верит! Я пытался ему втолковать – всё как об стенку горох! Одно только и талдычит: «самозванка», мошенница»... – Сунни! – снова донеслось из-за окна. – Сунни! – Слушай, – не выдержал Мичипса. – Ну не могу я так! Не стала бы она просто так кричать, от нечего делать. Масуна хмуро посмотрел на него, а потом вздохнул: – Ладно. Пошли вместе!* * *
Как Мичипса и предполагал, опасения брата оказались напрасными. По пути вниз им вообще никто не встретился, а молодой солдат, охранявший выход, был мало того что ливийцем, так еще и земляком из соседней деревни. Когда братья приблизились к солдату, тот немедленно повернулся к Масуне и заявил на местном маврусийском наречии: – Сестра твоя кричит. Выгляни, что ли. Вообще-то так разговаривать с десятником не полагалось – это понимал даже Мичипса, вроде бы вполне штатский таможенный чиновник. Впрочем, сходство между таможенной службой и армией было не таким уж малым, и субординации это касалось в полной мере. Даже должность Мессия Вара, начальника Мичипсы, именовалась вполне по-военному: «комес порта». И, судя по тому, что успели рассказать Мичипсе его новые сослуживцы, со своими подчиненными эр Мессий церемонился не больше, чем какой-нибудь армейский офицер с солдатами. Видимо, недоумение Мичипсы не ускользнуло от внимания брата. Тот чуть заметно кивнул ему, а затем показал взглядом на провинившегося солдата и тихо шепнул: – Я с ним потом разберусь. А еще через мгновение Масуна громко распорядился: – Усем, открывай дверь! Солдат только и ждал этого приказа. Деловито кивнув, он потянулся к засову. Скрежетнув, дверь распахнулась. И тут же в башню стремительным белым вихрем ворвалась девушка. В первый миг Мичипса даже не узнал сестры – до того не походила та на себя, обычно сдержанную и спокойную. Сейчас же Монику словно подменили. Щеки ее раскраснелись, обыкновенно покрывавший ее голову край белой римской паллы сбился, пышные черные волосы растрепались. Очутившись в полутемном помещении, Моника сощурила глаза, осмотрелась по сторонам, а затем двинулась прямо на Масуну. Не сговариваясь, братья растерянно уставились на сестру и попятились. – Ты что?.. – пробормотал Мичипса. Глаза Моники сверкнули зеленым пламенем. – Где они?! – Кто «они»? – недоуменно откликнулся Масуна. Моника вдруг фыркнула. – Кто-кто? Эвин, Этайн, ее друг!.. Да вы что, с ума тут посходили? Племянницу базилевса взаперти де́ржите! Мичипса и Масуна молча переглянулись. А Моника задержала взгляд на одном, потом на другом и вдруг выпалила: – Их надо освободить! В сущности, Мичипса был с сестрой совершенно согласен. Вот только сделать он ничего не мог – по крайней мере, в голову ему ничего не приходило. В башне он был таким же посторонним, как и Моника. В отличие от Масуны. – Послушай, брат... – осторожно начал он. Тот предостерегающе поднял ладонь. – Обожди. Затем Масуна повернулся к сестре. – Опомнись, Моника. Это не мы с ума сошли, а ты. Я же простой десятник, а тут всё решает кентурион! Моника снова фыркнула. – Кентурион? Асудий Куриан? Вот и веди меня к нему! Масуна сдвинул брови, задумался. Затем примирительным тоном произнес: – Успокойся, сестра. Не твое это дело – спорить с офицерами. В армейских делах всё решают мужчины. А у тебя дети, таверна... И без того непривычно яркий румянец на щеках Моники сделался густо-алым. – Так не отведешь? Тогда я сама! С этими словами она шагнула в сторону лестницы, ведшей на второй ярус. Масуна подскочил к ней, схватил за плечо. Прошипел: – А ну стой! Не позорь семью! Резко дернув плечом, Моника сбросила его руку. И, миновав остолбеневшего солдата-привратника, быстрыми шагами продолжила путь к лестнице. Масуна почему-то не остановил сестру, лишь растерянно проводил глазами. А когда та стала взбираться по ступенькам, озадаченно пробормотал себе под нос: – Что это с ней? Белены объелась? Мичипса вдруг хмыкнул. – При чем тут белена? Брат, в ее жилах течет аланская кровь! Масуна обернулся. Недоуменно пожал плечами: – Как и у нас с тобой. И что с того? – Потом объясню, – буркнул в ответ Мичипса и, тотчас же сорвавшись с места, поспешил за сестрой вдогонку.* * *
– Ну так где вино, варвар? Йоро понуро опустил голову. – Но эрэ кентурион... Я же... – пробормотал он, запинаясь. Куриан презрительно ухмыльнулся. На какой-либо внятный ответ он и не рассчитывал – просто искал повода сорвать на солдате злость. – Какого дьяво... – возвысил было он голос, но вдруг оборвал фразу на полуслове и недоуменно уставился на дверь. А за дверью вовсю звучали шаги – частые, дробные, торопливые. Шаги становились всё громче: кто-то быстро приближался. Затем Куриан услышал негромкие голоса – мужской и женский, оба смутно знакомые и чем-то неуловимо похожие. Безотчетно удивился: что делает женщина в башне гелиографа? Затем запоздало вспомнил о двух арестантках – и удивился еще больше. По его мнению, те должны были находиться у себя в кладовых, а не разгуливать по башне. Чуть погодя, непроизвольно вслушавшись в разговор, Куриан узнал ливийскую речь. С досадой поморщился: по-ливийски он понимал в лучшем случае одно слово из трех. А еще через мгновение дверь безо всякого предупреждения распахнулась, и в темном проеме появилась закутанная в белую паллу женская фигура. – Эрэ кентурион! – воскликнула женщина с порога. Тут Куриан наконец ее узнал. А узнав – ошеломленно пробормотал: – А ты здесь откуда взялась? Моника – разумеется, это была она – усмехнулась: – Да вот с боем к тебе прорвалась, кентурион! Миром не получилось, извини. Куриан неопределенно хмыкнул. Хороши же его солдаты, если не смогли остановить самую обычную трактирщицу! Непроизвольно он задержал взгляд на Йоро. Тот стоял чуть в стороне от двери и смотрел на него собачьими преданными глазами, но на широких темных губах солдата нет-нет да и проступала глумливая ухмылка. «Велеть ему, что ли, отвести трактирщицу в кладовую? – мелькнула вдруг в голове у Куриана соблазнительная мысль. – Разом покой настанет!» Увы, следом за этой мыслью тотчас же пришла другая: «Посмешищем сделаюсь. Скажут: кентурион только и умеет, что с женщинами воевать!» А затем, как на грех, в памяти его всплыли воспоминания о редких, но приятных посещениях Исуловой попины, и ссориться с Моникой окончательно расхотелось. Определенно стоило как-то уладить это дело миром – ни в коем случае, разумеется, не уронив своего достоинства. Немного поколебавшись, Куриан решился. – Что ты от меня хочешь, женщина? – произнес он сухо. – Ты и так знаешь. Отпусти их! Куриан развел руками. Произнес веско: – Не я их арестовывал – не мне их и отпускать. И тут же удивился себе. «Дожил. Оправдываюсь! И добро бы перед префектом или, скажем, военным трибуном – а то перед трактирщицей!» Тем временем Моника перешла в наступление. Стремительными шагами она приблизилась к Куриану вплотную, уперла руки в бока. – Неправда! Благородную Этайн, племянницу Святой и Вечной Анастасии, ты бросил в темницу по собственному почину! Возразить оказалось нечего. Куриан стиснул зубы, словно от мучительной боли. Особенно неприятным было ощущение собственной невежественности. Трактирщица была ливийкой, варваркой с татуированным лицом – но при этом владела латынью лучше него, потомка выходцев из самого́ Вечного города! «По собственному почину!» – да разве смог бы он сам подобрать такие слова? – Ты себя погубишь, кентурион, – вдруг вздохнула Моника. – Если уже не погубил. На миг Куриану сделалось неуютно – даже не столько от смысла услышанных слов, сколько от уверенности, с которой они были сказаны. Но, разумеется, показывать свою собственную неуверенность он не пожелал. Тем более – показывать сомнения в своей правоте. А сомнения эти стали у него наконец появляться. – Женщина, я как-нибудь разберусь сам, – жестко произнес Куриан. А затем добавил для пущей убедительности: – И перестань наконец меня раздражать, не то я за себя не ручаюсь! – Эрэ кентурион, вывести ее? – внезапно встрял Йоро. Образ уютной пиршественной залы вновь нарисовался перед перед внутреннем взором Куриана, и он поспешно мотнул головой. – Как прикажешь, эрэ кентурион... – разочарованно откликнулся Йоро. Его шепелявый выговор опять больно резанул слух. Ответом солдата Куриан не удостоил, лишь брезгливо поморщился. Затем он вновь повернулся к Монике. Вымолвил с усмешкой: – Помнится, у тебя были маленькие дети. Я ничего не путаю? Вообще-то Куриан хотел всего лишь напомнить женщине, где сейчас ей полагалось бы находиться. Но то ли он выбрал неверные слова, то ли произнес их слишком грозно. Моника вздрогнула. В ее больших, окаймленных ливийскими узорчатыми татуировками глазах мелькнул испуг. – Да... – растерянно пробормотала она. – Но они не одни, с ними Фула и Итту... Запнувшись, она пристально посмотрела на Куриана и вдруг произнесла совсем другим тоном – с возмущением и досадой в голосе: – Эх, кентурион! Неужели ты угрожаешь моим сыновьям? Куриан опешил. Разумеется, ничего подобного он в виду не имел. Но прозвучали его слова именно как угроза, отрицать это было невозможно. Впрочем, Куриан в любом случае не привык оправдываться. У префекта гарнизона он был на хорошем счету, а солдаты и даже десятники не смели ему перечить. Опомниться Куриан толком так и не успел. В следующий миг в комнату ворвался таможенный чиновник Либий Мичипса, брат десятника Масуны, – бледный как полотно, с перекошенным лицом. Прямо с порога он бросил на Куриана свирепый взгляд и срывающимся голосом воскликнул: – Моника! Что он посмел тебе сказать?! Воином Мичипса определенно не был, оружия при себе наверняка не имел. Но ярость в его взгляде и голосе была столь недвусмысленная, что Куриан непроизвольно схватился за рукоять меча. А Йоро – тот и вовсе рванул спату из ножен. Краем глаза Куриан отчетливо увидел серебристый блеск ее клинка. – Сто-о-ойте! – пронзительно закричала Моника. Миг – и она уже стояла перед Курианом, раскинув руки в стороны и загородив собой Мичипсу. За долгие годы службы Куриану приходилось сражаться с самыми разными противниками. С аравийскими всадниками на верблюдах, под черными знаменами вторгшимися с востока в петрейские земли, – с той поры на груди и плече у него остались широкие шрамы, напоминавшие о себе перед каждой переменой погоды. С пустынными кочевниками-зенатами, не желавшими признавать над собой власть базилевса, – тогда случайная стрела едва не лишила его глаза и оставила глубокую отметину на скуле. Доводилось воевать ему и с дикими племенами Атласских гор, которые совершали набеги на равнинные селения и в которых женщины бывали вождями едва ли не чаще, чем мужчины. Но вот чтобы схватиться с женщиной в бою – такого с ним не случалось ни разу. А Моника к тому же была еще и безоружна! И Куриан растерялся. – А ну перестань... – пробормотал он неуверенно и попятился. Меч его так и остался в ножнах. Зато Йоро внезапно проявил решительность – бросился к Монике и Мичипсе со спатой наперевес. К удивлению Куриана, Моника и тут не испугалась – во всяком случае, не подала виду. Чуть повернувшись и сделав короткий шаг, она встала у солдата на пути. К невольному облегчению Куриана, Йоро остановился. – Убери оружие. Живо! – твердо произнесла Моника, словно находилась у себя в попине, а перед ней стоял пьяный матрос. – Да я тебя... – прошипел Йоро, но клинок опустил. – Назад! – опомнившись наконец, рявкнул Куриан. И в воцарившейся тишине отчетливо послышались тяжелый топот и звяканье металла.* * *
– Псы поносные! Ну я вам покажу! Сервилий был в ярости. В башню он так и не попал: солдат, пропустив внутрь трактирщицу, бесцеремонно захлопнул дверь прямо перед его носом. И сколь бы сильной ни была давняя неприязнь между армейцами и городской стражей, случившееся казалось ему невообразимым, выходило за все мыслимые рамки. На сей раз, правда, Сервилий не стал ни ломиться в дверь с кулаками, ни стучать по ней дверным молотком. Отведя душу отборной бранью, он обернулся к Вибию. – Помнится, ты советовал не мешать дураку, оптион. Ну и что теперь? Тот в ответ усмехнулся: – А теперь, пожалуй, пора докладывать их префекту о мятеже. Полагаю, дурак уже не сможет отпереться. И тут Сервилий опешил. – Обожди-ка... А великолепная – что с ней будет? Вибий снова усмехнулся. – А вот это уже не наша забота. Пусть теперь о ее безопасности заботятся армейские. Сервилий нахмурился. По его разумению, Асудий Куриан и в самом деле был человеком недалекого ума, да еще и упрямым как осел, – в общем, совсем не тем, кому можно было бы доверить судьбу родственницы базилиссы. Разумеется, недовольство Сервилия не ускользнуло от внимания его старого приятеля Вибия. – Брось, друг Сервилий, – тут же заявил тот. – Мы и так сделали всё, что могли, – при том, что сейчас даже не на службе! Сервилий нахмурился еще сильнее. – Положим, не всё, – буркнул он. – Ага. – Вибий саркастически усмехнулся. – Всё – это если бы мы вдвоем – ну или втроем с трактирщицей, если тебе так больше нравится, – ворвались в башню, арестовали всю кентурию до последнего солдата и освободили несчастную пленницу... Дело было за малым: чтобы армейские нас послушались! Поморщившись, Сервилий нехотя кивнул. Затем угрюмо произнес: – Ладно. Ты прав, признаю́. Доволен? Вибий молча пожал плечами. – Брось стесняться. Вижу, что доволен, – хмыкнул Сервилий и тут же деловито продолжил: – Ну что стоим-то? Пошли, что ли, к армейскому префекту? – Ну пошли, – равнодушно откликнулся Вибий. Не сговариваясь, они одновременно развернулись и, оставив башню за спиной, двинулись по дороге в сторону спуска.* * *
Когда Мичипса метнулся к лестнице вслед за Моникой, Масуна немного замешкался. Этого, однако, хватило, чтобы он безнадежно отстал от сестры и брата. Потому что через мгновение позади него раздался тихий голос: – Почтенный десятник!.. Масуна обернулся. Позади него стоял тщедушный сутулый человечек в темной засаленной тунике, цветом и еще чем-то неуловимым напоминавшей монашескую рясу. Покатый лоб, крупный горбатый нос и всклокоченные волосы придавали человечку отчетливое сходство со стервятником. – А, это ты, Иосиф? Что-то срочное? Человечек коротко кивнул. А затем негромко произнес с едва заметным гетульским акцентом: – Вели своим солдатам, чтобы ходили тише. От их топота пол трясется, а у нас как раз шлифуется большое зеркало. Масуна с досадой поморщился. В колдовских делах двух грамотеев-инженеров – оптика Иосифа и механика Уфрина – он почти не смыслил, однако и мистического трепета перед родом их деятельности не испытывал: как-никак учился в детстве у приглашенного ученого грека. Зато за полтора года службы в гарнизоне Булгарской башни он успел твердо усвоить, что для работы гелиографа требуются зеркала и что время от времени их приходится менять. – Хорошо, велю, – пообещал Масуна. В ответ Иосиф почтительно наклонил голову. – Благода... Иосиф не договорил. Сверху донеслись разгоряченные голоса, а затем прямо над его головой раздался громкий топот. – Ну вот... – вздохнул он и развел руками. Масуна повторил его жест. Затем примирительно произнес: – Извини, дружище Иосиф, но ничего не попишешь. Уж такой сегодня день суматошный. Тот неожиданно оживился. – Что есть, то есть, почтенный десятник! – воодушевленно заявил он, не спуская с Масуны темных выпуклых глаз. – С самого утра работать невозможно – непрестанно отвлекают. Даже не припомню такого! В сущности, в словах Иосифа не было ничего дурного. Однако Масуна внезапно сморщился, как от зубной боли. «Мне бы заботы этих инженеров! – подумал он с раздражением. – Тут у Куриана ум за разум зашел, того и гляди большая беда случится – а у них одни зеркала на уме!» Вообще-то держать язык за зубами Масуна умел. Но сейчас не сдержался. – Мы тут того и гляди головы на плахи положим, а тебе всё нипочем! – буркнул он со злостью. – Тоже мне Архимед выискался: «Не трогай моих кругов»! Иосиф издал странный звук и уставился на Масуну. – Откуда ты знаешь про Архимеда?.. – произнес он с недоумением. – А почему на плахи?.. И тут Масуна окончательно потерял самообладание. – А потому, что наш кентурион рехнулся! – бросил он в сердцах. – Это ж надо было до такого додуматься – запереть в кладовой родственницу базилиссы! Иосиф замер. Затем ошарашенно пробормотал: – Что?.. Какой базилиссы?.. Какую родственницу?.. – Племянницу британскую, – буркнул в ответ Масуна. И тут же мрачно добавил: – Теперь, похоже, и ему головы не сносить, и нам заодно тоже! Взгляд Иосифа сделался более осмысленным. – Хм... Это дочь Августины, что ли? Странно... Масуна чуть заметно кивнул. Усмехнулся: – Не самозванка, не думай. Мой брат видел бумагу у ее охранницы. Говорит, подпись Августины настоящая. Сказав это, Масуна сделал шаг в направлении лестницы. Продолжать праздный разговор у него не было ни малейшего желания, а наверху ждали сестра и брат. – Обожди-ка, почтенный десятник... – окликнул его Иосиф. Масуна с досадой обернулся: – Ну что тебе еще? – Можешь меня к ней отвести? Голос оптика по-прежнему был тихим, но робости в нем больше не ощущалось. Более того, Масуне внезапно почудились в нем повелительные нотки. Некстати вспомнилось, что многие из солдат считали главными в башне именно инженеров, а вовсе не кентуриона. Однако менять своих планов из-за прихоти оптика Масуна, разумеется, не захотел. – На кой черт? – фыркнул он. – Тебя, оптик, к ней все равно не пустят. В ответ тот неожиданно усмехнулся: – Насчет «не пустят» – это мы еще посмотрим. А зачем к ней прошусь – да вот как раз чтобы большой беды не случилось. На мгновение Масуна задумался. Затем махнул рукой в сторону лаза в подвал. – Иди сам, мне недосуг. Вторая дверь налево – там, где раньше была кладовая сирийца. Иосиф молча кивнул, затем чуть поклонился. – С Монтиколой сам договаривайся, – бросил ему напоследок Масуна.
