Большое путешествие Этайн. Часть 2. Знак Колеса

      – Оно и к лучшему, абуна, – приглушенным голосом произнес Монтикола снаружи за дверью темницы. Громко лязгнул тяжелый засов. Затем заскрипели половицы и раздался тяжелый стук солдатских калиг, перемежающийся частым шлепаньем босых ног. Наконец послышался далекий скрежет уличной двери, и всё стихло.       – Ну вот и всё, – чуть заметно улыбнувшись, вымолвила Эмлин. Затем, немного помолчав, она вполголоса добавила: – Наверняка ведь выкрутится. Но все равно удачи ему!       Гундульф посмотрел на нее тяжелым взглядом и ничего не ответил.       Эмлин медленно опустила голову. И без того слабая улыбка на ее лице совсем погасла. В кладовой воцарилась тягостная тишина.       Некоторое время они так и сидели молча в разных углах комнаты – поникшая Эмлин и такой же подавленный, угрюмый Гундульф. Несколько раз Эмлин порывалась заговорить с мужем, но так и не смогла решиться.       В конце концов молчание нарушил Гундульф.       – Ну и зачем ты так с этим парнем? – хмуро произнес он. – Тебе это в самом деле доставило удовольствие?       – Нет, конечно, – буркнула Эмлин. – Просто хотела его припугнуть.       Гундульф кивнул, чуть заметно поморщился. Затем медленно вымолвил, не отрывая взгляда от пола:       – Надо признать, у тебя это получилось. Мне – и то сделалось не по себе.       – Извини. – Эмлин пожала плечами. – Я поступила, как меня когда-то учили.       В ответ Гундульф вздохнул, затем горько усмехнулся, но так и не проронил ни слова.       – Кстати, он очень быстро оправился, – продолжила Эмлин. – И, по-моему, покинул нас вполне довольным.       – Может быть. Я его не рассматривал, – хмуро произнес Гундульф в ответ, и снова наступила мучительная, тягучая тишина.       Опустив голову, Эмлин долго сидела на скамейке. Тяжелые мысли одолевали ее, приводя в отчаяние, лишая сил. За долгие годы службы она привыкла любой ценой заботиться о безопасности тех, кого ей доверили. И, похоже, сама не заметила, что в какой-то момент преступила грань допустимого в глазах своего Гундульфа – славного честного воина, привыкшего иметь дело с врагами только на поле боя.       Наконец, с усилием преодолев себя, Эмлин медленно поднялась на ноги и неслышно подошла к мужу. Тихо присев рядом, она осторожно прислонила голову к его плечу.       Гундульф, вопреки ее опасениям, не отстранился. Но и не обнял – лишь поворошил ей волосы на макушке, словно нашкодившему ребенку.       – Гунди... – прошептала Эмлин.       – Эх, Эми, – вполголоса вымолвил тот и едва слышно вздохнул.       – Нас так учили... – сбивчиво вымолвила Эмлин. – Тайная охрана – это ведь не армия, мы подчинялись магистру оффиций...       – Подожди, – остановил ее Гундульф. – И послушай меня.       Так и не договорив фразу, Эмлин покорно кивнула. И тут же почувствовала, как ее поникшие плечи крепко обняла сильная, но ласковая рука.       А затем Гундульф заговорил.       – Знаешь, Эми, – начал он рассказ, – был у нас в але такой рыцарь Рагинмунд – парень совсем молодой и очень веселый. Так вот, в северном походе ему почему-то очень нравилось пугать васконов – и пленных мятежников, и просто крестьян в селениях. На самом деле он никогда никого не пытал и не мучил – только грозился. Но получалось это у парня так хорошо, что васконы – особенно женщины и ребята-подростки – его и в самом деле боялись. Боялись и люто ненавидели. И однажды...       – Его... подстерегли? – неуверенно спросила Эмлин.       – Можно сказать и так, – согласился Гундульф. – В общем, в одну темную ночь рыцаря этого зарезали. И сделал это не вражеский воин в бою и не противник на поединке, а всего лишь деревенская девчонка, оказавшаяся старшей сестрой одного из таких... напуганных. Заманила неосторожного парня не то в хлев, не то в сарай и там пырнула ножом.       Эмлин вздрогнула, кровь отлила от ее лица. Перед внутренним взором стремительно пронеслись ее отчаянные подопечные: сначала Брид, наступающая с ножом на матроса, потом Орли, раскручивающая над головой пращу, а потом и Этайн, целящаяся из лука во взбесившуюся, исходящую пеной собаку...       – И что с нею сделали? – спросила она дрогнувшим голосом.       – С девчонкой-то? – Гундульф запнулся, лицо его снова помрачнело. – Да ничего хорошего, в общем.       Эмлин хмуро кивнула. Затем тихо вымолвила:       – Понимаю.       – Я не успел вмешаться, – торопливо продолжил Гундульф. – Впрочем, думаю, ее все равно не удалось бы спасти. Парни были слишком разъярены.       – Тоже понимаю, – снова кивнула Эмлин. – Боюсь, я бы тоже не рискнула вмешаться.       Затем, немного помолчав, она добавила:       – Впрочем, кто знает...       Гундульф чуть слышно вздохнул.       – Ты – да, смогла бы, – подтвердил он и улыбнулся – по крайней мере, Эмлин, не видевшей сейчас его лица, так почудилось. Смутившись, она покачала головой:       – Не знаю, не уверена...       – Смогла бы, – твердо повторил Гундульф. И неожиданно заявил: – А в той истории виноват был все-таки Рагинмунд. Погубил и себя, и ту девчонку – с которой и знаком-то толком не был.       «Но ведь прожженный плут Родри – не какой-нибудь деревенский увалень и уж точно не мальчишка!» – завертелось у Эмлин на языке. Но спорить с Гундульфом она не стала. Сейчас у них были две разные правды – вернее, две разные стороны одной и той же. И соединить эти правды в нечто единое и цельное им еще только предстояло.       Эмлин вздохнула. Вымолвила понуро:       – Я поняла. Обещаю тебе: впредь буду осторожнее.       И тогда Гундульф крепко обхватил Эмлин за плечи, развернул к себе и, наклонившись, прильнул губами к ее чуть приоткрытому рту.

* * *

      Едва Родри скрылся из виду, Моника преобразилась. От ее обычной спокойной уверенности в себе не осталось и следа. Кровь отлила от ее лица, улыбка стерлась с губ, а сердце сжалось в тревожном предчувствии. Неверными шагами Моника прошла еще с десяток шагов, а затем привалилась спиной к забору и, откинув голову, отрешенно уставилась на красно-бурую глинобитную стену дома напротив. «Уходи от него. И детей своих тоже забирай», – непрестанно вертелись в ее голове слова красноволосого чужестранца. А взгляд ее тем временем безотчетно скользил по покрывавшим стену многочисленным трещинам и царапинам – где порожденным жаром солнца и струями дождевой воды, а где созданным человеческими руками.       Внезапно Моника нахмурилась. Затем тихий стон сорвался с ее губ. «И здесь тоже...» – пробормотала она вполголоса. А глаза ее теперь неотрывно смотрели на выцарапанный на глине круг с двумя изогнутыми линиями внутри – на священный знак почитателей Четверых. Сколько было этих знаков в доме Исула – даже в той самой комнате, где жила Моника с сыновьями! Сколько нарисовала таких кругов добрая Фула на стенах «Щедрой нереиды», усердно призывая благоволение Четверых на попину и ее посетителей! Прежде они казались христианке Монике нелепыми, но безобидными – как и вся вера в светящуюся колесницу-меркаву, будто бы висевшую в небе над полуденными странами за Великой Пустыней. Не смущали ее даже слухи о кровавых бесчинствах, творимых поклонниками Четверых в Аксуме и нубийских королевствах. Аксум был далеко, Нубия – тоже, а цену рассказам подвыпивших матросов Моника давно и хорошо усвоила.       И вот теперь всё изменилось. Не было больше у Моники ни чувства безопасности, ни уверенности в завтрашнем дне. А за судьбу своих детей после всего услышанного ей и вовсе сделалось страшно.       Усилием воли Моника оторвала взгляд от зловещего круга. Затем, повернувшись к Старому городу, она отыскала глазами далекий купол базилики – пусть поруганной базилевсовыми лицемерами в рясах, но хотя бы освященной во имя Отца и Сына и Святого Духа.       – Господи Иисусе... – прошептала Моника и истово перекрестилась. – Помилуй моих сыно... рабов твоих Вивула и Винаруза...       Затем она торопливо, запинаясь, прочитала молитву святой Анне, матери пресвятой Богородицы, и, собравшись духом, поспешила домой.       А возле дома старой Тамалу, рядом с глубокой ямой, бог весть зачем выкопанной ее мужем, так и остался стоять забытый Моникой кувшинчик козьего молока.

* * *

      В Исулов дом, уже третий год служивший пристанищем и ей самой, и ее сыновьям, Моника ворвалась стремительно, как молния. Встретившаяся ей у входа служанка, юная хорошенькая гетулка Итту, тотчас же испуганно шарахнулась в сторону и попыталась юркнуть в боковую дверь.       Повелительным жестом Моника остановила ее. Здесь, в доме, она была уже не какой-нибудь трактирщицей, а невесткой хозяина, и домашним слугам полагалось относиться к ней с должным почтением.       – Где дети? – спросила она грозно.       – Где ж им быть, госпожа Моника?.. – испуганно пролепетала Итту, преданно уставившись на нее большими черными глазами навыкате. – Наверху, в твоей комнате, – играют небось...       Моника сдвинула брови, гневно зыркнула на нее.       – Играют, говоришь? Почему они у тебя без присмотра?       – Так я совсем ненадолго... – запинаясь, пробормотала Итту. – Да уже скоро и матушка Фула вернется... Всё там в порядке, я же...       Итту не договорила. Перебив ее бессвязную речь, сверху донесся громкий детский плач.       – Ах, значит, Фу-ула... – зловеще протянула Моника.       Итту вжалась в стену, ее округлое смуглое личико вытянулось и посерело.       – Смилуйся, госпожа Моника...       – Ладно... – Моника махнула рукой. – Сама разберусь.       И она решительно двинулась к лестнице, ведущей на второй этаж.       – Госпожа Моника... – раздался у нее за спиной жалобный голосок Итту.       В полушаге от лестницы Моника остановилась. Обернулась.       – Ну что еще?       – У тебя сзади вся одежда в глине... – громким шепотом сообщила Итту. – Давай почищу...       – Потом, – отрезала Моника. И взлетела на второй этаж как была – встрепанная, раскрасневшаяся, в перепачканном глиной асельхаме.       – Ма́на, мана! – Вивул подбежал к ней, крепко обхватил ручонками. С ужасом Моника увидела у него под глазом большой свежий синяк.       Охнув, она подхватила сына на руки.       – Где это ты так, ягненочек мой? Кто же это тебя так обидел?       Вивул вдруг нахмурился, а затем гордо выпалил:       – Э́песа мо́нос му, мана! Ке де ме пона́эй кафо́лу!       Осмотрев сына и убедившись, что ничего страшного с его глазом не случилось, Моника бережно опустила его на пол и тихо вздохнула – сразу и облегченно, и печально. «Совсем детей забросила! Они уже и говорят-то теперь по-гречески, а не по-ливийски», – пришла ей в голову тоскливая мысль.       – Какой же ты молодец... Воин настоящий!.. – пробормотала она первое пришедшее в голову. Вивул тут же довольно хихикнул и широко заулыбался.       Прежде Моника против греческого языка ничего не имела – более того, владела им почти как родным. Сама ведь она выросла в семье, где в ходу постоянно были целых три языка. О домашнем говорили по-ливийски, о Боге, о политике и об искусстве – по-латыни, ну а о торговле – по-гречески. Отец Моники вел дела с александрийскими ткачами, поэтому гости из Египта бывали у них часто, и с отцом они беседовали, как и полагалось жителям Востока, на греческом языке. Детей, в том числе и дочь, от гостей не прятали, так что Моника видела их часто и иногда с ними даже общалась. Мудрено ли, что потом, уже будучи вдовой и живя у мужнина брата, она восприняла появление в его доме старой гречанки Евфимии, попросту Фулы, как привет из своей беззаботной юности? Тому же, что гречанка сразу взяла под опеку обоих ее сыновей, Моника тогда даже обрадовалась: доверия к этой пожилой и добросердечной женщине у нее было куда больше, чем к юной и легкомысленной Итту.       А теперь Монике было не по себе от звуков еще недавно так любимого ею греческого языка. И вспоминала она уже не застолья в отцовском доме и не шелковистые александрийские льняные ткани, а увещевания Эвина и совсем недавний разговор с его красноволосым земляком – хотя ни тот, ни другой не произнесли при ней ни слова по-гречески. Фула была гречанкой, и она же верила в Четверых. Отделить одно от другого Моника была сейчас не в состоянии.       Некоторое время Моника напряженно смотрела на сына, из последних сил изображая ласковую улыбку на помертвевших губах. Наконец, собравшись с силами, она тихо промолвила:       – Почему ты говоришь со мной по-гречески?       Вообще-то на языке у нее вертелось совсем другое: «Что ты знаешь о Колесе и Четверых?» Но на этот вопрос она все-таки не решилась – не по здравому размышлению, а из какого-то суеверного страха.       – По-гречески? – недоуменно переспросил Вивул, тут же перейдя на родной ливийский язык. – Имми, а что это такое?       – Да так... – смутившись, пробормотала Моника, – Всё хорошо, ягненочек...       – А «так» – это как? – немедленно поинтересовался любопытный мальчишка.       Растерявшись, Моника пожала плечами.       – Ну... Я потом тебе объясню... – пробормотала она нечто невнятное и замолчала. Новый, еще более сильный приступ тревоги обрушился на нее. Почему Вивул прибежал один, без своего еще более бойкого и проказливого брата?       Глубоко вдохнув, Моника снова заставила себя улыбнуться. Затем, стараясь, чтобы это прозвучало как можно безмятежнее, спросила:       – А что Рруз делает?       Вивул тотчас же весело хихикнул:       – А Рруз с Фулой ушел!       И тут сердце у Моники окончательно провалилось в пятки. Неужели Фула похитила ее сына, чтобы принести его в жертву своим Четверым?!       – Как?.. Куда?.. – пролепетала она, с трудом ворочая языком.       – Они в садик пошли – цветочки смотреть! – презрительно фыркнул Вивул. А потом гордо добавил: – А я не пошел – девчонка я, что ли?!       С трудом уняв дрожь в коленях, Моника помотала головой.       – Нет-нет, не девчонка, конечно же... – безотчетно пробормотала она. А затем торопливо проговорила: – Ты пока посиди в комнате, ягненочек. А я быстренько кое-куда сбегаю и вернусь!       – Имми-и, имми-и, ма-ана!.. – тотчас же заканючил Вивул сразу на двух языках. Не успела Моника опомниться, как он крепко-накрепко обхватил ее колени, прижался к ногам подбородком. Дыхание ребенка пробилось сквозь ткань паллы, обдав ласковым, доверчивым теплом.       Моника замерла в растерянности. Трудный выбор внезапно встал перед ней. Оставить Винаруза в руках коварной Фулы она не могла и помыслить, но разве могла она бросить Вивула одного в комнате, среди слуг и домочадцев Исула, которым больше не доверяла? Однако брать его с собой было еще страшнее. Как она сможет отобрать Рруза у коварной Фулы, если ей надо будет всё время следить за вторым ребенком? А вдруг Фула окажется в саду не одна, вдруг с нею будут еще и другие почитатели Четверых? Представив себе огромные волосатые ручищи силача-воина Сальвия Монтиколы, Моника невольно содрогнулась.       Впрочем, повстречаться с самой Фулой она теперь тоже боялась – именно потому, что прежде всегда ей доверяла. Сейчас у нее стремительно рушились все представления об окружающем мире, сложившиеся за последние годы, – и касалось это не только Фулы, Исула и их единоверцев. Чего стоила одна только история с Оловянными островами! Совсем недавно они казались Монике чем-то невероятно далеким, не имеющим к ней никакого отношения. И вдруг жители этих островов дружно ворвались в ее жизнь. Сначала в «Нереиду» пришел чересчур вспыльчивый, но все равно очень симпатичный морской офицер. Потом туда же заявился красноволосый парень – и почти сразу же натравил на этого офицера остальных посетителей попины. Наконец, на площади возле попины нежданно-негаданно обнаружилась дочь той самой заморской базилиссы, которую Моника еще утром, наслушавшись моряцких россказней, презрительно называла «женщиной с ослиными ушами». Оказалась эта дочь базилиссы никаким не жутким чудовищем, а вполне милой девушкой, разве что с несколько странными манерами. И конечно же, уши у нее, хотя и не были человеческими, на ослиные уж точно не походили! Да и красноволосый парень, несмотря на свою дикую выходку в попине, оказался, в сущности, неплохим человеком. Может, конечно, он что-то и недоговаривал во время их последнего разговора, но определенно желал ей и ее детям добра – а это стоило дорогого.       – Ты ведь больше не уйдешь, имми? – прорвался в сознание Моники настойчивый голос Вивула. – Не уходи, пожалуйста!       – А как же Рруз? – не задумываясь, откликнулась она. – Ты ведь любишь братика!       – Все равно не уходи! – твердо произнес Вивул. – А Рруз и Фула скоро сами придут!       С трудом сдержав жалобный стон, Моника неопределенно пожала плечами. «Ну почему я ни к кому не могу обратиться за помощью? – растерянно подумала она. – Почему мне некому доверять?»       – Госпожа! – словно в ответ на ее мысленные сетования, внезапно послышался за ее спиной звонкий голос Итту.       Моника обернулась. Пробормотала рассеянно:       – Это опять ты?..       Служанка преданно уставилась на нее и протараторила:       – Давай, госпожа, я сама за ним сбегаю!       Всё еще пребывая в раздумьях, Моника машинально кивнула. Итту тотчас же развернулась и поспешила к лестнице.       Тут, наконец, Моника опомнилась. Крикнула служанке вслед:       – Постой же!       Та обернулась.       – Да, госпожа?       Моника задумчиво посмотрела на Итту. Что ж, может быть, та и была легкомысленной, но, по крайней мере, молилась Святой Троице, а не Четверым у Небесного колеса.       – Приведи его поскорее, – чуть поколебавшись, вымолвила она. – Не задерживайся по дороге!       Кивнув, Итту стремительно унеслась. Моника проводила ее напряженным, тревожным взглядом.

* * *

      Далеко бежать Итту не пришлось: садик находился во внутреннем дворе. Разбит он был еще дедом Исула много лет назад, и высаженные им саженцы граната и инжира давно превратились в невысокие, но пышные деревца. Сейчас для посещения сада было не самое лучшее время: плоды инжира еще не созрели, а гранатовые деревья и вовсе только готовились к цветению. Но детям Моники все равно нравилось играть под их тенистыми ветвями, и Итту ничуть не сомневалась, что легко отыщет там Фулу и Винаруза.       Оказалось, однако, иначе. Сад встретил Итту странной тишиной, и только маленькая серая птичка с жалобным писком вспорхнула с ветки ближайшего дерева и унеслась прочь.       Сначала Итту обескураженно остановилась. Затем растерянно огляделась по сторонам. И наконец, окончательно поняв, что здесь никого нет, подхватила подол платья и сломя голову бросилась прочь из садика.

* * *

      – Госпожа!.. Госпожа!.. Госпо...       Вздрогнув, Моника чуть отстранилась от Вивула и обернулась.       Бледная как полотно Итту стояла в двери и часто-часто дышала.       – Итту?.. – с трудом вымолвила Моника. – Что стряслось?..       – Их нету, госпожа!.. – пролепетала служанка. – Нигде нету! Я весь сад обежала...       Cердце у Моники оборвалось и ухнуло куда-то в пятки.       – Как?.. – выдохнула она. – Да что же ты такое несешь?..       – Я... я в саду была... – сбивчиво забормотала Итту. – Там нету никого – одна только птичка...       – Птичка?.. – чувствуя, как у нее подкашиваются ноги, рассеянно повторила Моника. – Какая еще птичка?..       – Я не знаю, госпожа... – Итту бросила на нее испуганный взгляд и жалобно всхлипнула.       Дальше Моника ее уже не слушала.       – Уйди с дороги, – сухо распорядилась она.       Итту торопливо отступила, испуганно шарахнулась в сторону. А Моника подхватила Вивула на руки и решительно шагнула через порог.

* * *

      Первое, что сделала Моника, спустившись по лестнице, – как была, с Вивулом на руках, бросилась со всех ног во внутренний дворик. Увы, всё оказалось именно так, как говорила Итту: ни Рруза, ни Фулы там не оказалось. Сгоряча Моника пробежалась по садику, несколько раз пересекла его, заглянула под каждое дерево, под каждый куст – но, разумеется, никого так и не нашла.       Несколько мгновений она растерянно стояла возле корявого инжирного деревца и безотчетно рассматривала его разрезные листья, словно надеялась прочитать на них какую-то подсказку. Затем в голову ей пришла неожиданная догадка: а вдруг Фула и Рруз просто играют в прятки? Мысль эта была, конечно же, совершенно нелепой: даже одному малышу Ррузу найти укрытие в крошечном садике было бы попросту негде. Но Моника тотчас же ухватилась за нее.       – Рруз!.. – громко позвала она. – Рруз!       Никто ей, разумеется, не ответил, и только на балконе, над ее головой, тревожно пискнула невидимая птица.       – А где Рруз, имми? – неожиданно подал голос Вивул.       – Рруз где-то с Фулой гуляет, ягненочек... – ответила Моника упавшим голосом.       Вивул сразу же оживился: зашевелился, оторвал голову от ее груди. А потом вдруг произнес – не спросил, а объявил:       – Мы пойдем к ним, имми!       – Пойдем, конечно... – пробормотала Моника безотчетно. И тут же встрепенулась. Точно же, именно так она и поступит! Не будет смиренно ждать ни дурных новостей, ни возвращения Фулы – а сама отыщет и ее, и, конечно же, Рруза!       Приняв это решение, Моника крепко прижала к себе Вивула и торопливо направилась к выходу. Затем, пройдя сквозь хозяйственное помещение, она выбралась на улицу.

* * *

      Первые шагов двести Моника прошла, не задумываясь, знакомой дорогой – как ходила каждое утро вместе с Исулом в его «Нереиду», чтобы занять привычное место за стойкой. Не то чтобы сейчас она рассчитывала найти Рруза с Фулой в попине – просто ноги несли Монику сами собой. Никаких идей, как и где искать пропавшего сына, у нее так и не появилось. Наоборот, стоило Монике немного отойти от дома, как мысли ее окончательно спутались, слившись в сплошной шум. Теперь лишь одно слово отчетливо звучало в ее голове, без конца повторяясь на разные лады: Рруз, Рруз, Рруз...       А потом ее вывел из сумрачного состояния испуганный голос Вивула:       – Имми, имми, а куда мы идем?       – Мы? – встрепенулась Моника. – Как куда? За Ррузом, конечно!       Прозвучало это вроде бы уверенно – по крайней мере, так ей показалось.       – А где они гуляют? – как назло, тут же спросил Вивул.       Не особо задумываясь, Моника наобум показала куда-то вперед.       – Там... – ответила она неопределенно.       – А, в башне у дяди Сунни! – тотчас же радостно воскликнул Вивул.       Вздрогнув, Моника замерла. А затем облегченно перевела дух. Масуна! Точно же! Вот к кому надо обратиться за помощью – к славному, доброму старшему брату!       – Да, конечно, у дяди Сунни, ягненочек... – торопливо подтвердила она.

* * *

      Солнце уже клонилось к горизонту, и обитатели гелиографической башни – и штатские, и военные – начинали готовиться к ночи. Солдаты охранной кентурии ожидали скорого сигнала отбоя и по большей части уже пребывали в расслабленном состоянии, предвкушая недолгий, а потому особенно желанный сон. И только для третьего контуберния – того самого, командиром которого был десятник Либий Масуна, – наступало не самое приятное время: именно его солдатам предстояло сейчас в полном составе заступать в ночной караул.       Охранять башню по ночам солдаты не любили. Если днем возле нее могли невозбранно разгуливать праздные зеваки, а солдаты по большей части лишь делали вид, что следят за окрестностями, то после заката, несмотря на мирное время, посторонним находиться на площадке не полагалось. Поэтому караульную службу во время ночных смен приходилось нести по-настоящему.       Перед тем как расставить часовых, Масуна по своему обыкновению выбрался на площадку, чтобы заранее осмотреть ее и убедиться в отсутствии всякого рода неприятных сюрпризов. То ли после бурных событий дня, то ли еще почему, но сейчас его не покидало чувство тревоги. В довершение всего, из соседней пальмовой рощицы доносились навевавшие уныние и тоску протяжные вскрики пробудившейся раньше времени совы-сплюшки.       Обойдя вокруг башни и добросовестно обследовав окрестные кусты, Масуна подошел к краю уступа. Здесь на площадку выходила петлявшая по склону узкая тропа, которой пользовались в основном местные жители – мелкие торговцы, приносившие снедь и другие немудреные товары солдатам, и пастухи, разыскивавшие разбредшихся по городским предместьям коз.       Завершая сложившийся у него за время службы ритуал, Масуна заглянул вниз. И ошеломленно замер. Ему навстречу по тропе поднималась ни много ни мало Дева Мария с младенцем Иисусом на руках. В лучах заходящего солнца ее величественная фигура светилась императорским пурпуром, а от лица божественного младенца исходило золотистое сияние.       Невольно Масуна занес руку для крестного знамения, губы его сами собой зашептали молитву Пресвятой Богородице. Но в следующее мгновение женская фигура чуть сместилась, освещение ее изменилось, и иллюзия разом рассеялась. Конечно же, никакая это была не Богородица – а просто молодая женщина в красном асельхаме с откинутым капюшоном, с ребенком лет трех-четырех на руках. А еще через мгновение Масуна разглядел ее лицо – и едва не расхохотался. Конечно же, это была его сестра Моника!       А вот узнать мальчика оказалось сложнее – даже когда Моника поднялась на площадку и остановилась в двух шагах от Масуны. Разумеется, это был кто-то из ее сыновей – либо Винаруз, либо Вивул. Но кто именно – поди разбери! За четыре года Масуна так и не научился различать своих племянников.       – Моника? Ты? – машинально спросил он вместо приветствия.       – Сунни, ты? – тихо, словно далекое эхо, откликнулась сестра.       – Ну я, – недовольно буркнул Масуна. – Что у тебя опять стряслось? И почему ты здесь с ребенком?       Моника чуть слышно всхлипнула, а затем дрожащим голосом пролепетала:       – Рруз...       С недоумением посмотрев на ребенка, Масуна кивнул на него и пожал плечами.       – Ну вот он – и что?       Тот немедленно возмутился:       – Я не Рруз, я Вул!       Неожиданно для себя Масуна смутился.       – Ну извини... – примирительно пробормотал он. – Не признал.       Ребенок недовольно хмыкнул, но вроде бы успокоился. Зато опять заговорила Моника.       – Мне страшно, Сунни, – объявила она. – Очень страшно!       Масуна тихо вздохнул. Затем махнул рукой:       – Говори уж наконец!       – Слышал, Сунни? – запинаясь, вымолвила Моника. – Солнце не зашло, а ширри уже кричит... А у меня их двое... Было...       Услышав такое, Масуна опасливо покосился на сестру. Ширри – так звалась жуткая демоническая птица из местных легенд. Похожая на громадную сову с женской грудью, она якобы прилетала по ночам к грудным детям и давала им приложиться к своим соскам. И горе было тому младенцу, который выбирал неверную грудь: тогда ширри беспощадно раздирала его и выпивала кровь.       Разумеется, ни в каких ширри Масуна не верил: он ведь получил хорошее римское образование. Не должна была, по его мнению, верить в такие нелепые сказки и Моника, учившаяся у тех же самых учителей. И раз уж та всерьез заговорила о ширри, то это могло означать лишь одно: сестра повредилась рассудком или, в лучшем случае, была к этому близка.       – Так, обожди! – перебил Масуна Монику. – Какая еще ширри?       И тотчас же, словно в ответ на его слова, в рощице вновь жалобно вскрикнула сплюшка.       Вздрогнув, Моника чуть не выронила ребенка. Тут же опомнившись, она судорожно обняла его и крепко-накрепко прижала к себе. А затем испуганно забормотала:       – Вот же, Сунни, вот же, опять она!..       – Нет тут никакой ширри, – снова перебил ее Масуна. – Сова это кричала – самая обычная!       Замолчав, Моника вскинула на него широко раскрытые глаза. В ее огромных черных зрачках Масуна прочитал прямо-таки запредельные ужас и отчаяние.       Решение он принял сразу. Первым делом сестру нужно было успокоить. Затем – выяснить, что стряслось с Винарузом. А дальше – действовать по обстоятельствам. Плохо было только одно: времени у него было в обрез.       Поэтому Масуна стал действовать незамедлительно.       – Говорю же: обычная сова, – уверенным тоном сказал он Монике. Затем, чуть подумав, добавил: – Помнишь, мы с Чипсой однажды в детстве такую поймали. У нее еще на голове ушки были – такие забавные!       И для пущей убедительности он потрогал у себя над висками.       Некоторое время Моника напряженно молчала. Затем неуверенно улыбнулась.       – Да-да... – робко произнесла она. – Ушки... Она еще головой вертела – и глаза у нее были такие круглые... кажется, желтые...       Мысленно Масуна перевел дух. Похоже, его план оказался удачным: сестра вроде бы начала приходить в себя.       – Желтые, – подтвердил он.       – И у нее были жуткие когти, – продолжила Моника. – Длинные, острые – как кинжалы! До сих пор удивляюсь, как она вас тогда не покалечила.       Масуна напрягся. Похоже, нужно было принимать меры.       – Да разве ж это когти? – подхватил он, стараясь неприметно направить разговор в более безопасное русло. – Видела бы ты беркута – вот у того когти так когти! Ну так беркуты – они и на кроликов охотятся, и на куропаток. А эти мелкие совы – хорошо, если с мышью справятся!       – С мышью... – задумчиво повторила Моника.       Старательно изобразив улыбку, Масуна кивнул.       – Ну да, – подтвердил он. – А уж для твоих мальчишек они точно безопасны!       Моника тоже попыталась улыбнуться. Увы, улыбка у нее получилась вымученной и совсем неубедительной. Но Масуна все равно обрадовался. Так или иначе, но сестра явно сумела взять себя в руки. Казалось, еще немного – и она окончательно придет в себя.       Но потом случилось нечто неожиданное. Видимо, устав держать Вивула на руках, Моника наклонилась и аккуратно спустила его на землю. Мальчишка тут же подбежал к Масуне, устремил на него украшенную свежим синяком мордашку и деловито спросил:       – Дядя Сунни, а куда ты Рруза спрятал?       Моника вдруг всплеснула руками. Испуганно шикнула на сына:       – Тише, тише...       – Так, подожди-ка, сестра! – перебил ее Масуна. – Лучше расскажи мне, что все-таки с ним стряслось.       Моника медленно повернулась к нему. Лицо ее снова было мертвенно-бледным. Черные линии татуировки резко выделялись на нем, как письмена на отбеленной гленской бумаге.       – Я не знаю, Сунни... – сбивчиво заговорила она. – Когда я пришла, его не было в комнате. Вул сказал, что Рруз с Фулой в садике – ну у нас во дворе... то есть у Исула...       – И в этом садике, конечно же, никого не оказалось, – договорил за нее Масуна.       Моника чуть заметно кивнула. Затем она показала взглядом на Вивула и приложила палец у губам.       – Может, перейдем на латынь? – предложил Масуна. – Или, если хочешь, на греческий?       Внезапно Моника отшатнулась от него. Затем испуганно пробормотала по-латыни:       – Только не на греческий, пожалуйста...       Вообще-то просьба эта Масуну сильно удивила: в детстве Моника очень любила разговаривать по-гречески, да и потом часто вставляла в свою речь греческие слова. Но расспрашивать сестру об этой странной перемене было явно не время. К тому же самому Масуне, как военному, было проще говорить по-латыни.       – Как скажешь, могу и по-латыни, – пожал он плечами. Затем добавил: – Только рассказывай быстро – а то мне в караул заступать скоро.       – Тебе? Ты же десятник! – тут же удивилась Моника. Но расспрашивать Масуну она ни о чем не стала, а быстро и вроде бы довольно толково пересказала ему свой последний разговор с рыжим британцем.       По правде говоря, ничего особо нового из рассказа сестры Масуна не узнал. Если чему он и удивился – так это удачному побегу рыжего: на его памяти ничего подобного в башне еще не случалось. О приверженности старой Фулы вере в Четверых Масуна знал давным-давно, да и насчет веры Монтиколы тоже догадывался. И, разумеется, ни в какие человеческие жертвоприношения он не верил. Такое и в самом деле случалось, но только далеко на востоке – у последователей какого-то чернокожего не то жреца, не то царька, от которого главная пророчица Четверых давно отреклась. Здешние же поклонники Колеса были верны своей пророчице и старательно следовали ее учению. Ничью кровь они отродясь не проливали и вообще слыли мирными, безобидными чудаками.       Однако в конце своего рассказа Моника все-таки сумела Масуну удивить. Торопливо изложив байки об изуверах-«колёсниках», услышанные от рыжего британца, она чуть перевела дух, а затем неожиданно спросила:       – Как думаешь, а не мог ли это всё подстроить Куриан?       Сначала Масуна от такого обвинения оторопел – до того не вязалось оно со всем, что он знал о вздорном, вспыльчивом, но ленивом и, в сущности, добродушном кентурионе.       – Брось, – отмахнулся он. – Он ревностный христианин, да и вообще до такой подлости не опустится.       Увы, Монику эти аргументы не убедили.       – Христианин? – поморщилась она. – Ты же знаешь, что такое Куберова церковь!       – А ты до сих пор веришь сторонникам Донатовой ереси! – фыркнул в ответ Масуна. – Вспомни: не по их ли милости разорился наш отец? Я, между прочим, тоже пострадал: вместо того чтобы стать негоциантом, был вынужден податься в солдаты!       Моника гордо выпрямилась, расправила плечи. А еще через мгновение как-то сразу сникла и опустила голову.       – Я теперь никому не верю, – вздохнула она. – Ни церкви базилевса, ни церкви святых мучеников, ни поклонникам Четверых. А уж Куриану я не верю точно. Знаешь, он ведь мне угрожал!       – Это когда? – ошарашенно пробормотал Масуна.       – Ну... – Моника вдруг смутилась. – Может, и не угрожал. Но о детях напоминал. А теперь...       Не договорив, она всхлипнула. Крупная слеза скатилась с ее щеки.       И тут Масуну внезапно осенило.       – Обожди! – воскликнул он и взмахнул рукой. – Я понял, о чем ты: мне Чипса рассказал. Да не грозил тебе Куриан – просто у него язык впереди мозгов...       – Думаешь? – вдруг встрепенулась Моника. – Тогда, может, мне поговорить с ним?..       Масуна с досадой поморщился. Буркнул недовольно:       – С Курианом сейчас говорить бесполезно. После той бурды, которую Йоро принес ему от старого жулика Шломо, он не вяжет лыка. И очухается в лучшем случае к завтрашнему полудню.       Моника нахмурилась, закусила губу, чуть подумала. А затем неожиданно спросила:       – А с Эвином?       Сначала Масуна даже не понял, кого сестра имела в виду, – лишь догадался, что это какой-то иноземец. Переспросил недоуменно:       – С кем с кем?       – С Эвином, – повторила Моника. Затем, чуть покраснев, она пояснила: – Ну, с британцем... Не с тем, не с красноволосым, а с другим – с моряком... – и наконец, окончательно смутившись, тихо пробормотала: – Он меня раньше всех предостерегал – только я не поверила...       – Усатый, что ли? – догадался наконец Масуна.       Потупившись, Моника кивнула.       В ответ Масуна поморщился.       – Дался он тебе... – хмыкнул он. – Бузотер из попины!       – Он сам бы ни за что ту драку не устроил! – вдруг горячо возразила Моника. – И вообще, он уже наказан!       Вздохнув, Масуна пожал плечами. Вообще-то на языке у него вертелось немало нелестных слов и об этом долговязом британце, и вообще о моряках – исконных недругах легионеров. Но обижать и без того перепуганную и несчастную сестру ему не хотелось, да и не было у него сейчас времени на пустые пререкания. На западе солнечный диск уже коснулся океана – а значит, вот-вот должен был прозвучать сигнал к смене караула.       – Вот что, – сказал он наконец. – Иди-ка ты лучше к нашим инженерам. Я скажу Агбалу – он отведет тебя в их лабораторию.       Моника не ответила. Она стояла неподвижно, как статуя, повернувшись лицом к видневшимся в отдалении постройкам Старого порта: то ли сосредоточенно разглядывала их, то ли просто о чем-то задумалась.       – Лошадка! – вдруг объявил бродивший рядом Вивул.       Моника шевельнулась, кивнула. Затем задумчиво вымолвила:       – По-моему, сюда кто-то скачет.       Вскоре Масуна и сам услышал стук копыт. А чуть погодя он разглядел на проезжей дороге, поднимавшейся к площадке, фигуру всадника. «Кого еще несет? – подумалось ему. – Неужто гонец?»       Между тем всадник быстро приближался. Вскоре он вылетел на площадку и, резко натянув поводья, остановил коня.       Теперь Масуна наконец смог его как следует рассмотреть. Чертами лица всадник оказался похож на ливийца, но одет он был по-булгарски – в распашной длиннополый кафтан, широкие штаны, остроконечную шапку и расшитые узорами короткие кожаные сапоги. Седло под ним тоже было булгарское: жесткое, с высокими луками и, конечно же, со стременами.       Всадник и в самом деле оказался гонцом.       – Приказ кентуриону! – громко выкрикнул он по-латыни. – Именем препозита города Ликсуса!       – Хм... – тихо пробормотал Масуна. – А Куриан-то пьян как свинья! Эх... – и, мысленно махнув рукой на субординацию, шагнул гонцу навстречу.       Тот спешился. Затем спросил Масуну всё на той же латыни с легким ливийским акцентом:       – Ты кентурион Авл Асудий Куриан?       С трудом сдержав тяжкий вздох, Масуна покачал головой.       – Кентуриону нездоровится, – хмуро произнес он. – Если это дозволено, можешь передать приказ мне. Я десятник Марк Либий Масуна, начальник караула.       На миг гонец задумался. Затем кивнул. А еще через мгновение протянул Масуне свиток папируса.       – Приказ срочный! – объявил он. – Велено дать ответ без промедления.       Масуна развернул папирус, повертел его в руках, незаметно пробежал глазами. А затем вернул свиток гонцу и распорядился:       – Прочти!       Гонец недовольно поморщился, однако вновь кивнул. И тотчас же громко, нараспев принялся зачитывать:       – Я, Тит Сальвий Маркеллин, волею своего господина Святого и Вечного Константина Кубера, базилевса Африканского, правителя Мавретанского, Киренийского и Египетского, препозит города Ликсуса, повелеваю...       Пространный и витиеватый текст приказа Масуна добросовестно выслушал – но полезного вынес из него немного. Пожалуй, самым неожиданным оказалось то, что городской препозит все-таки соизволил признать в рыжей девушке со странными ушами дочь британской базилиссы. Правда, толку с этого все равно оказалось мало: девушку препозит вроде бы и освободил, но все равно велел до утра оставить в башне – разве что как почетную гостью, а не как пленницу. Ну и как это указание было исполнять? Даже устроить ее на ночлег должным образом – и то было негде: не в казарме же поселять вместе с солдатами! В довершение всего, из приказа препозита Масуна так и не смог понять, как надлежало поступить с остальными британцами: с хромым белокурым парнем, со стриженой женщиной в мужской одежде, с усатым моряком, с рыжим бродягой... Вот кого из них следовало считать свитой высокородной путешественницы, а кого – просто ее случайными спутниками?       Впрочем, насчет рыжего, похоже, всё решилось само собой: убрался с глаз долой – и славно! Но еще был воин-гот родом из Испании. С одной стороны, он определенно не был британцем, а с другой – несомненно имел отношение ко всей этой странной компании. Вот как с ним следовало поступить?       Жалобный взгляд Моники отвлек Масуну от размышлений. Сразу же сделалось неловко. У сестры сын пропал, его же собственный племянник! Ребенка срочно искать надо и, может быть, спасать – а Масуна вместо этого ломает голову, как устроить ночлег какой-то там британке! И добро бы он был кентурионом или хотя бы оптионом – а то ведь всего лишь десятник!       Опомнившись, Масуна протянул руку к свитку.       – Давай распишусь вместо Куриана!       Гонец посмотрел на него с сомнением, но подал и свиток, и новомодный «вечный стилус» с графитом внутри – тоже британский, разумеется. Привычно изобразив полуграмотного служаку, Масуна медленно вывел на папирусе свое имя.       – Палец тоже приложи, – распорядился гонец и протянул ему пропитанную сепией губку. Пришлось еще и пачкать руку.       – Всё, бывай, десятник! – ухмыльнулся гонец, забирая свиток. – Смотри не подведи – а то, чего доброго, головы не снесешь!       Затем, быстро убрав в суму папирус и письменные принадлежности, он лихо взлетел в седло и, пришпорив коня, стремительно понесся вниз по дороге.       – Сунни! – вдруг позвала Моника.       Масуна медленно повернулся к ней. Вздохнул, с трудом оторвав взгляд от вымазанного в бурой краске пальца. Отмывалась сепия очень плохо – это он усвоил еще в детстве.       – Зачем ты заставил его читать? – спросила Моника. – Сам не мог, что ли?       – А чтобы ты тоже слышала, – хмыкнул Масуна. – Да и вообще не хочу прослыть здесь грамотеем – а то Куриан мне продыху не даст. Сам-то он едва буквы разбирает!       И словно в подтверждение его слов, из башни раздался громкий, чистый звук сигнальной трубы.