Глава 34. Колесо Балсага
4 июня 2025 г., 20:02
Моника и в самом деле относилась к вере в Четверых довольно равнодушно и не считала ее опасной ни для кого, кроме душ самих еретиков. Во многом – потому что с самого детства привыкла именно к такому отношению к «колёсникам».
Впервые она услышала о проповедях Саджах лет, наверное, в шесть-семь. В родительском доме не было ни женской половины, ни строгих запретов для детей, так что и сама Моника, и ее братья свободно бегали по всем этажам и комнатам и часто слышали взрослые разговоры. Правда, чаще всего в них обсуждались скучные и малопонятные вещи наподобие цен на зерно и оливковое масло или новых эдиктов базилевса. Но иногда случалось и так, что кто-нибудь из гостей принимался рассказывать интересные, иногда поистине удивительные истории.
Вот и в тот раз Монике повезло вовремя подняться на верхний этаж и заглянуть в самую большую комнату. Как раз в это время какая-то почтенная матрона упоенно рассказывала там маме сказку о волшебной колеснице. Была та колесница запряжена не лошадьми, а самыми настоящими ангелами – и, должно быть, именно благодаря их могучим крыльям не ездила по земле, а летала по небу. Как уверяла матрона, за горами, над Великой пустыней, в небе можно было увидеть огромное огненное колесо, светившее ярче луны и звезд, а особо зоркие люди умудрялись разглядеть и саму колесницу, и тянувших ее ангелов.
Конечно же, Монике захотелось узнать о чудесной колеснице побольше. Но ни матрона, ни даже мама не обращали на нее внимания, а хорошим, воспитанным девочкам не полагалось вмешиваться во взрослые разговоры. Оставалось лишь одно: расспросить о колеснице бабушку: уж она-то точно знала все сказки на свете!
Однако разговор с бабушкой у Моники с самого начала не заладился. Немного послушав ее сбивчивый рассказ о чудесной колеснице и светящемся колесе, бабушка страшно возмутилась.
– Глупости, – фыркнула она недовольно. – Чушь и глупости! Эта женщина просто пересказала твоей маме бредни самозванки Саджах. А та где-то повстречала аланов – говорят, их немало спаслось в горах – и нахваталась их преданий. Только Саджах всё в них переврала. Ну так что с нее и взять, с аравитянки дикой!
Конечно, маленькой Монике стало невероятно интересно. «Саджах», «аланы, «аравитянка» – она и слов-то таких прежде не слышала! Но бабушка, как назло, ничего не захотела ей объяснять. Более того, она почему-то очень рассердилась – причем не на саму Монику, а на ее маму – и немедленно отправилась наверх с нею ругаться. А вернувшись, строго-настрого запретила Монике вспоминать и о загадочной матроне, и о рассказанной ею сказке.
Причины тогдашнего бабушкиного недовольства Моника так и не узнала – лишь потом стала догадываться, что та «матрона» была проповедницей запретной «колесной» веры. А ответы на мучившие ее вопросы она узнала лишь спустя года три после той загадочной истории. Видимо, гонения на «колёсников» ослабли, и бабушка сочла, что теперь обсуждать подобные темы стало безопасно. Тогда-то Моника и услышала от нее много нового и неожиданного. Оказалось, что жившая в невообразимо давние времена прапрабабка Моники происходила из аланов – одного из двух народов, когда-то правивших всей Мавретанией. Во времена ее молодости случилась большая война, аланов беспощадно погнали из страны, но юная девушка по имени Дзерасса попала в семью амазигов и осталась в ней на всю жизнь.
То ли с той поры прошло слишком много лет, то ли в семье почему-то постарались избавиться от аланских вещей, но от той женщины в доме не осталось ни украшений, ни платьев. Но память о ней все равно сохранилась – не только ее странное, непривычное для слуха амазигов имя, но и рассказанные ею удивительные не то сказки, не то предания. О древних героях-нартах – отважном Сослане, хитроумном Сирдоне, сладкоголосом Атамазе. О божествах, удивительно похожих на греческие, но носивших совсем другие имена: о громовержце Папае и хранительнице земли Апи; о небесном кузнеце Курдалагоне и покровительнице очага Табити; о солнечном боге Хуре и лунной богине Маспалле. И об огненном колесе Балсага, носящемся и по земле, и по небу, чудовищном и всесокрушающем.
Вот это колесо Балсага показалось Монике особенно интересным: очень уж оно походило на Небесное колесо почитателей Четырех! А что, если Саджах – и в самом деле никакая не пророчица, что, если она просто украла и исковеркала на свой лад аланское предание, разбавив его аравийскими суевериями?
Бабушка с Моникой согласилась не задумываясь. Брат Мичипса – тоже, лишь уточнил, что кое-что позаимствовано «колёсниками» у иудеев. Но когда Моника попробовала поделиться своей догадкой с домашним учителем, тот нахмурился и покачал головой.
– Это могло бы быть правдой, юная госпожа, – произнес он задумчиво, – но люди, бывавшие в последние годы в Аксуме, говорили, что сами видели Колесо. А мэтр Секстилий Британник из Лептисского университета даже написал о нем трактат, ссылаясь на собственные наблюдения.
И тогда Моника сумела очень удивить учителя.
– Ну и что, почтенный мэтр Поркий! – заявила она. – Разве одно другому мешает? Может быть, это колесо когда-то надолго исчезло с неба, а потом опять вернулось?
Учитель долго размышлял, затем пустился в путаные, малопонятные объяснения, вспоминал то Плиния, то Аристотеля, то Геродота, – но догадку эту так и не опроверг. А Моника, не получив внятного ответа, окончательно уверилась в своей правоте.
Никакого продолжения тот разговор не получил – а вскоре и сам учитель покинул их дом. С новым учителем отношения у Моники не сложились: тот по-настоящему занимался только ее братьями, а к ней относился как к обузе. И учеба у Моники на этом, в сущности, и закончилась.
Впрочем, особо образование ей и не требовалось. Да, женщина у амазигов могла стать главой рода и даже правительницей страны. Но при одном условии: если она была знатной. А самое большое, на что могла рассчитывать купеческая дочь, – это обзавестись собственной лавкой. При очень большом везении – выбрать себе мужа, не дожидаясь, пока за нее это сделают родители. Но ни о каком университете она не могла и мечтать – даже при таком добром и просвещенном отце, каким был почтенный негоциант Либий Гвасила. Так что еще три года Моника просто уныло отсиживала домашние занятия вместе с братьями, украдкой занимая себя вышиванием бисером и сочинением плохих латинских стихов. И уж о чем она не думала тогда совершенно – так это о Небесном колесе.
Моника успела не только выйти замуж, но и овдоветь, когда вновь повстречалась с «колёсной» верой. Ее последователем оказался Исул – мужнин брат, великодушно приютивший ее с детьми в своем доме. И не просто последователем, а тайным служителем Церкви Четверых. Днем Исул был обычным хозяином таверны – гостеприимным, добродушным, но в то же время предприимчивым, а когда нужно – решительным и смелым. Вечера же он проводил за молитвами и за чтением Книги Четверых, священной для учеников Последней пророчицы.
Добросердечность Исула Монике понравилась, она казалась искренней. Да и вообще этот немолодой, но еще крепкий мужчина быстро сделался ей симпатичен. Пожалуй, предложи он Монике, как того требовал обычай, стать его женой, – она бы согласилась. Но оказалось, что это невозможно: Исул еще в юности принес перед Малой Меркавой – алтарем «колёсников» – обет целомудрия, обрекши себя на одиночество и бездетность. Так что всё, что он мог предложить вдове своего брата, – это разделить с ним его веру.
Вскоре Исул действительно предложил ей пройти обряд посвящения Четверым. И получил твердый отказ. Моника была убежденной христианкой. Более того, за время своего недолгого замужества она успела присоединиться к Церкви Мучеников – небольшой общине, собиравшейся в часовне святых Фелицитаты и Перпетуи. Пожалуй, это было вполне закономерно: разве шел в сравнение с добрым отцом Донатом, возглавлявшим общину, жадный и грубый настоятель городской базилики!
Вопреки опасениям Моники, на ее отказ Исул и не подумал обижаться – лишь печально вздохнул и развел руками. А она так и продолжила жить в его доме и трудиться в его портовой попине, исправно подавая посетителям вино и немудреную снедь. О сыновьях она могла не беспокоиться: за ними попеременно присматривали две служанки Исула – гетулка Итту и гречанка Фула. Обе тоже были «колёсницами» – правда, не жрицами Четверых, а самыми обычными мирянками. К юной и непосредственной Итту Моника поначалу относилась настороженно, но потом привыкла. Зато к пожилой, умудренной жизнью Фуле она с самого начала прониклась доверием. И внешностью, и манерами, и особенным александрийским акцентом Фула напоминала старую няню-гречанку, опекавшую Монику и ее братьев в раннем детстве. Поэтому Моника чувствовала себя в ее обществе уютно и покойно.
Никаких притеснений, связанных с ее христианской верой, Моника в доме Исула не ощущала. Более того, в чем-то ей было даже удобно жить среди «колёсников»: по крайней мере те не тащили ее в базилику и смотрели сквозь пальцы на посещения ею собраний в часовне. А новых попыток обратить ее в «колесную» веру Исул не предпринимал.
Но и сама Моника заговаривать с Исулом о Боге тоже не пыталась. Дело было даже не в том, что, проведя день за стойкой в попине, она находила в себе сил лишь на то, чтобы привести себя в порядок и немного повозиться с детьми. Моника еще и боялась испортить с Исулом отношения. Долго ли разрушить сложившийся после ее отказа хрупкий мир неосторожно сказанными словами! А всё непонятное объяснял ей терпеливый и мудрый отец Донат. Вот с ним уж точно можно было без опаски обсуждать самые рискованные темы.
Случалось, Моника заводила разговоры и о «колесной» вере. Но о том, что эту веру исповедует трактирщик Исул, она не рассказывала даже отцу Донату. Не потому, что ему не доверяла: просто боялась подвести доброго священника. К Церкви Мучеников власть относилась настороженно, карфагенский патриарх называл ее последователей раскольниками и даже еретиками, но базилевс ее все-таки терпел. А Церковь Четверых была под официальным запретом по всей Империи. Узнав об общине «колёсников» в своем городе, каждый законопослушный гражданин был просто обязан сообщить о ней препозиту. Надо ли говорить, перед каким тяжелым выбором поставила бы Моника отца Доната, и без того живущего под дамокловым мечом, вздумай она поделиться с ним своей тайной! Что такое оказаться жертвой доноса, тот знал не понаслышке, но и молчание могло бы обойтись ему очень дорого. И не только ему одному, но и всей общине.
Зато аланское предание о колесе Балсага Моника пересказала отцу Донату без особых колебаний. И получила в ответ еще одно подтверждение своей давней догадки об уходящем и возвращающемся Колесе. Отец Донат немедленно напомнил ей о кометах – громадных хвостатых светилах, то появляющихся на небосводе, то надолго исчезающих. «Небесное Колесо», уже третью дюжину лет висевшее над Великой пустыней, он считал чем-то подобным.
С тем, что кометы – вестницы бед, отец Донат соглашался. Даже больших бед – вроде кровопролитной войны или повального мора. Но не конца света. Оказалось, на его памяти «хвостатые звезды» появлялись на небе дважды: первый раз – во времена его отрочества, второй – лет пятнадцать назад. И оба раза мир уцелел. Правда, когда на небе появилась первая комета, с востока и в самом деле стали долетать зловещие слухи – о моровом поветрии, о большой войне, о захвате Иерусалима аравийскими кочевниками. Однако Мавретанию бедствия обошли тогда стороной – если не считать и без того не прекращавшихся мелких усобиц между амазигскими племенами. А на вторую комету Моника в детстве и сама любовалась по вечерам из окна. Взрослые – и домашний учитель в том числе – считали ее появление дурным предзнаменованием и часто толковали между собой о наступлении последних времен. Слыша эти разговоры, маленькая Моника недоумевала. Комета казалась ей огромной пушинкой полевого чертополоха, – легкой, воздушной и совсем не страшной. И в тот год, в самом деле, ничего дурного не случилось: все в доме были здоровы, а урожай пшеницы на окрестных полях оказался даже обильнее обычного.
Вот так же, по мнению отца Доната, дело обстояло и с Колесом. Да, его появление на небе возвестило о непростых временах, и эти времена вскоре настали. Ссора экзарха Григория с константинопольским базилевсом, отпадение Африки от Восточного Рима, неудачный военный поход на захваченный аравитянами Египет – всё это случилось за считаные месяцы. Григорий, к тому времени объявивший себя африканским базилевсом, из того похода так и не вернулся. Официально было объявлено, что он погиб в сражении, но вскоре пошли слухи, что на самом деле Григория отравил подосланный римлянами убийца. По Африке покатилась смута: кто-то желал воссоединения с Восточным Римом, кто-то – возрождения великого Карфагена. Одно за другим вспыхивали восстания амазигских племен – тех, кого еще недавно кичливые горожане презрительно именовали «варварами»: маврусиев, гетулов, лефавов...
И все-таки, подобно тому, как это бывало после появления комет, закончилось всё тогда относительно благополучно. Пришедший в итоге к власти Константин Кубер на поверку оказался далеко не худшим правителем – скрепя сердце это был вынужден признавать даже не любивший базилевса-булгарина отец Донат. Африка, еще недавно всего лишь осколок Западного Рима, истерзанный большими и малыми войнами, стала мало-помалу превращаться в нормальную, мирную страну. Кубер принялся возрождать пришедшие в упадок города, восстанавливать разрушившиеся за смутные столетия сети дорог и оросительных каналов, украшать великолепными зданиями вновь сделавшийся столицей древний Карфаген. В Лептисе Магне, а затем и в Карфагене открылись невиданные прежде учреждения – университеты, где толковых юношей стали учить наукам и искусствам, готовя из них зодчих и лекарей, корабелов и навигаторов, рудознатцев и агрономов, богословов и юристов. Оживилась торговля: в обмен на прославленное африканское зерно с далеких Оловянных островов хлынули прежде неслыханные, но невероятно полезные машины, нужные и фермерам, и ремесленникам, и строителям, и военным. А на защиту новых рубежей молодой империи, присоединившей к себе освобожденный от захватчиков Египет, пришли конные лучники из далеких северных степей – соплеменники Кубера – и моряки всё с тех же Оловянных островов. И казалось, вся страна поверила в скорое наступление долгожданного мира и процветания.
– Вот видишь, дитя мое, – подвел тогда итог своему рассказу отец Донат. – Всё вышло так, как всегда и бывает после явления хвостатых светил. Сперва Господь насылает на нас тяжелые испытания, но потом являет милость и щедро вознаграждает чад своих за веру и смирение. Так что думается мне, что Колесо это – самая обыкновенная комета. И, как и всякое светило такого рода, по воле Божией оно то восходит на небосклоне, то вновь надолго его покидает.
Услышав эти слова, Моника, конечно, обрадовалась и даже загордилась: вот, даже сам отец Донат поддержал ее давнюю, еще детскую, догадку!
– Ну я и говорю, что Церковь Четверых просто повторяет старые предания! – подхватила она. – Аланы запомнили, как это Колесо появлялось в давние времена, а Последняя Пророчица...
Отец Донат как-то странно посмотрел на Монику, и та замолкла на полуслове.
– Откуда ты набралась таких слов, дитя мое? – спросил отец Донат с явной тревогой. – Уж не от самих ли этих еретиков? Неужели они и до тебя добрались?
И он пристально посмотрел на нее выцветшими от возраста, но по-прежнему умными и проницательными глазами.
И тогда Моника – кажется, в первый и последний раз в своей жизни – солгала своему наставнику в вере.
– Я это в нашей попине слышала, батюшка... – торопливо проговорила она. – Какие-то купцы между собой говорили, а я услышала... – Чуть подумав, она на всякий случай добавила: – Чужеземные купцы, то ли персидские, то ли индийские...
В ответ отец Донат задумчиво кивнул. Моника так и не поняла, поверил он ей или нет.
* * *
Со времени того разговора прошло около полугода. Вплоть до последних дней никаких перемен в жизни Моники и ее сыновей не происходило. Жизнь шла своим чередом. Мальчики подрастали под присмотром то Итту, то Фулы, сама же Моника не покладая рук трудилась за стойкой. Исул по-прежнему был с ней вежлив и заботлив, а завсегдатаи попины, казалось, и вовсе ее боготворили. И все-таки со временем туман, застивший ей глаза, стал рассеиваться. Постепенно Моника стала замечать и направленные на нее сальные взгляды незнакомых моряков, и сочувственные вздохи кухарки и обеих служанок. Правда, поначалу она старалась не придавать замеченному большого значения – тем более что силач Яни немедленно пресекал совсем уж непристойные выходки посетителей. Но случай, приключившийся однажды на кухне, наконец отрезвил ее. «Ну где такое видано! – проворчала старая Фула, не замечая стоявшую за ее спиной Монику. – Превратил невестку в вывеску для своего заведения!» В первый миг Моника даже не поняла, кого Фула имела в виду. А затем застыла как громом пораженная. Прежние смутные подозрения разом оформились в ее голове, и всё пребывание в доме Исула заиграло перед ней новыми, совсем неожиданными красками. Получалось, что Исул не заботился бескорыстно о семье своего брата, а заманивал с ее, Моники, помощью посетителей в попину! Случившееся показалось Монике катастрофой. До сих пор она считала, что ведет жизнь честной вдовы и добродетельной христианки, и, как ни странно, не придавала большого значения часто скользившим по ней мужским взглядам. Ей и в голову не приходило, что мужнин брат, которому она доверяла, торговал ее красотой, словно она была какой-нибудь распутной жрицей древней языческой богини! Едва придя в себя, Моника тихо выскользнула из кухни. Фула, похоже, так ее и не заметила – во всяком случае, не окликнула и даже не обернулась. А Моника опустила голову, чтобы никто не увидел ее слез, и направилась к стойке. Но на то, чтобы обслуживать посетителей, сил у нее уже не хватило. Выручил наблюдательный и великодушный Яни – подменил ее. А Моника, провожаемая недоуменными взглядами посетителей, стремглав выбежала из попины. Бросив напоследок взгляд на вывеску заведения – грубо вылепленную из глины фигуру девушки с большой рыбиной в руках, – она опрометью бросилась вниз по улице. Путь ее лежал к дому Исула – к тому самому, в котором она прожила больше года и который уже привыкла мысленно называть своим. «Ноги моей здесь больше не будет! – повторяла она про себя на бегу. – Заберу детей – и всё!» Но до дома Моника в тот раз так и не добежала. Потому что на полпути, возле домика парусного мастера Мидиса, она неожиданно повстречала Исула. И стоило ей увидеть его чуть сутулую фигуру в знакомом синем асельхаме, как вся ее решимость разом куда-то подевалась. Исул был таким привычным, таким уютным, таким необходимым в ее нынешней жизни... Не добежав нескольких шагов до Исула, Моника растерянно остановилась. Посмотрела на него. Тот тоже заметил ее, повернул голову. – А, это ты? – спросил он с легким удивлением. – Случилось что-то? Моника смутилась, неуверенно покачала головой. – Нет-нет, всё в порядке... – поспешно вымолвила она, пряча глаза. Исул на миг задержал на ней взгляд, затем деловито кивнул. – Ну тогда хорошо, – продолжил он благодушно. – А я как раз к твоим заглянул. С Итту играют. Угостил их карфагенскими финиками – вмиг за обе щеки умяли! – И Исул широко улыбнулся, показав крепкие чуть желтоватые зубы. – Спасибо тебе за заботу, – привычно откликнулась Моника – и вдруг почувствовала, как у нее екнуло сердце и неприятно похолодело в груди. Похоже, только теперь она осознала всю бедственность положения, в котором оказалась. Уходить от Исула и ей самой, и ее сыновьям было некуда. Отца уже несколько лет как не было в живых, мать удалилась в монастырь, один брат служил в легионе и жил в казарме, другой учился далеко за морем. Даже родительский дом – и тот был продан за долги, и теперь в нем жили незнакомые, чужие люди. Всё, что осталось теперь у Моники и ее сыновей своего, не взятого взаймы, – это одежда, которую они носили, и пара больших дорожных сундуков: один – с женскими вещами, другой – с детскими. При этом добрая половина игрушек, которыми играли Вул и Рруз, была подарена им всё тем же Исулом. Между тем Исул самодовольно ухмыльнулся. – Рад, что угадал, чем их порадовать, – произнес он. Моника вымученно изобразила подобие улыбки, беззвучно шевельнула губами. В горле у нее словно застрял колючий комок, мешая говорить. – Скажи, это правда? – судорожно вздохнув, произнесла она наконец – и тут же почувствовала, как щеки у нее вспыхнули огнем. Исул на миг нахмурился, затем удивленно приподнял бровь. – Что правда? – спросил он с недоумением. – Это правда, что я у тебя в попине... – Моника запнулась, отвела глаза и, пересилив себя, решительно выпалила: – Что я приманка для моряков? На миг Исул замер. Затем хохотнул: – Что? Ты – приманка? Теперь уже отступать было некуда. Моника кивнула. Исул хмыкнул, затем недовольно поморщился. – Можешь, конечно, считать и так, – медленно, с расстановкой вымолвил он. – Я, правда, предпочитаю называть это иначе – твоей бескорыстной помощью. И на всякий случай напомню, что две трети дохода от попины я жертвую на добрые дела. Между прочим, и на твоих детей тоже. Последняя Пророчица учит заботиться о бедных, не считаясь с различиями в вере. Закончив говорить, Исул пристально посмотрел на Монику и снова улыбнулся. На этот раз улыбка у него получилась натянутой, а взгляд остался жестким и колючим. Что ж, Исул сказал ей всё как есть. По сути, открытым текстом. Она и ее дети – нищие, принятые в дом из милости. А милость полагается отрабатывать. – Я поняла, эрэ Исул, – тихо сказала Моника и опустила голову. Похоже, ничего, кроме как смириться, ей не оставалось. – Ну вот и славно, – тут же откликнулся тот. – Помни, что гордыня – один из смертных грехов. Так, если не ошибаюсь, говорил когда-то ваш папа Григорий... Впрочем, ты же, кажется, донатистка, не так ли? Сердце у Моники екнуло. Ее единоверцев официальная церковь действительно называла донатистами – не в честь отца Доната, разумеется, а по имени карфагенского епископа, несколько веков назад основавшего это течение. – Так, эрэ Исул, – едва слышно подтвердила она. Отпираться Моника не стала и пытаться. В том, что Исул прекрасно знал о ее походах в часовню, она не сомневалась. Натянутая улыбка на лице Исула тотчас же сменилась довольной ухмылкой. – Ладно, – сказал он, махнув рукой. – В конце концов, это не столь важно. И не беспокойся, дорогая моя родственница: ничего дурного тебе не грозит. Те, кто ходят в мою попину часто, давно усвоили, кем ты мне приходишься, так что ничего лишнего себе не позволят. А от случайных гостей тебя всегда защитит Яни. Да и моряки вступятся: они тебя любят! Моника робко кивнула. Завсегдатаи «Нереиды» относились к ней действительно очень хорошо, и она это чувствовала. – Я сейчас вернусь, – торопливо проговорила она. – Наверное, Фула там уже с ног сбивается... – Иди уж домой. – Исул благодушно усмехнулся. – Мы с Евфимией, так и быть, управимся. Новых кораблей сегодня вроде бы не приходило, так что много народу не будет. – Спасибо тебе, – тихо вымолвила Моника. Сейчас Исул уже и правда казался ей благодетелем. – То-то же! – самодовольно хмыкнул Исул в ответ. – Иди-иди, посиди уж вечерок со своими мальчишками. И он укоризненно покачал головой напоследок: – Надо же выдумать такое: приманка!* * *
После того разговора с Исулом на душе у Моники немного полегчало. Но сомнения до конца ее так и не отпустили. Перед ее внутренним взором вставали то крошечная комнатушка без окон, в которой она ютилась последние годы вместе с сыновьями, то устремленные на нее масленые глаза незнакомых мужчин. А в голове как наяву звучал возмущенный голос старой Фулы: «Превратил невестку в вывеску для своего заведения!» Погруженная в неприятные мысли, Моника даже не заметила, как добралась до дома. Опомнилась она только на лестнице – когда услышала доносившиеся сверху громкие голоса Итту и детей. Все трое отчаянно веселились, причем великовозрастная Итту смеялась громче всех. Итту Моника сразу же отпустила до утра: вечная беззаботная жизнерадостность служанки была ей сейчас невыносима. Уговаривать Итту не пришлось: та тотчас же торопливо поклонилась и, мурлыча под нос веселую песенку, вприпрыжку унеслась вниз. «На свидание помчалась, – раздраженно подумала Моника. – Ну и пусть! Вот останется одна с ребенком – не до смеха станет!» О том, что у Итту любовь с молодым садовником, в доме знали, кажется, все, включая глухую и полуслепую старуху-приживалку. До заката Моника провозилась с сыновьями: сначала отмывала им перемазанные соком Исуловых фиников ладони и мордашки, потом собирала разбросанные по всей комнате игрушки, потом пыталась рассказывать мальчикам сказки. Со сказками, правда, у нее получалось неважно. Мысли Моники были по-прежнему заняты совсем другим, и поэтому она всё время путалась и в сюжетах, и в героях. Крестьянин у нее внезапно превращался в портного, пес – в кота, шакал – в черепаху. Дети, слушая эти исковерканные сказки, то и дело перешептывались и хихикали, а бойкий Вул даже пытался Монику поправлять. А вскоре после заката в дом вернулась Фула. Пришла она не с пустыми руками, а с гостинцами для мальчишек – сушеными фруктами, сладким печеньем и теплыми, совсем недавно испеченными оладьями. И сразу всё у Моники стало налаживаться. Рруз и Вул, еще недавно хихикавшие над ее несуразными россказнями, теперь присмирели и, между делом жуя оладьи, самозабвенно слушали из уст Фулы совсем другие истории – об искусном мореходе и о храбром воине, о злобном драконе и о коварной морской деве, о волшебных орехах и о перстне змеиного царя, способном исполнять любые желания. С удивлением Моника узнавала в этих сказках сюжеты хорошо знакомых со времен учебы древних греческих мифов – причудливо искаженные, переплетенные с библейскими преданиями, но ставшие от этого только увлекательнее. Она даже не заметила, как сама заслушалась этими сказками и позабыла о своих горестных переживаниях. А когда утихомиренные и плотно накормленные дети улеглись в постель и уснули, Фула завела с Моникой задушевный разговор. Должно быть, она узнала о произошедшем от Исула – впрочем, Моника догадалась об этом уже позже, а тогда поверила в необычайную проницательность старой гречанки. – Печалишься, госпожа? – первым делом спросила Фула. Немного поколебавшись, Моника кивнула. Фула покачала головой, затем чуть слышно вздохнула. – Зря, госпожа. Ты молода, красива. Разве это плохо? – Плохо, матушка, – неожиданно для себя согласилась Моника. Вообще-то она всегда называла старую служанку по имени, а тут вдруг назвала ее матушкой – так, как называла в детстве няню. Фула загадочно хмыкнула, чуть заметно улыбнулась, но так ничего и не сказала. – Мне детей растить надо, – торопливо продолжила Моника. – Чтобы всё было тихо, спокойно... – Смутившись, она внезапно замолчала. – Госпожа, и где же ты видела такое, чтобы с детьми – да тихо? – улыбнулась Фула. – А у тебя были дети? – внезапно вырвалось у Моники. Фула кивнула в ответ. – Я троих вырастила, – ответила она. – И еще пятерых схоронила. Услышав такое, Моника оторопела. Прежде она никогда не расспрашивала Фулу о ее прошлом и ни о чем подобном не подозревала. – Ох... – пробормотала она. – Прости, я не знала... – На всё Божья воля, госпожа, – махнула рукой Фула. – Да и давно это было. И она привычным движением ладони изобразила перед своим лицом перечеркнутый круг – знак «небесного колеса».* * *
Вот при таких обстоятельствах Моника и узнала, сколь трудную, полную невзгод жизнь прожила старая служанка. Фула поведала ей, что больше полувека назад в одночасье лишилась дома и почти всей родни. Дом ее, находившийся в предместье Александрии, сгорел во время осады города аравийскими кочевниками. А мужа и двоих младших детей унес явившийся вместе с захватчиками мор. Чудовищный недуг косил и пришлых аравитян, и местных коптов и греков, не щадил ни старого ни малого. Заболевшие мучились от боли и лихорадки, сходили с ума. На их телах появлялись огромные наросты, прорывавшиеся спустя несколько дней гнойными язвами. Умирали почти все. Фула и ее старшие дети оказались одними из немногих выживших – и соседи впоследствии поставили это ей в вину, обвинив в черном колдовстве. А потом были десятилетия скитаний по свету, новые беды и новые потери. Конечно, по сравнению с тем, что довелось пережить в свое время Фуле, нынешнее положение Моники и ее сыновей выглядело сущим пустяком. И когда Моника поделилась с Фулой своими переживаниями, та отреагировала соответствующим образом. – Радуйся, что у твоих детей есть крыша над головой! – решительно заявила она в ответ. – А что дом чужой, а ты в нем не хозяйка – так это всё дело десятое. Ты, госпожа, живи сегодняшним днем. И не ропщи на судьбу – тогда тебя Всемилостивейший вознаградит! В чем именно должна была состоять эта награда, Фула так и не пояснила, а Моника уточнить не решилась. В неведомое вознаграждение ей почему-то верилось проще, чем во что-либо более определенное. А верить хотелось очень. И все-таки тот разговор пошел Монике на пользу. Самое главное: к ней вернулось чувство безопасности. Пусть Исулов дом так и остался для нее чужим, по крайней мере, он больше не казался ей ловушкой. К тому же Фула стала часто задерживаться у Моники и скрашивать ей одинокие вечера воспоминаниями о былых временах. Слушая эти немного однообразные, но все равно занятные рассказы, Моника отвлекалась от неприятных мыслей, порой возвращавшихся в ее голову. Ну а то, что именно из-за брошенных Фулой неосторожных слов случился злосчастный разговор с Исулом, отступило у Моники в дальние закоулки памяти, а потом и вовсе забылось. В целом же жизнь Моники довольно быстро вернулась в прежнюю колею. Снова она каждое утро легкой походкой спешила в «Щедрую нереиду», снова в пахнущем пряными травами, молодым вином и жареной рыбой зале ее встречали дружелюбные взгляды и привычные комплименты завсегдатаев. И так же, как прежде, по вечерам она в сопровождении верного и бескорыстного Яни возвращалась к детям в Исулов дом – изо дня в день, из недели в неделю... Одно лишь изменилось в жизни Моники: теперь она старательно избегала заговаривать и даже встречаться взглядом с Исулом. Тот, впрочем, и сам не стремился вступать с ней в разговоры и вообще стал бывать в попине на удивление редко. Иногда Монике даже казалось, что Исул сознательно обходит ее стороной. Но своей догадкой она на всякий случай ни с кем не делилась. И все-таки тот разговор не прошел для Моники бесследно. Нет, ее положение и в доме, и в попине осталось прежним, и даже Исул, хотя вроде бы ее и избегал, при встречах был по-прежнему учтив и доброжелателен. Перемена произошла с нею самой: незаметно для себя Моника стала мечтать о переменах в своей жизни. И перемены у нее, похоже, действительно настали. Правда, совсем не те, что рисовались в ее воображении. Начиналось, впрочем, всё очень даже вдохновляюще. Чужеземец по имени Эвин – высокий, сильный, с военной выправкой и суровым, обветренным морскими ветрами лицом – словно явился к Монике из ее полузабытых девичьих грез. Даже то, как он очертя голову бросился в драку с отчаянными головорезами – моряками с карфагенского дромона, – хотя и насторожило ее, но не оттолкнуло: именно так в ее детских, теперь уже казавшимися ей самой глупыми и нелепыми, мечтаниях вели себя настоящие герои. Но что произвело на нее особенно сильное впечатление – так это беззаветная преданность Эвина своей правительнице, таинственной императрице Оловянных островов. И когда он вышел из себя после глупых слов Моники об ослиных ушах, та ничуть на него не обиделась, а лишь мысленно позавидовала незнакомой ей женщине, имевшей таких беззаветных защитников. Но потом всё пошло кувырком. Эвин, конечно, был ни в чем не виноват, но его появление словно выбило опору из-под хрупкого мира Моники. И словно бы открыло кувшин Пандоры, положив начало целой лавине событий. Один за другим в «Нереиде» стали появляться удивительные гости, непривычные даже для трактирщицы из портовой попины, успевшей насмотреться на жителей самых разных стран, от рыжебородых персов до темнокожих курчавых аксумцев. Дело было не во внешности новых посетителей: как раз с виду-то они, если не считать странной принцессы Оловянных островов, ничем особенным не отличались. Удивляли они совсем другим. Прежние гости, как бы непривычно они ни выглядели и на каких бы странных языках ни разговаривали между собой, всегда вели себя предсказуемо. До сих пор Моника безошибочно отличала простого моряка от офицера, купца от ремесленника, честного странствующего лицедея или музыканта от перебивающегося мелкими кражами бродяги. Заранее она угадывала, что именно закажет тот или иной посетитель, будет ли он, захмелев, буянить, попытается ли обмануть ее при расчете, – и почти никогда не ошибалась. Теперь же Моника решительно ничего не понимала. Если поведение Эвина хотя и с трудом, но все-таки укладывалось в привычные ей рамки, то странные выходки иноземной принцессы, перевернувшей вверх дном всю кухню в попине, и ее белокурого приятеля, зачем-то утопившего в пахнущем вином зелье сороконожку, поставили ее в совершенный тупик. Но и принцессу, и белокурого юношу далеко превзошел вертлявый рыжий парень со всклокоченными волосами и плутовской физиономией. В парне Моника сразу угадала мошенника и возмутителя спокойствия – и вроде бы не ошиблась: тот первым же делом устроил в зале дикую свару, стравив между собой моряков. Но как же удивил он ее спустя совсем немного времени! Вот меньше всего, спасая этого подозрительного человека от погони, Моника рассчитывала на благодарность от него и тем более на дельный совет! Но ведь получила же – и если не смогла им воспользоваться в должной мере, то уж точно не по его вине. Более того, с течением времени ей всё больше казалось, что и та встреча с рыжим парнем на улице, и даже его первое появление в попине произошли неспроста, что они были знаками, ниспосланными ей Всевышним. А внезапная встреча с Фулой и Ррузом в часовне святых Фелицитаты и Перпетуи стала для Моники не только величайшим счастьем, но и еще одним подтверждением ее догадки.* * *
Увидев рядом с Фулой потерянного сына, Моника тотчас же позабыла обо всем остальном – в том числе и о том, что именно Фула была виновницей его исчезновения. Самым главным было то, что Рруз нашелся, что он жив и невредим. И встрече с Фулой в первый миг она тоже обрадовалась. Подхватив Рруза на руки, Моника прижала его к себе, а старой гречанке широко и радостно улыбнулась. Фула, однако, в ответ повела себя странно. Отпрянув, она мелкими шажками попятилась и, чуть не зацепив плечом образ святых мучениц, уперлась в стену. Лицо ее вытянулось, в тусклых впалых глазах вспыхнул страх. И тогда Моника опомнилась. – Что ты здесь делаешь? – проговорила она и прижала к себе Рруза еще крепче. И тут произошло совсем неожиданное. Фула вдруг рухнула перед Моникой на колени. – Прости, госпожа!.. Прости меня, никчемную старуху!.. – запричитала она жалобным голосом. На непривычное поведение старой гречанки тотчас же отреагировали дети. Рруз, сидевший у Моники на руках, торопливо зарыл лицо в складки ее паллы и притих. А стоявший рядом Вул отцепился от ее подола, повернулся к распростершейся на земляном полу Фуле и весело, беззаботно рассмеялся. – Тихо! – непроизвольно шикнула на него Моника. – Перестань!.. Неожиданно она осеклась. Липкий страх пробудился в ее душе, холодом разлился по груди. А вдруг ее неосторожный гнев обернется чем-нибудь дурным для детей! – Имми, а зачем Фула по земле ползает? – вдруг как ни в чем не бывало спросил Вул. И тут Моника растерялась. Происходившее она понимала плохо, к тому же боялась напугать детей. Пока они вроде бы принимают всё за какую-то веселую игру – ну так и слава богу! – Ну... Я тебе потом объясню, – шепнула она неуверенно в ответ. А мысленно продолжила: «Мне бы самой кто объяснил!» – Имми, ты на нее не сердись! – вдруг ни с того ни сего заявил Рруз. – Фула хорошая! – Конечно, хорошая, ягненочек мой... – поспешно согласилась Моника. – Конечно, не бу... И снова она не договорила. Самообладание наконец оставило ее, разом выпустив на свободу и не успевший еще утихнуть до конца недавний ужас, и нежданную отчаянную радость. Всё это сплелось в ее душе в сумбурное, неизъяснимое, но очень сильное чувство, от которого у Моники перехватило дыхание и закружилась голова. А еще через мгновение из ее глаз потоком хлынули слезы.* * *
– Имми, имми... – заглушая причитания Фулы, наперебой канючили Вул и Рруз. – А почему ты плачешь? Имми, я кушать хочу! А я на горшочек! А когда мы домой пойдем? Так что даже поплакать как следует Монике не удалось: вместо этого ей волей-неволей пришлось брать себя в руки. Первым делом она спустила Рруза на пол. Тот, по счастью, не стал противиться: видимо, сидеть на руках ему уже надоело. Затем Моника смахнула краем покрывала слёзы с лица, изобразила уверенную улыбку – тут, конечно, ей очень помог навык, выработанный в попине, – и решительно произнесла: – Скоро пойдем – потерпите немножко! Затем, не дожидаясь, пока притихшие мальчишки снова загомонят, она повернулась к Фуле. Приказала жестко, словно и в самом деле была над нею госпожой: – Рассказывай всё! Об Эвине, тоже находившемся в часовне и с недоумением наблюдавшем за происходившим, Моника в тот миг даже не вспомнила.* * *
– Прости, госпожа... – Фула громко всхлипнула, хлюпнула носом. – Я и подумать не могла, что господин Исул на такое решится... – Не договорив, она икнула и судорожно дернула головой. – На что «на такое»? – всё тем же жестким тоном спросила Моника. И, подумав, для верности добавила: – Говори всё как есть! – Да-да, госпожа... – торопливо кивнула Фула. Затем, устремив на Монику жалобный взгляд, она неуверенно продолжила: – Но ведь всё кончилось хорошо, слава Четве... Слава Господу нашему Иисусу Христу! Опешив, Моника удивленно уставилась на нее. Чтобы завзятая «колёсница» Фула – да принялась восхвалять Иисуса! Что же такое должно было произойти в ее душе? Еще через миг Моника спохватилась. Тут не удивляться было бы нужно, а радоваться: как-никак заблудшая душа вновь обратилась ко Христу! Но радоваться не получалось: видимо, слишком много оказалось ею пережито за прошедший день. Хуже того, сейчас Моника не испытывала к Фуле ни малейшего доверия. – Я сейчас всё расскажу, госпожа!.. – между тем снова оживилась Фула. – Всё-всё расскажу!.. – Говори же! – приказала Моника. И тогда Фула сбивчиво, глотая слова и отводя взгляд, заговорила. – Это всё солдат окаянный, – объявила она, – который к господину Исулу приходил... А солдат – он же и не солдат вовсе, а посланец Пророчицы... Аравитянки то есть... О Господи Иисусе!.. – Солдат? – с недоумением пробормотала Моника. – Какой такой солдат? Вообще-то солдаты в «Нереиду» пусть и не часто, но заглядывали. И не только солдаты, но и офицеры – из ауксилии, из городской стражи, из армейской когорты, охранявшей Булгарскую башню. Всех их Моника так или иначе знала – если не по именам, то уж в лицо точно. И ни в одном из них ни за что не предположила бы посланца «последней пророчицы» «колёсников»! – Так этот же... – торопливо откликнулась Фула. – Ореси́биос! На мгновение Моника растерялась: никого с похожим именем она не знала. Затем сообразила: да ведь так, «горцем», Фула назвала Монтиколу, переведя на греческий его латинское прозвище!
