Глава 35. Низвержение кумиров
4 июля 2025 г., 22:49
Не очень долгий и довольно сумбурный рассказ Фулы Монику потряс и испугал. Может быть, конечно, Фула с перепугу что-то и преувеличила, но в целом Моника легко ей поверила: видимо, бессознательно она давно уже ждала от тайного жреца «колёсников» чего-нибудь подобного. И хотя основную роль в услышанной ею от старой гречанки истории сыграл все-таки Монтикола, никакого оправдания Исулу, разумеется, быть не могло.
* * *
Недовольно ворча себе под нос, Фула уже битый час терпеливо вычесывала из не по-детски жестких черных волос Вула цеплючий прошлогодний репей. Как ни старалась она быть осторожной, мальчику все-таки было больно. Вул беспрестанно хныкал, вертел головой, то и дело норовил высвободиться и убежать. Пытаясь его утихомирить, Фула то беззлобно бранила его, то сулила ему угощение из попины или увлекательную прогулку по садику. Увы, ничего не помогало: уговорить сорванца посидеть смирно не получалось ни в какую. – Фула, Фула! – вдруг объявил Вул. – Там кто-то идет! Сначала Фула не придала особого значения словам ребенка. Однако почти сразу же до ее ушей и в самом деле долетели шаги. Кто-то торопливо, постукивая подошвами, поднимался по лестнице. Вздрогнув, Фула замерла, ее рука, сжимавшая гребень, повисла в унции от макушки Вула. Между тем полог, закрывавший вход, откинулся. Затем в комнату тяжело ввалился широкоплечий мужчина в серо-зеленой солдатской тунике. – Это ты, почтенная Евфимия? – спросил он. В ответ Фула настороженно кивнула. Солдат показался ей незнакомым, его нежданное появление в доме – подозрительным и опасным. – Тебя праведный Исул требует, – объявил солдат, и Фула облегченно перевела дух. Теперь она наконец узнала его: это был высокий нескладный легионер по прозвищу Горец, служивший в охране Булгарской башни. Завсегдатаем Исуловой попины Горец не был, однако изредка заходил в попину по вечерам, никогда не напиваясь допьяна и каждый раз о чем-то подолгу разговаривая с хозяином. О чем именно велись эти разговоры, Фула, разумеется, не знала, но с церковными делами их уж точно не связывала. На тайных богослужениях в Исуловой молельне Горец не бывал никогда, знака Колеса при себе не носил, именами Четверых не клялся. И вот теперь этот самый Горец ни с того ни с сего назвал Исула «праведным» – именно так, как полагалось именовать служителя Всемилостивейшего в Церкви Четверых. При этом слова солдата определенно не были случайностью: произнеся их, Горец тотчас же изобразил рукой хорошо знакомый Фуле знак Меркавы. Поначалу Фула произошедшему искренне обрадовалась: она ведь обрела еще одного единоверца! Не насторожилась она, и когда Горец показал пальцем на Вула и невозмутимо продолжил: – Мальчишку тоже прихвати! Она и правда не задумываясь взяла бы Вула с собой, но тот неожиданно воспротивился. – Не хочу к Исулу, – заявил он вдруг. – Я к Итту хочу! Поначалу Фула опешила. – Но ведь он вас любит, финики вот приносил... – пробормотала она растерянно. И осеклась. Что Исул угощал детей финиками – это точно. Но любил ли их? На этот вопрос ответа у Фулы не было. Во всяком случае она совершенно определенно не помнила, чтобы Исул с ними играл. – Не любит! – словно подслушав ее мысль, твердо произнес Вул и мотнул головой. Вздохнув, Фула развела руками. Увещевать Вула, когда тот упрямился, обычно бывало делом бесполезным. Конечно, его можно было увести насильно – но только под рёв и громкие крики. А ссориться с ребенком и вообще огорчать его Фуле не хотелось. – Не хочет он... – неуверенно вымолвила она и виновато потупилась. Как ни странно, Горец оказался вполне покладистым. Отвернувшись от насупившегося Вула, он вперил цепкий, оценивающий взгляд в увлеченно возившегося с деревянной лошадкой Рруза. – Ладно, – махнул он рукой. – Тогда берем этого! В ответ Фула ничего не сказала, лишь рассеянно кивнула. И даже когда Горец подхватил Рруза на руки, она осталась безучастной. Голова ее по-прежнему была занята совершенно несвоевременными размышлениями – об Исуловых финиках, о странном упрямстве Вула, о неожиданном обращении Горца в истинную веру... – Идем! – распорядился Горец. Тут наконец Фула почувствовала неладное. Кивнула на Вула, спросила обеспокоенно: – А как же он – один, без присмотра? На миг Горец задумался. Затем показал глазами на игрушечную лошадку, которую только что двигал по полу Рруз. Бросил отрывисто: – Вон игрушка. Пусть себе развлекается! – и тотчас же, не дожидаясь ответа, деловито продолжил: – Всё, некогда! Пошли к меркаве! А вот эти слова Горца встревожили Фулу уже по-настоящему. Дело было даже не в том, что солдат столь бесцеремонно распорядился чужой вещью. Словом «меркава» единоверцы Фулы называли и саму Небесную Колесницу, и исполненные в ее форме алтари, установленные в тайных молельнях. Перед «малыми меркавами» приносились священные клятвы, заключались браки, а самые достойные миряне становились священниками и праведными подвижниками. Но ни Ррузу, ни Вулу там делать было нечего: маленьких детей, еще не прошедших обряда воцерковления, к этим алтарям водить не полагалось. И поэтому Фула всплеснула руками и недоуменно проворчала: – К меркаве-то зачем? Рруз – он же мал еще!.. – Надо! – коротко бросил Горец в ответ. А затем добавил – видимо, для большей убедительности: – И не перечь мне, старая: такова воля Четверых! На этот раз «почтенной Евфимией» он Фулу не назвал. Впрочем, та особого значения этому не придала. Полным именем ее и раньше почти никто не называл. Ну а что до «старой» – ну так ведь седьмой десяток лет – и правда не молодость! Куда больше беспокоило ее нарушение принятых в общине правил – появление перед меркавой непосвященного, да еще и ребенка. При этом слова Горца о воле Четверых ее совершенно не успокаивали. Добро бы такое сказал сам Исул – а то какой-то там солдат! Фула нахмурилась, немного поворчала себе под нос, но спорить с солдатом так и не решилась. Последователям Небесной колесницы она привычно доверяла, к тому же отобрать ребенка у высокого, широкоплечего и несомненно очень сильного солдата ей явно было бы не под силу. Так они и направились в молельню: впереди уверенно пошагал Горец с Ррузом на руках, а за ним, едва поспевая, мелкими шажками засеменила Фула. Первые несколько мгновений Рруз растерянно молчал, но за порогом комнаты сразу опомнился и громко захныкал: – Лошадка... Моя лошадка!.. – А ну цыц! – вдруг рявкнул на него Горец. От неожиданности Фула обмерла. А придя в себя, немедленно перешла в наступление. С трудом нагнав Горца в галерее, окружавшей внутренний дворик, она встала у него на пути, уперла руки в бока. – Ты что, солдатик! – укоризненно промолвила она и покачала головой. – Разве с ребенком так можно – он же заикаться будет! В ответ Горец скривился. Буркнул недовольно: – Не твоя забота, старая! Я делаю что велено! – и, грубо оттолкнув Фулу, ускорил шаг. – Лоша-а-адка! – совсем жалобно взвыл Рруз. И тогда Фула совершила ошибку. – Сейчас-сейчас, маленький... – воскликнула она и метнулась обратно в комнату. Огорчение ребенка по-прежнему беспокоило ее гораздо больше, чем странное поведение солдата. Увы, вернуть лошадку Ррузу ей так и не удалось: той уже успел завладеть Вул. Ну не могла же Фула отобрать игрушку у одного ребенка ради того, чтобы успокоить другого! Некоторое время она растерянно стояла посреди комнаты, а затем поспешно подхватила валявшийся в углу тряпичный мячик. Конечно, любимую игрушку Рруза мячик заменить не мог – но что еще Фула могла предложить расстроенному ребенку? Разумеется, она потеряла время. И когда вновь очутилась в галерее, ни Горца, ни Рруза там уже не было. И вот тогда наконец Фула всполошилась не на шутку. И неожиданно грубое обращение Горца с Ррузом, и его ни с чем несообразное желание привести маленького мальчика к меркаве, и, наконец, его внезапное исчезновение вместе с ребенком – всё это не просто выглядело подозрительно, но наводило на самые черные мысли. Раздумывать Фула не стала. Так и не выпустив мячика из руки, она немедленно бросилась за солдатом в погоню. Путь к молельне был ей привычен: сначала галерея, потом лестница вниз, потом подземный ход... Где-то на середине пути Фулу стали одолевать сомнения. А что, если Горец понес Рруза вовсе не к меркаве, что, если он вообще не член их общины, а просто самозванец? Да мало ли зачем солдат мог похитить ребенка и мало ли куда с ним направился! И все-таки она не остановилась, а продолжила путь – спотыкаясь на бегу и отчаянно ругая себя за непростительную доверчивость. Выбора у нее все равно не было. Если Горец действительно направился в молельню, еще была надежда его нагнать. А если он солгал – то за пределами дома Фула его все равно бы уже не отыскала. Оставалось одно: спешить к меркаве, уповая на милость Всемилостивейшего и его четырех могучих помощников. Фула и спешила. И к двери в конце потайного тоннеля подбежала, не чуя под собой ног. Тотчас же, едва переведя дыхание, она привычно осенила себе лицо знаком Небесной Колесницы. Прошептала твердо выученные слова охранной молитвы – той, с которой полагалось обращаться прямо ко Всемилостивейшему, минуя Четверых, в минуту страшной опасности, когда нет уже надежды ни на собственные силы, ни на помощь ближнего: – Спаси и помилуй, о Милосерднейший и Всемогущий, смиренную рабу твою Евфимию, защити ее от злого человека! Да будет на то воля твоя. Аминь! И тут же спохватилась. Ох, не о том она просила сейчас Господа! Не сама Евфимия нуждалась в этот миг в защите и спасении, а украденный солдатом ребенок! – Спаси и помилуй, о Милосерднейший и Всемогущий, смиренного раба твоего Винаруза... – торопливо зашептала она, исправляя оплошность, – и вдруг запнулась. Рруз ведь был крещен по христианскому обряду – не так, как учила Последняя Пророчица. И распространялась ли на него милость Господняя – поди пойми! Застигнутая этой неожиданной мыслью, Фула настолько растерялась, что даже не услышала звука приближавшихся к ней шагов. И опомнилась, лишь когда у нее за спиной раздался удивленный голос Исула: – Евфимия? Что ты тут делаешь? О, как же обрадовалась Фула этой встрече! Исул – вот кто мог помочь ей спасти несчастного ребенка! – Почтенный господин! – громко воскликнула она, обернувшись. – Только на тебя и уповаю! Исул озадаченно посмотрел на нее, а затем вздохнул и чуть заметно поморщился. Однако заговорил он привычным ласковым голосом: – Что у тебя случилось, любезная Евфимия? Насторожившаяся было Фула облегченно перевела дух. – Господин... – выдохнула она. – Беда у нас: солдат Винаруза украл!.. И она устремила на Исула исполненный надежды взгляд – а мысленно принялась подбирать нужные слова, чтобы рассказать о случившемся во всех подробностях, ничего не упустив. Конечно, Фула была уверена, что праведник не останется равнодушен к ее словам, что он тоже встревожится – а потом, конечно же, придумает какой-нибудь спасительный выход. Увы, надежда ее не оправдалась. Исул и в самом деле терпеливо и внимательно выслушал ее, но остался на удивление спокоен. Чуть нахмурившись, он медленно обвел Фулу взглядом с ног до головы, а затем торжественно произнес: – Я это знаю, любезная Евфимия. Но что тут поделаешь: такова воля Четверых! И Исул печально развел руками. – Но господин... – жалобно начала было Фула. Но так и не договорила. Исул вперил в нее взгляд, недовольно поджал губы. Произнес сурово: – Разве ты забыла, Евфимия, слова того, кто идет справа впереди? Помнишь, что сказал он гордецу, осмелившемуся спорить со Всемилостивейшим? «Не подобает истинно верующему иметь мнение иное, нежели у того, кто сотворил этот мир по своей воле и своему замыслу!» «Идущим справа впереди» адепты Четверых именовали Уриила – ангела-вершителя человеческих судеб, время от времени передававшего Последней Пророчице волю Господнюю. Не соглашаться с его словами было все равно что перечить самому Всемилостивейшему – а потому считалось одним из самых тяжких грехов. Сообразив это, Фула тотчас же пришла в ужас. Охнув, она торопливо изобразила Знак Колесницы, склонилась в низком, почти до земли, покаянном поклоне. «Прости меня, о Всемилостивейший, что я отвратилась от тебя, что нарушила завет, заключённый с тобой...» – сами собой зашептали ее губы слова покаянной молитвы. – Вот! – удовлетворенно произнес Исул. – Так-то лучше! Будь смиренна – и... Договорить он не успел – оборвал фразу на полуслове. Потому что из-за массивной, окованной железом двери внезапно раздался громкий, отчаянный детский крик: – Имми!.. Имми-и-и!.. И тут в душе Фулы что-то перевернулось. Господь, Колесница, Четверо – все они пребывали высоко на небе, да еще и над полуденными землями, за Великой пустыней. Отсюда их и видно-то не было – и еще неизвестно, ведали ли они вообще, что́ творится в далекой от них Мавретании. А маленький, беззащитный Рруз находился совсем рядом, за дверью, и отчаянно звал на помощь! Фула выпрямилась. Молча шагнула к двери. И, рывком распахнув ее настежь, ворвалась внутрь молельни. – Ты куда? А ну стой! – запоздало крикнул Исул ей вслед.* * *
О, сколько раз бывала старая Фула в этом тесном, лишенном окон помещении, некогда устроенном Исулом глубоко под землей, вдали от любопытных глаз! И не просто бывала, но и не покладая рук трудилась во имя Всемилостивейшего и Четверых. Протирание пола в молельне, очистка светильников от нагара, избавление священных реликвий от невесть откуда берущейся в подземном, надежно спрятанном от сквозняков помещении красноватой глиняной пыли – всё это было ее ежедневным служением. До Малой Меркавы, правда, она никогда не дотрагивалась: касаться ее были вправе лишь посвященные Всемилостивейшему праведники, такие как Исул. Впрочем, Фуле было довольно и того, что она каждый день имела возможность созерцать ее серебрёные, испещренные прихотливыми завитками колёса, окружающие ее бронзовые изваяния Четверых и – самое главное – отлитую из чистого золота фигуру Всемилостивейшего, горделиво стоящую в изукрашенном драгоценными каменьями серебристом коробе колесницы, с рукой, приподнятой в благословляющем жесте, с ласковой и мудрой улыбкой на устах. Но сейчас, ворвавшись в молельню, Фула совсем не ощутила привычного благоговения перед святыней. Тревожная, пугающая мысль всецело овладела ею, звучала в ее голове, повторялась на разные лады. Где Рруз? Что с ним? Почему он кричал – и почему так внезапно замолчал? Первым делом она быстро обвела глазами помещение. Ни у самой меркавы, ни на лежащем в положенных трех шагах от нее молитвенном ковре никого не увидела. Зато в дальнем углу молельни, возле столика, где лежали священные свитки, обнаружила коленопреклоненную фигуру в темном одеянии. И, не задумываясь, двинулась к ней. Сделать Фула успела лишь один шаг. Что-то хрустнуло под ногой, и она невольно замерла. В тот же миг фигура в темном стремительно распрямилась и тотчас же обернулась, явив на свет загорелое бритое лицо. А еще через мгновение Фула изумленно ахнула. Перед ней стоял Горец! Самый настоящий Горец – но одетый не в привычную солдатскую тунику, а в роскошную, расшитую золотом и серебром священническую мантию. Самозванец? Или и в самом деле не только солдат, но и тайный служитель Четверых? – Ты?.. – растерянно вымолвила Фула и невольно отступила к выходу. Горец, похоже, удивился не меньше ее. – Э-э-э... – произнес он. – Это ты, старая Фула? Нельзя тебе здесь быть – убирайся живо! Неожиданно Фула увидела на груди Горца круг с двумя завитками – вроде бы привычный знак Небесного Колеса, однако необычно большой – вдвое больше, чем полагалось священнику, – и не бронзовый, а серебряный. – Что уставилась? – криво ухмыльнулся Горец. – Никогда посланников Пророчицы не видела? Ну вот, полюбуйся! – Где ребенок? – опомнившись, выкрикнула Фула. Горец поморщился. Затем недовольно буркнул: – Где надо. Тебе-то что, старая? Ох, не стоило ему сейчас вот так разговаривать с и без того взбудораженной, не помнящей себя старой гречанкой! На миг Фула замерла. Кровь отхлынула от ее лица. А еще через мгновение она подлетела к Горцу. Одной рукой вцепилась ему в подбородок, другой рванула рукав мантии. – Где Рруз! Говори, живо! Горец отпрянул, резко мотнул головой. С грохотом опрокинулся столик, свитки раскатились по полу. От неожиданности Фула разжала пальцы, выпустив и рукав солдата, и его подбородок. Грязно выругавшись, Горец скрючился и схватился за лицо. Внезапно между его пальцев потекла кровь. Крупные вишнево-красные капли падали и на пол, и на разбросанные свитки, расползались по серому камню и желтому пергаменту зловещими темными пятнами. – Какого дьявола ты сюда приперлась, старая дура? – прохрипел Горец. И тут Фула едва не задохнулась от охватившего ее гнева. Мало того, что Горец украл и невесть куда спрятал ребенка Моники, мало того, что он сначала позвал Фулу за собой, а потом погнал ее прочь, словно забредшую в молельню собаку, – он еще и помянул князя тьмы в доме Всемилостивейшего! – Ах ты богохульник! – срывающимся голосом выкрикнула она, едва переведя дыхание. – Еще и рясу напялил! Горец издал тихое рычание. Просипел сдавленно: – Старая мразь!.. – и, медленно распрямившись, отвел руку от лица. С ужасом Фула заметила блестящую багровую полосу, косо пересекавшую его подбородок. Невольно она вскинула руку, поднесла к глазам – и увидела на своих пальцах кровавые пятна. – Фула! – вдруг раздался откуда-то из-за меркавы жалобный детский голосок. – Фу-у-ула! Тут уж Фуле сделалось и не до разодранного подбородка Горца, и не до крови на своей руке. Не помня себя, она бросилась на зов несчастного ребенка – мимо меркавы, мимо державшегося за колесо бронзового Кохабиила, прямо по молитвенному ковру. На бегу Фула зацепила крыло Кохабиила рукавом сто́лы и непроизвольно изо всех сил дернула плечом. Затрещала ткань, колесница дрогнула, венчавшая ее статуя Всемилостивейшего угрожающе покачнулась. Охнув, Фула замерла, затем торопливо осенила лицо знаком Колеса. Забормотала вполголоса: – Помилуй меня, о Всемилостивейший... Однако договорить молитву она не успела. – Фу-у-ла! – перебив ее, громко, отчаянно закричал Рруз. Не задумываясь, Фула снова рванулась вперед. Вновь затрещала прочная льняная ткань, вновь качнулась статуя Всемилостивейшего – и на сей раз уже не устояла. Перевалившись через борт колесницы, она с грохотом рухнула на каменный пол и развалилась на части, обнажив вовсе не золотое, а деревянное, да еще и источенное термитами нутро. Как завороженная смотрела Фула на разбросанные по полу обломки, не в силах шевельнуться. Произошедшее казалось ей чем-то невероятным и чудовищным, словно поддельным оказалось не изваяние, а само божество. – Фу-у-ла!!! Опомнившись, Фула с усилием оторвала взгляд от извилистой трещины, пересекавшей лоб поверженной статуи. – Сейчас-сейчас, маленький!.. Со второй попытки ей удалось отцепиться от злополучного крыла. С досадой осмотрев большую дыру в рукаве, Фула невольно бросила взгляд на лицо коварного Кохабиила. В неверном свете тусклых масляных ламп казалось, что на тонких губах бронзового ангела змеится насмешливая ухмылка. – Ах ты ж окаянный... – пробормотала Фула безотчетно и погрозила ангелу кулаком.* * *
Рруза Фула обнаружила лежащим на медной решетке жертвенника – связанным, но живым и вроде бы невредимым. Первым же делом она подхватила перепуганного ребенка на руки. Тот сразу же успокоился, доверчиво прильнул к ее плечу. И тогда Фула решительно направилась к выходу. Здесь, в оскверненном, полном обмана и жестокости храме, ей делать было нечего! Горца она миновала на удивление легко. Тот ползал по полу, собирая осколки разбитой статуи, и, похоже, не замечал ничего вокруг. Однако у двери Фула встретилась с Исулом. Тот стоял с растерянным, ошеломленным видом, вперив неподвижный взгляд в разоренную меркаву. – Вот, господин, – проговорила Фула, показав глазами на Горца. – Он хотел убить невинное дитя. Исул вздрогнул, взгляд его сделался осмысленным. А еще через мгновение брови его грозно сдвинулись. – Остановись, Евфимия, – произнес он сурово. – И прикуси свой змеиный язык! Тебе ли перечить воле Господней? Вероятно, при других обстоятельствах повелительный тон Исула смог бы Фулу осадить. Но не теперь. Пережитое слишком сильно отпечаталось в памяти старой гречанки, и трудно сказать, что подействовало на нее сильнее – угроза ужасной смерти, нависшая над Ррузом, или статуя, развалившаяся на куски, словно трухлявое бревно. – А это что, Господня воля? – гневно воскликнула Фула в ответ. – Разве Всемилостивейшему нужна такая жертва? Разве он подобен хищному зверю, пожирающему младенцев? Исул смешался. Проговорил неуверенно: – Не богохульствуй, Евфимия. Ты сама не ведаешь, что несешь... – Не нужна ему такая жертва! – решительно продолжила Фула. – Ты ведь сам почитаешь Спасителя, великим пророком его зовешь. А он уже принес жертву за нас за всех – когда дал распять себя на кресте! Исул нахмурился, предостерегающе вскинул руку. – Не неси чушь, Фула! Ты повторяешь сейчас христианские заблуждения. На самом деле... Он не договорил. Фула решительно его перебила. – Пусть так! Христианские так христианские! Да только истинна ли вообще твоя вера, если в храме, в котором ты служишь, статую Господнюю пожирают черви?! На миг лицо Исула побелело, затем сделалось густо-багровым, словно хиосское вино. – Да как у тебя язык поворачивается... Дослушивать его Фула не стала. Вместо этого приказала, словно нерадивому слуге: – Отойди в сторону. Как ни странно, Исул послушался: видимо, он был сейчас очень растерян. А Фула крепко-накрепко прижала к себе ребенка и быстрыми шагами вышла из молельни.* * *
Фула уже давно закончила рассказ, а Моника всё никак не могла прийти в себя. Ужас и недоумение мешались у нее в голове, и даже возвращение потерянного сына не могло избавить ее от мучительных мыслей. События, произошедшие в молельне, казались Монике столь же чудовищными, сколь и загадочными. Вопросы один за другим рождались у нее в голове – и всякий раз оставались без ответа. Конечно, самый пугающий из них был о недавних намерениях Монтиколы. Неужели он и в самом деле собирался принести ее сына в жертву богу «колёсников»? Верить в это не хотелось. К тому же Исул когда-то уверял Монику, что последователи Пророчицы никогда не приносят своему богу человеческих жертв. Да и сама Моника, пожалуй, ни разу не слышала ни о чем подобном. Правда, раз в год в Исуловой общине закалывали ягненка для праздничной трапезы в память об Авраамовом жертвоприношении – но ведь ягненок – это одно, а человеческое дитя – совсем другое! Однако никакого другого объяснения не находилось. Не замышляй Монтикола жертвоприношения – разве стал бы он связывать Рруза, да еще и класть на жертвенник? Или он и в самом деле самозванец, ничего не смыслящий в обрядах Церкви Четверых? Но тогда почему Исул не пытался его остановить? Одно только и утешало Монику: что ее Рруз, по счастью, так и не понял, что побывал на волосок от смерти. По крайней мере, успокоился он очень быстро – сразу, как увидел мать и брата. И, похоже, вообще воспринимал случившееся просто как неприятную игру, в которую его насильно заставили играть взрослые. Ну а объяснять, что происходило в молельне на самом деле, Моника ему, конечно же, не стала. Сама же Моника сейчас пребывала в растерянности. Отчетливо она понимала лишь одно: обратной дороги – в портовый квартал, в Исулов дом, за стойку «Щедрой нереиды» – для нее не было. И не только для нее самой, но и для ее сыновей, и даже для Фулы. Только вот куда было теперь подаваться молодой вдове с двумя детьми и одинокой старой женщине? Просить помощи у братьев Моника не могла: своего дома не было ни у Сунни, жившего, как простой солдат, в казарменном помещении Булгарской башни, ни у Чипсы, коротавшего ночи в комнатушке при таможенном складе. Невольно мысли ее раз за разом возвращались к Эвину. Увы, тот не только не мог ничем ей помочь, но и сам нуждался в помощи. К тому же в Ликсусе у Эвина не было ни дома, ни службы, ни родни, ни старых друзей, на поддержку которых он мог бы рассчитывать. Потому-то Моника и молчала. Видела, что Эвин всё время порывается ей помочь, боролась с соблазном поделиться с ним невеселыми думами, но взваливать на его плечи еще и свои проблемы не смела. И мысленно благодарила Фулу за то, что та рассказала ей о злоключениях Рруза по-ливийски, а не по-гречески. В том, что Эвин знал греческий язык, Моника не сомневалась: моряку в средиземноморских портах без него было не обойтись. А вот маврусийским говором, плохо понятным даже для соседей-гетулов, житель далекой Британии наверняка не владел – а значит, едва ли узнал о недавних событиях в молельне. И это было, конечно же, хорошо – по крайней мере, Моника убеждала себя именно в этом. Вот только почему она при этом сама себе не верила? Впрочем, мучилась она этими терзаниями не так уж и долго. Когда невыспавшиеся и голодные мальчишки окончательно устали и раскапризничались, ей сразу сделалось и не до Эвина, и не до Фулы, и даже не до Исула с Монтиколой. Переполненный впечатлениями Рруз не только не успокаивался сам, но и заразил свои возбуждением брата. Дети с громким топотом носились по крохотному помещению, шумели, ссорились – и всё это происходило не где-нибудь, а в часовне Фелицитаты и Перпетуи, прямо под ликами Христа и святых! Разумеется, Моника пыталась угомонить сыновей, но без особого успеха: кричать на них в часовне она не решалась, а увещевания не помогали. А Фула, прежде приходившая в таких случаях ей на помощь, сейчас угрюмо сидела в углу с потухшим взором и, казалось, не замечала ничего вокруг. Конечно, происходившее никуда не годилось. Но никакого разумного выхода в голову Монике не приходило. О том, чтобы покинуть часовню, она не могла и помыслить. Здесь, в Господнем доме, Моника ощущала себя под небесной защитой. А окрестности Ликсуса в ночное время кишели самыми разными хищниками, и четвероногими, и двуногими, – кому было об этом знать лучше, чем трактирщице, всегда бывшей в курсе последних городских новостей! Вот и оставалось ей только ждать, пока усталость возьмет свое и мальчишки успокоятся сами. Она и ждала – уже бог весть сколько времени. – Эра Моника... – вдруг прорвался сквозь детский гомон в ее сознание негромкий голос Эвина. Ведь вроде Моника уже все для себя решила: у Эвина и без нее проблем по горло. А как тот заговорил с ней – сразу встрепенулась. – Да, эрэ Эвин, – поспешно откликнулась она, чувствуя, как ее щеки начинают пылать. – Светать скоро будет, – задумчиво промолвил Эвин. – Надо думать, куда нам подаваться утром. «“Нам”, – невольно отметила для себя Моника, и сердце в ее груди вдруг гулко и часто забилось. – Он сказал “нам”!» Но вслух она сказала совсем другое: – Тебе лучше всего попытать счастья на купеческом судне. Сегодня вечером в Исулову попину заходил сицилиец Афанасий, капитан «Гермеса». Вроде бы он искал себе нового помощника – правда, хотел, чтобы это был грек. Но вдруг... Неожиданно Моника запнулась. Очень уж странно посмотрел на нее Эвин. В его стальных, холодных глазах сейчас отчетливо читались жалость и досада. – А ты как будешь без защиты? А они? – Эвин кивнул в сторону детей. – Да и эта... старуха тоже. Боюсь, «колёсники» от вас так просто не отстанут. Первом порывом Моники было сказать Эвину что-нибудь успокаивающее – например, напомнить о своих братьях, которые, конечно же, не бросят ее в беде, или о единоверцах, членах общины отца Доната, всегда помогающих друг другу. Но ничего подобного она не сказала. Попросту не смогла: рот у нее пересох, а язык словно прилип к нёбу. – Ну вот, – внимательно посмотрев на нее, произнес Эвин. – Значит, завтра обдумаем всё вместе. Утро вечера мудренее.
