Большое путешествие Этайн. Часть 2. Знак Колеса

      – Хорошо, что послали помощников в сарай, – задумчиво произнесла Танька. – Хотя бы девочек обустроят.       Олаф согласно кивнул. А потом посмотрел на нее и удивленно приподнял брови.       – Ты что такая кислая?       – Знаешь... – Танька тихо вздохнула. – По-моему, мы уже и надеяться перестали, что о нас узна́ют в Карфагене.       – Почему? – пожал плечами Олаф. – Я вот не просто надеюсь, а уверен. Послание отправлено, теперь бежит по цепочке. А скорее всего, уже и до столичной башни дошло.       – Да, – хмуро кивнула Танька. – Ты прав, конечно. Это я паникую. А ведь понимаю даже, что никто не станет будить ради нас базилевса. Ночь же. Наверное, кромешная.       Олаф хмыкнул, ненадолго задумался.       – Нет, в общем-то видно неплохо, – сказал он наконец. – Звезды яркие, южные.       А потом вдруг продолжил:       – Могут, кстати, и разбудить.       – Из-за меня? – Танька вдруг смутилась, опустила глаза.       – Ага, – улыбнувшись, кивнул Олаф. – И в этом, поверь, нет ничего плохого. Польза-то выйдет для всех.       Сейчас они снова были вдвоем. Иосиф, уверившись в полном усмирении Куриана, решился наконец добыть своим гостям еды и питья и убежал вниз. Отговаривать его Танька не стала: пусть отвлечется от недавних огорчений! К тому же от перекуса, даже самого немудреного, она бы и в самом деле не отказалась. Сколько уже времени у нее не было во рту даже маковой росинки!       Вообще-то положение, в котором оказалась Танька, было и в самом деле невеселым. Съестные припасы, которыми снабдили студентов сэр Гарван и Коллен-маленький, закончились в то же утро. А среди местной растительности даже Олаф, знающий чуть ли не все деревья и травы на свете, не смог найти ничего съедобного – разве что горчайшие сырые маслины.       Может, конечно, в сарае какую-нибудь снедь в конце концов и раздобыли. Вот только Танька об этом уже не узнала: она-то, на свою беду, отправилась в город. Что там с ней только не приключалось! То она охотилась за загадочным многоногим существом, то оказывалась в темнице, то знакомилась с интереснейшими людьми и вела с ними долгие и увлекательные разговоры. Но вот не накормили ее нигде – даже в таверне. Между тем Таньке не то что голодать – даже поститься было нельзя больше нескольких дней. И в том, что это вовсе не излишняя предосторожность, она имела несчастье убедиться еще в своем первом путешествии.       Так что о том, чем должны были бы обернуться для нее несколько суток без еды, Танька старалась не думать. Да, на сей раз она взяла с собой в дорогу порошок из черных лисичек – снадобье, чуть ли не накануне ее отъезда придуманное одним из учеников мэтрессы Брианы и вроде бы способное восполнить нехватку злополучного витамина. Вот только знать бы еще, как подействует этот порошок на привередливый сидовский организм!       Правда, пах грибной порошок в любом случае вкусно – осенним лесом. Мхом, травой, прелыми дубовыми листьями и еще чем-то совсем особенным. Запах – уже не порошка, а настоящих, живых грибов – внезапно всплыл в памяти у Таньки как наяву, защекотал ее ноздри. А вместе с воспоминанием об этом запахе одна за другой перед ее глазами стали рисоваться картины родных краев: обтянутые изумрудным войлоком травы́ пологие холмы, темно-зеленые облака дубовых рощ, круглые белые домики под рыжими соломенными крышами... «И месяца не прошло – а уже по дому скучаю! – мысленно вздохнула Танька. – А ведь путешествие мое еще только начинается. Ни слона живого еще не видела, ни зебры, ни жирафа!»       – Светает уже, – оборвав ее размышления, объявил Олаф. – Заметила?       Танька покачала головой. Затем, чуть подумав, она поднялась со скамейки и подошла к ограде. Сразу же увидела широкую, тянувшуюся до самого горизонта полосу моря. Чуть подернутая рябью вода отражала серебро неба и бесчисленные огоньки звезд.       Обернувшись, Танька устремила взгляд на подсвеченные звездами силуэты далеких гор, на белые пятнышки снега, разбросанные по их вершинам. И в конце концов отсыкала только-только показавшийся над ними краешек оранжево-красного солнечного диска – еще совсем не жгучего, совсем не страшного.       И тогда Танька повернулась к Олафу. Кивнула ему, улыбнувшись:       – Теперь заметила.       – Ну вот. – Олаф тоже улыбнулся. – Уж теперь-то базилевс скоро проснется! Так что жди ответа!       Кивнув ему в ответ, Танька вплотную подошла к балюстраде, облокотилась на нее. Безотчетно отыскала глазами далекий силуэт башни Оппидума – темный, неподвижный, словно мертвый. Затем, обернувшись, еще раз обвела взглядом площадку. И задумчиво произнесла:       – Странно, что здесь нет солдата.       Олаф непонимающе уставился на нее. Переспросил удивленно:       – Какого еще солдата?       – Ну... – принялась объяснять Танька. – Наблюдателя какого-нибудь. Я думала, тут всё время должен сидеть специальный человек – чтобы следить за соседней башней...       – Подожди-ка, – недоуменно откликнулся Олаф. – А Иосиф в таком случае на что?       – Нет, что ты! – Танька решительно покачала головой. – Мэтр Иосиф – он же инженер! Он за исправностью зеркал следит, а самой перепиской не занимается. Ему ведь даже шифра знать не полагалось!       Олаф растерянно посмотрел на нее, затем пожал плечами.       – Хм... А ведь ты, пожалуй, права. Действительно, странно. Неужели этот кентурион всё настолько здесь запустил?       И тут у Таньки оборвалось сердце. Сколько таких башен стоит на пути отсюда до Карфагена – шестьдесят восемь, что ли? И если хотя бы на одной из них творится такое же... Этак послание может и вовсе не дойти до получателя!       – Да нет, не должно быть... – неуверенно, словно успокаивая себя, пробормотал Олаф. – Помнится, Иосиф соседей хвалил...       «Наверное, о том же самом подумал», – догадалась Танька. Но уточнять не стала. Ей и без того было уже очень тревожно, и продолжать этот разговор не хотелось.       – Ладно, – уже громко произнес Олаф. – Можем поговорить потом с Иосифом.       Он немного помолчал, а потом хмуро посмотрел на Таньку и добавил:       – Если нам вообще надо во всё это вникать.       Танька тихо вздохнула. Похоже, неприятного разговора было все-таки не избежать.       – Боюсь, надо, – покачала головой она. – Чтобы понять, как поступить дальше. Знаешь, что мне больше всего не нравится в этой истории?       Олаф нахмурил брови, потом поморщился.       – Мне всё не нравится, – ответил он невесело. – Кроме здешних растений и вот этих двоих ребят – Иосифа и Уфрина. По-моему, если бы не они...       Тут Танька невольно дотронулась до опаленной пряди волос. Нет, к Иосифу она по-прежнему относилась замечательно. Но в его благоразумии с некоторых пор очень сильно сомневалась.       Олаф ее жест понял без слов.       – Ну да... – нехотя кивнул он в ответ. – Ну так кто не ошибается! Особенно когда...       Договорить он не успел. Танька вдруг насторожилась, затем махнула рукой.       – Обожди! Тс-с-с... Шаги внизу – слышишь? Кто-то к нам поднимается!       – Иосиф, наверное, – пожал плечами Олаф. – Может, и правда поесть принесет.       Танька покачала головой.       – Там не меньше трех человек.       На миг Олаф задумался. А затем широко улыбнулся.       – Слушай, Танни, а какая нам разница! Вроде у кентуриона к тебе вопросов больше нет – да и вообще... Думаю, это все-таки Иосиф – ну и с ним кто-нибудь еще.       Как обычно и бывало, Олаф оказался прав. Вскоре Танька узнала шаги Иосифа, а чуть погодя увидела и его самого. Вместе с ним из люка на площадку выбрались двое солдат – один с черным, как сажа, лицом, другой просто очень смуглый. Были это, однако, вовсе не Йоро с Уфрином. Оба солдата показались Таньке совершенно незнакомыми.       – Вот, – гордо объявил Иосиф, махнув рукой в сторону смуглого. – Это Ирнас, наш шифровальщик. А это, – он показал на чернокожего, – Айлан, оператор зеркал. Вот они теперь и будут ждать ответа. А мы можем идти вниз.       – Ирнас, Айлан... – безотчетно повторила Танька. Оба солдата тотчас же повернулись к ней. И, не сговариваясь, замерли с одинаково приоткрытыми ртами. Еще через мгновение чернокожий торопливо перекрестился и отвернулся.       Иосиф охнул, затем что-то быстро проговорил на местном гортанном наречии. А Танька испуганно вскинула руки и прижала ладонями к вискам злополучные уши. Воображение принялось рисовать ей картины одну другой ужаснее: то солдаты дружно падали перед ниц, то, перепрыгнув через балюстраду, сигали с башни, то хватались за невесть откуда взявшиеся у них мечи...       Однако обошлось. То ли солдаты видывали диковинки похлеще сидовских ушей, то ли Иосиф сумел найти нужные слова, но они тотчас же успокоились. Теперь в их глазах Танька видела лишь любопытство.       Между тем Иосиф поманил пальцем чернокожего.       – Всё ясно, Айлан?       – Ясно, доминэ, – кивнув, произнес чернокожий на удивительно чистой, плохо вязавшейся с его обликом латыни. – Исполню без промедления.       Деловито кивнув, Иосиф повернулся к Таньке.       – Идем, великолепная, – позвал он. – Я раздобыл тебе угощение.       – А Олафу? – невольно вырвалось у Таньки.       Иосиф охнул.       – И ему тоже, конечно... – торопливо проговорил он, и сквозь загорелую кожу его щек проступил легкий румянец.

* * *

      Обсерватории Иосифа Танька не узнала. Та теперь больше не походила ни на мастерскую, ни на научную лабораторию. Пол в ней был подметен и, похоже, недавно вымыт, стулья аккуратно расставлены вокруг стола, а оптические приборы переселились дальний угол комнаты. Сам же стол был завален фруктами – и не какими-нибудь сливами и яблоками, а местными, диковинными плодами, знакомыми Таньке больше по ботаническому практикуму, чем по обеденному столу. Конечно, на стол Хранительницы Британии южные фрукты попадали нередко – но разве могли плоды, пережившие долгое морское путешествие, тягаться со здешним великолепием оранжевых, подрумяненных щедрым солнцем абрикосов, иссиня-черного спелого инжира и каких-то совсем загадочных ягод, похожих на ежевичные, но пахнувших совсем иначе – вином и чуточку смородиной!       – Вот, – гордо улыбнулся Иосиф. – Не взыщите: нашлось только это.       Конечно, он явно поскромничал: по меркам Придайна, «только этим» можно было бы украсить праздничный пир даже у верховного короля! Вот только самого-то нужного для сиды на столе как раз и не имелось – ни кусочка мяса, ни маленькой рыбешки!       Выбора, впрочем, у Таньки не было. Пришлось налечь на фрукты – благо, те на вкус оказались ничуть не хуже, чем на вид. К тому же ягоды, похожие на ежевику, оказались очень сочными и неплохо утоляли жажду – и это тоже пришлось очень кстати. «Ничего, – пыталась она себя успокоить. – Наглотаюсь потом грибного порошка – и всё обойдется!»       А вот Олаф фрукты почему-то не ел – зато рассматривал их очень внимательно.       – А что ты не ешь, Олле? – не утерпев, поинтересовалась Танька. – Вкусно же!       – Интересный плод, – задумчиво откликнулся тот, вертя перед глазами необычно крупную и вытянутую «ежевичную ягоду». – Вернее, целое соплодие. И ведь это не ежевика и не малина – явно что-то другое. У нас на острове не растет ничего похожего. И не привозят к нам их тоже: видимо, слишком нежные, не довезти...       – Это таму́рт – улыбнувшись, пояснил Иосиф. – Это если по-деревенски, по-ливийски. А по-правильному – мо́рус. Неужели даже он у вас не растет?       – Никогда не видел, – признался Олаф. – Только слышал. Выходит, вот чьими листьями кормят шелковичных червей?       – Не совсем, – покачал головой Иосиф. – Для червей теперь особый сорт сажают – с желтыми ягодами. Вроде бы его привезли из тех же краев, что и самих червей, – впрочем, точно не скажу. А на обычном тамурте... Пытались им кормить этих червей поначалу – получалось плохо. Дохли черви почти все поголовно, а кто выживал – потом от них шелк совсем никудышный получался. Так что...       Внезапно Иосиф оборвал фразу и замолчал. Лицо его враз сделалось обеспокоенным, даже чуть испуганным.       – Ох, прости, великолепная... – смущенно пробормотал он. – Я не подумал, что тебе это может быть неприятно...       – Ну почему? – удивилась Танька. – Я же учусь на естественном факультете!       Иосиф облегченно вздохнул. Однако на щеках его так и остался гореть странный румянец.       – Послушай, Иосиф... А откуда ты так много знаешь о шелковичных червях? – неожиданно спросил Олаф.       – А как же! – удивленно откликнулся тот. – Я же оптик, как же мне без шелка?.. То есть для этих зеркал, – он показал пальцем вверх, – он, конечно, не нужен, но... – Тут щеки Иосифа и вовсе запылали. – В общем, в точных астрономических наблюдениях без него просто не обойтись.       – Сетка? – понимающе кивнул Олаф.       – Угу. – Иосиф вдруг широко улыбнулся. – И еще перекрестье – чтобы наводить телескоп на нужную звезду...       Неожиданно он замолчал, затем заговорщически подмигнул. И наконец продолжил со смущенной улыбкой:       – Вы только Куриану не проговоритесь – а то мне мало не покажется. Я же этот шелк через нашего квестора добывал – вроде как для гелиографа.       – Не проговоримся, – немедленно пообещал Олаф. Танька неуверенно кивнула, но промолчала.       Проговариваться она, конечно, тоже не собиралась. Просто ситуация, когда научными исследованиями приходилось бы заниматься втайне от начальства, была для нее очень уж непривычной. Конечно, Танька понимала, что гелиографическая башня – не университетская лаборатория, что она предназначена для связи, а не для исследований. И все-таки ей казалось, что отношение к науке и ученым всегда должно быть особым.       «Знания – это самоценно, – как-то раз сказала ей тетя Бриана. – Неверно требовать, чтобы они сразу же принесли какую-нибудь пользу. Мы сейчас можем даже не догадываться, для чего пригодятся наши открытия, но наши потомки непременно найдут им применение». Танька эту мысль запомнила крепко-накрепко.       Впрочем, разделяли эту точку зрения не все. Даже мама – и та согласилась с ней не до конца. «Времена бывают разные, – неожиданно жестко ответила она, когда Танька с восторгом повторила слова тети Брианы. – Случается, что все силы надо бросить на решение неотложной задачи. Иначе никакие знания потом уже не понадобятся».       Спорить с мамой Танька тогда не посмела. Ну что она могла возразить Хранительнице Британии, сумевшей отстоять право на существование небольшого, в сущности, союза королевств в противостоянии то с Уэссексом, то с Нортумбрией, то с могучим Восточным Римом? Да и в конце концов, кто, как не мама, основала в Кер-Сиди Университет, собрав в нем величайшие умы со всего света!       Однако в глубине души Танька соглашалась скорее с тетей Брианой. Потому что гораздо лучше знала университетскую жизнь изнутри – несмотря на то, что была всего лишь студенткой. Может быть, даже именно благодаря этому. Папа вот со своих деканских высот тоже многого не замечал. Например, того, что новые, молодые мэтры уже не пытались глубоко разбираться сразу и в животных, и в растениях, и в человеческих болезнях. Не потому, что не хотели, – просто не могли: слишком много успело накопиться новых знаний со времен основания Университета. И уж тем более мало кому теперь удавалось совмещать научные исследования с врачеванием людей или с созданием новых сортов овощей.       Зато и успевали эти новые ученые невероятно много. На последнем курсе Танька, хоть и писала дипломную работу не у тети Брианы, а у мэтра Рори Мак-Артура, то и дело допоздна задерживалась у нее в лаборатории. И там, за вечерними посиделками, тетя Бриана часто рассказывала и ей, и другим студентам о недавних открытиях, сделанных ее учениками, каждый раз всё новых и новых. Случалось, эти открытия прямо-таки переворачивали представления о мире живой природы, утвержденные еще великими Аристотелем, Теофрастом и Плинием. А тетя Бриана, рассказывая о достижениях своих учеников, в большинстве своем совсем молодых, иногда лишь немногим старше самой Таньки, даже не пыталась скрыть доброй зависти к ним – и заражала своим энтузиазмом юных собеседников.       Но вот о чем Танька никогда не слышала ни от тети Брианы, ни от кого-либо еще – так это о самодеятельных ученых, которые ставили бы опыты не в университетских лабораториях, а в крошечных комнатушках и вели бы наблюдения с помощью самодельных приборов, построенных из того, что оказалось под рукой. А тут, в маленьком портовом Ликсусе, насквозь пропахшем рыбой и зреющим гарумом, – не в столице, не в большом городе! – таких нашлось сразу двое. И не просто нашлось: даже Таньке, очень далекой от астрономии, после первого же разговора о звездах и кометах стало понятно, как много сумели сделать эти два юноши-инженера для разгадки самых сокровенных тайн мироздания. А ведь, насколько она могла судить, ни Иосиф, ни Уфрин ни разу не бывали ни в Университете Кер-Сиди, ни в Республике Глентуи, ни вообще на Придайне!       И вот сейчас Танька сидела за столом в трех шагах от одного из этих гениальных самоучек – взволнованного, раскрасневшегося и оттого невероятно милого – и изо всех сил старалась вникнуть по-настоящему в его воодушевленный рассказ. Увы, получалось это неважно: речь Иосифа была полна загадочных словечек, знакомых, должно быть, одним лишь инженерам. Эх, если бы сейчас на месте Таньки была ее мама, действительно разбиравшаяся в машинах и их создании! А самой ей оставалось лишь время от времени глубокомысленно кивать – и безотчетно жевать тем временем морус-шелковицу, поглощая одну приторно-сладкую, с едва заметной кислинкой, ягоду за другой. Но, вынужденно пропуская очень многое в пространных объяснениях Иосифа, Танька не могла не замечать самого важного и, как ей казалось, самого восхитительного – его огромной увлеченности любимым делом. И конечно, теперь она уже не вспоминала ни о его конфузе с демонстрацией осветительной смеси, ни о собственных опаленных волосах.       – Ну вот, – бурно жестикулируя, рассказывал между тем Иосиф. – Оказалось – кто бы мог подумать! – что золотые нити нам тоже не подходили. И тогда...       – А почему не подходили? – вдруг подал голос Олаф. – Они же, по-моему, бывают совсем тонкими. Слишком дорого?       – Нет, что ты! – воскликнул Иосиф, яростно мотнув головой. – Совсем не дорого! Там же золота требовалось всего-то ничего – крупинка с просяное зерно. Я больше скажу! Думаешь, Йосеф бен Шауль, который этими самыми руками... – тут он развернул к Олафу свои небольшие, по-девичьи изящные ладони, – отшлифовал с полтысячи линз и ни одной из них не запорол, – так вот, неужели он не справится с таким пустяком, как вытянуть пару нитей нужной толщины?!       – Нет, что ты... – неуверенно пробормотал Олаф. – Я вовсе ничего такого не думал...       – Вот именно! Вытянул я их, вытянул... – довольно ухмыльнулся Иосиф. И тут же вздохнул, картинно разведя руками. – Ну а толку-то?!       – А что же с ними оказалось не так? – неожиданно для себя вмешалась Танька – и вдруг почувствовала, как щеки у нее вспыхнули. «Только бы он этого не заметил!» – мелькнула в ее голове испуганная мысль.       Иосиф тут же повернулся к ней, натужно улыбнулся.       – Да просто всё, великолепная, – пробормотал он, почему-то пряча глаза. – Ну, золото – оно же блестящее... Вот и сетка получилась такая же. Неудобная, в общем: наблюдать мешала...       – И тогда ты придумал взять вместо золота шелк? – решилась Танька.       – Не я. – Смущенно улыбнувшись, Иосиф покачал головой. – Уфрин. Это он догадался.       – Здорово он придумал, – кивнул Олаф. – У нас такое в микроскопах используют. Нам ведь сетки тоже нужны – чтобы зарисовывать объекты по квадратикам.       – Только с шелком у нас тоже не сразу получилось, – продолжил Иосиф. – Червей шелковичных тогда к нам еще не завезли, а ткани, конечно, были – привозные, дорогущие. Ну мы и давай их раздирать, а потом еще и нити расплетать... Ну и поначалу ерунда выходила: они же перекрученные все...       – А обычную паутину не пробовали? – неожиданно спросил Олаф.       – Да ну ее! – поморщившись, махнул рукой Иосиф. – Пробовали, конечно. Даже сделали одну сетку. Но как же мы с ней намучились! У пауков же нити разные бывают – и поди сыщи среди них правильную! Иной раз посмотришь на такую под увеличением – а она вся капельками какой-то липкой дряни покрыта. Ну и куда такое добро годится? Только мух ловить, а не звезды с планетами! Или попадется нить вроде бы без капелек – но зато толстенная, как канат. Тоже, понятно, нам не подходит.       – Может быть, стоило посмотреть разные виды пауков? – осторожно заметила Танька. – У них ведь сети тоже разные.       Иосиф на миг вскинул на нее глаза – и тут же, зардевшись, устремил взгляд в столешницу.       – Может быть, – пробормотал он. – Да только... Вот подошла бы нам сеть бу сиа – то-то мы бы обрадовались!       – Бу сиа – это какой-то ядовитый паук? – снова вмешался Олаф.       – Угу. – Иосиф мрачно кивнул. – Черная дрянь. Ее у нас все боятся. В этом году их, кстати, полным-полно.       И тут Танька не на шутку встревожилась.       О том, что пауки убивают добычу ядом, она, конечно, хорошо знала – сама не раз видела, как маленький цветочный паучок легко справлялся с большой и сильной пчелой. О том, что крупный паук может больно укусить человека, знала тоже – по счастью, лишь с чужих слов. А вот о том, что этот укус может быть по-настоящему опасен, слышала только из университетских лекций. И при этом мэтр Финн Мак-Килху, читавший «двоечке» эти лекции, сам с такими пауками дела никогда не имел, а лишь пересказывал то, что давным-давно написали о них ученые греки и римляне – Филумен, Элий Промот и всё тот же Плиний. И хотя студентов вроде бы тщательно подготовили к африканскому путешествию и много рассказали им о змеях, и о скорпионах, и о ядовитых пауках, до сих пор все эти существа казались Таньке далекими и редкими, а потому нестрашными. И вдруг выяснилось, что некоторые из них вовсе не редки и обитают совсем рядом!       – Дня три назад ходил я в город, – продолжил между тем Иосиф. – Завернул в овраг по дороге – а там под каждым кустиком полыни словно по черной маслине. Я оттуда так и выскочил!       Сказав это, он украдкой бросил быстрый взгляд на Таньку и робко улыбнулся.       Взгляд этот Танька почему-то заметила. Улыбку – тем более. Но ничего забавного в словах Иосифа не нашла. Перед глазами у нее как наяву встала Серен – румяная, с растрепанными волосами, с трогательными ямочками на щеках, безмятежно улыбающаяся. А по ладони у Серен неторопливо полз толстый бу сиа, похожий на спелую маслину.       – Послушай... любезный Иосиф, – запнувшись, осторожно начала она. – А в постройках они тоже могут жить? Скажем, в сараях?       – Тоже могут, – кивнул Иосиф. И вдруг нахмурился. Проговорил неуверенно: – Да ну, вряд ли...       А еще через мгновение встрепенулся Олаф.       – Так, обожди-ка... Это тот самый паук, который может укусом убить коня?       – Коня? – Иосиф на миг задумался. – Не знаю. Но верблюда убивает точно.       Олаф поморщился. Пробормотал негромко:       – Этого еще не хватало...       – Вообще-то туда Уфрин отправился, – неуверенно проговорил Иосиф. – Он, конечно, если увидит бу сиа, предупредит.       – Еще славянин, – откликнулся Олаф. – Он все-таки долго жил в Карфагене и Египте. Значит, тоже должен их знать.       – Должен, – тут же согласился Иосиф. И вдруг повернулся к Таньке.       – Если хочешь, великолепная, я сбегаю к девушкам.       Ответить Танька не успела. Олаф ее опередил.       – Обожди, – вмешался он. – А если в это время придет ответ из Карфагена? Мы ведь даже ничего не узнаем. А там и правда есть кому их предупредить. К тому же девушки к этим паукам и сами не полезут.       И тут Танька наконец опомнилась. Да ну, придет же такое в голову! Уж кто-кто, а Серен ни за что не дотронется до паука даже кончиком мизинца!       Вот только спокойнее ей от этого не стало.

* * *

      Слова Олафа подействовали: к «инженерным девушкам» Иосиф так и не пошел. По правде сказать, в глубине души Танька этому даже обрадовалась. Но тревога за подруг ее, разумеется, не оставила. Сладкие шелковица и инжир не лезли Таньке в горло, а в темных круглых виноградинах ей упорно чудились раздутые паучьи брюшка.       Пожалуй, если бы Иосиф продолжил свой рассказ, Танька сумела бы отвлечься от неприятных мыслей. Но он неподвижно сидел, устремив взгляд в большую гроздь винограда, барабанил пальцами по столу и уныло молчал. А потом и вовсе ушел из обсерватории.       – Поднимусь я к зеркалу, пожалуй, – объяснил он. – Айлан, конечно, парень старательный, но сигнальщик пока еще неопытный.       Уже в двери Иосиф обернулся, на миг задержал взгляд на Таньке и, словно извиняясь, добавил: – Я ненадолго совсем. Дам указания и вернусь.       Сказав это, он широко улыбнулся. Но улыбка эта вышла у него какая-то вымученная и показалась Таньке неискренней.       Сначала Танька добросовестно пыталась ждать его возвращения, даже заставляла себя невозмутимо жевать фрукты – виноградину за виноградиной, инжирину за инжириной. Но долго усидеть не смогла. И дело, похоже, было уже не в беспокойстве о подругах. Перед глазами у нее неотступно стоял образ Иосифа: его сияющие вдохновенным огнем глаза, его трогательно порозовевшие щеки, его обманчиво маленькие ладони – на самом деле, конечно же, очень сильные и очень ласковые. С каждым мгновением этот образ становился всё отчетливее, и тем сильнее делалась потребность оказаться рядом с Иосифом не в воображении, а наяву – дотронуться до его руки, ощутить рядом его дыхание, скользнуть по щеке губами...       Неожиданно для себя Танька поднялась из-за стола. Безотчетно, словно во сне, она развернулась и шагнула к двери.       – Ты куда, Танни? – встревоженно спросил Олаф.       Танька недоуменно посмотрела на него, потом обвела глазами комнату.       – Я сейчас... – пробормотала она неуверенно. – Скоро вернусь – подожди, ладно?       И, не дожидаясь ответа, торопливо двинулась к выходу.       К ее досаде, в коридоре не горел ни один светильник. Высоко наверху сквозь узенькую щель пробивался серебристый дневной свет, но до яруса, где находилась обсерватория, его доходило так мало, что Таньке не хватало даже сидовского ночного зрения. Очертания лестницы она еще как-то видела, но ступенек уже не различала.       Покрутив головой, Танька нехотя отступила к двери. Но в комнату все-таки не вернулась. Вместо этого она набрала в грудь воздуха и издала громкую прерывистую трель – раз, другой, третий. Звук долетал до лестницы и тотчас же возвращался эхом, во всех подробностях рисуя сиде широкие каменные ступени, делая видимыми даже щели между плитами.       «Что ж, обошлась и без света. Вот так-то!» – торжествующе подумала Танька и решительно направилась к лестнице.       Она не успела преодолеть и половину пролета, когда внизу громко хлопнула дверь. Мягкий солнечный свет наполнил внутренность башни, разлился по ступеням.       – Танни! – донесся до Танькиных ушей обеспокоенный голос Олафа. – Танни!       На миг Танька замедлила бег. Обернулась. Странное раздражение овладело ею. Этот Олаф – да как он смеет лезть в ее дела!       – Ну сейчас я, сейчас... – буркнула Танька, не особо заботясь о том, чтобы ее услышали. А затем, громко фыркнув, вновь понеслась вверх. Перед глазами у нее по-прежнему стоял Иосиф – его лицо, его руки, его плечи...       Преодолев лестничный пролет, Танька с разбегу вылетела на дощатый настил. Пробежала в полумраке еще несколько шагов. Но до следующей лестницы так и не добралась. Потому что внезапно чуть не налетела на того, о ком грезила наяву и к кому так самозабвенно стремилась. На Иосифа.       Как ни странно, тот так и не добрался до верха башни – остался на промежуточном ярусе. И ни с каким Айланом он не разговаривал, а стоял одиноко в пустом помещении у стены, сгорбившись и уткнувшись лицом в каменную кладку.       Тяжело дыша, Танька остановилась у него за спиной. Дрожащей рукой дотронулась до плеча.       – Иосиф?       Тот вздрогнул, стремительно обернулся.       – Ты, великолепная?..       – Я... – разом потеряв всю решительность, промямлила Танька. – Куда ты пропал?       И неожиданно для себя выболванила: – Я так по тебе скучала! – тотчас же ужаснувшись собственным словам.       Нет, до конца Танька рассудка все-таки не лишилась – но от этого ей было только хуже. Кажется, нечто подобное прежде было с ней лишь один раз в жизни – когда плач совершенно незнакомого, чужого младенца на время лишил ее рассудка и воли. Но то, что происходило с нею сейчас, было гораздо ужаснее того случая – и несравнимо позорнее. «Господи, что я творю? – пробивалась сквозь туманивший Танькино сознание морок беспомощная мысль, отдаваясь гулкими ударами в висках. – И что он теперь обо мне подумает?!» А между тем руки ее, вопреки жалобному лепету рассудка, уже тянулись к Иосифу, ложились ему на плечи...       Иосиф отпрянул от нее, вжался в стену. Проговорил оторопело:       – Скучала? Но...       «О боже... Дай мне сил справиться с собой!» – мысленно взмолилась Танька. Однако наваждение ее так и не отпустило.       – Я тебе не нравлюсь? Совсем? – жарко прошептали ее губы помимо воли.       Иосиф вздрогнул и тут же снова замер. Дыхание у него сбилось, щеки густо покраснели, рот приоткрылся. На миг Таньке почудилось, что она слышит, как громко и учащенно бьется его сердце.       А потом Иосиф вдруг шевельнулся. И первым же делом бережно снял со своих плеч Танькины ладони.       – Почему не нравишься? – чуть запинаясь, пробормотал он. – Очень нравишься – ты даже не представляешь себе как!

* * *

      Олаф недоумевал. Уж сколько лет он знал свою «сестренку» – но такой странной выходки от нее не ожидал! Вот только что Танни мирно сидела за столом, ела фрукты, разговаривала о пауках – и вдруг ни с того ни с сего сорвалась с места и унеслась! Нет, с ней явно случилось что-то нехорошее. Только вот что? Или, быть может, она услышала своим сидовским слухом что-то недоступное уху смертного, но очень важное?       Долго, впрочем, Олаф не раздумывал. Как только осознал неладное – сразу рванул за Танни вдогонку. Правда, выскочив за дверь, он тут же остановился: в темноте особо не разбежишься! Да и бег Олафу давался плохо: подводила так и не оправившаяся после перелома нога.       Конечно, он попытался позвать Танни. Та вроде бы на миг замедлила бег – но не откликнулась и тотчас же снова ускорилась. Тут уж Олаф совсем всполошился. И стал действовать куда решительнее.       Первым делом он настежь распахнул дверь в обсерваторию – чтобы хоть как-то осветить себе путь. А дожидаться, пока глаза его привыкнут к темноте, уже не стал. Вместо этого Олаф медленно, на ощупь, двинулся по лестнице вверх.       Конечно, Олаф спешил: беспокойство не только не покидало его, но и усиливалось с каждым шагом. «Почему света-то нет? – возмущался он про себя, отыскивая ногой очередную ступеньку. – Масло, что ли, кончилось? И сколько там еще пролетов до верха – три, четыре?»       Путь его, однако, завершился гораздо раньше – после первого же пролета. Потому что, выбравшись на площадку, Олаф тотчас же услышал негромкие, едва слышные голоса.       И опешил. Оба голоса были ему хорошо знакомы. Один из них, несомненно, принадлежал Танни. Другой – Иосифу. Переговаривались эти двое вроде бы негромко, почти шепотом – вот только в пустом помещении их шепот многократно усиливался, а эхо разносило его по всему ярусу. Слов Танни Олаф разобрать не смог: тихие, да еще и сильно искаженные многократным отражением, они показались ему невнятным бормотанием. Зато голос Иосифа, взволнованный, смущенный и в то же время решительный, долетел до его ушей вполне отчетливо:       – Очень нравишься – ты даже не представляешь себе как!       Услышав такое, Олаф мысленно схватился за голову. Ну как он мог ничего не замечать! Как мог не защитить доверчивую, неопытную девочку от сладких речей ушлого пройдохи, заморочившего ей голову! И как он будет теперь смотреть в глаза леди Хранительнице!       Нет, Олаф вовсе не обещал Хранительнице Британии присматривать за ее дочерью – да и сама вания тоже ни о чем подобном его, разумеется, не просила. Но у него были три младшие сестры: две уже совсем повзрослевшие, заневестившиеся, и третья, певунья Сольви, только-только вступившая в пору девичьих грез. И была мать, несчастная Хейдрун-травница, уже несколько лет не знавшая спокойного сна из-за страха за своих дочерей. Очень уж не походила городская суета на неспешную жизнь маленьких хуторков, разбросанных по берегам фьордов Ругаланна, очень уж вольными были здесь нравы и слишком уж много соблазнов подстерегало юных девиц. А ну как встретится какой-нибудь из дочерей Хейдрун сладкоречивый красавец, вскружит ей голову – а потом обманет, опозорит ее – и поминай как звали!       Конечно, опасения эти явно были напрасными: ничем предосудительным девушки себя до сих пор не запятнали, а старшая и вовсе честь по чести обручилась с достойным человеком. И все-таки тревога Хейдрун отчасти передалась Олафу – а тот невольно распространил ее и на свою названую сестренку. А теперь, похоже, случилось именно то, чего он втайне давно опасался. И в придачу ко всему виноватым в произошедшем оказался не кто-нибудь, а Иосиф!       К Иосифу у Олафа отношение и без того было непростым, причем за короткое время оно успело перемениться несколько раз. Сначала это было дружеское расположение, сделавшееся особенно сильным после интереснейшего разговора о Вифлеемской звезде и «небесном колесе». Но когда Иосиф устроил нелепую выходку со вспышкой, лишь чудом не погубившей и не покалечившей Танни, от доверия и симпатии к нему у Олафа не осталось и следа. Теперь инженер-самоучка – а разве можно было относиться к человеку, никогда не учившемуся в Университете Кер-Сиди, иначе как к самоучке! – стал для него самоуверенным, напыщенным болваном, хвастовства ради готовым подвергнуть опасности доверившихся ему людей. И только-только праведный гнев Олафа начал остывать, только-только он начал было воспринимать недавнее происшествие как досадную случайность – как внезапно выяснилось еще и вот такое!       Тут уж Олаф не стал раздумывать и вовсе. Не медля ни мгновения, он устремился к коварному обольстителю.       – А ну оставь ее, негодяй!       Наверное, окажись на этом ярусе башни хотя бы немного светлее, Иосифу было бы не сдобровать. Но в темноте Олаф почти ничего не видел – ни внутренности башни, ни своего противника, ни Танни – только узенькую полоску неба высоко над головой.       Это-то его и подвело. Рванувшись вперед, Олаф вслепую пробежал шага два и, зацепившись ногой за какое-то невидимое препятствие, тяжело рухнул на шершавый дощатый пол.       – Дерьмо... – непроизвольно ругнулся он, тщетно пытаясь привстать. А еще через мгновение до его ушей донесся испуганный вскрик Танни:       – Олле!.. Йосеф, да помоги же ему подняться!       – Я сейчас, – откликнулся неуверенный голос Иосифа. – Не видно ничего, я подсвечу...       Послышался странный скрежещущий звук – словно кошка провела когтями по дереву. Пахну́ло горящей серой.       – Сейчас, сейчас...       Снова скрежет, снова резкий серный запах. И вспышка – не такая жуткая, как тогда наверху, а совсем слабая, едва заметная.       – Ну вот, – облегченно выдохнул Иосиф. – Получилось! – и тотчас же где-то совсем рядом затеплился знакомый свет масляной лампы.       Шаги. Чуть шаркающие – Иосифа. Легкие, почти неслышные – Танни. Еще миг – и сразу две пары рук подхватили Олафа под мышки, оторвали от пола.       – Осторожно, Йоси, – деловито проговорила Танни. – Не поднимай так резко: я за тобой не поспеваю.       – Хорошо, великолепная, – с обычной, хорошо знакомой почтительностью откликнулся Иосиф.       И тут воинственный запал разом оставил Олафа, сменившись обескураженностью.       – Не надо, я сам... – пробормотал он растерянно.       Спорить с ним никто не стал, но и из рук тоже не выпустили. Впрочем, это оказалось даже кстати: ушибся Олаф сильно, и даже с помощью Танни и Иосифа подняться ему удалось лишь со второй попытки. Особенно досталось его коленям, которые теперь плохо гнулись и противно ныли.       Поддерживаемый с двух сторон Танни и Иосифом, Олаф медленно спустился по лестнице. Прихрамывая, он ввалился в уже знакомую комнату-обсерваторию – и, не успев опомниться, вновь оказался за заваленным фруктами столом. Машинально он взял в руку крупный плод инжира, зажал его в горсти. Плод был липким от сока, от него исходил слабый запах, сразу и медовый, и винный. Но ни пробовать на вкус, ни даже рассматривать диковинный южный фрукт Олафу сейчас не хотелось. Голова у него, вопреки обыкновению, была занята вовсе не растениями. Занимали его совсем другие загадки. Ну вот как он должен теперь относиться к этому Иосифу – как к врагу или как к другу? Что все-таки произошло между Иосифом и Танни? И почему они теперь ведут себя так, словно уже много лет знакомы друг с другом?