Глава 40. «Сидам положено быть верными»
19 октября 2025 г., 15:43
– Эй, это вы тут британцы, что ли?
Солдат, распахнувший дверь, был высок, небрит и явно нетрезв: он еще не успел переступить порог, а Гундульф уже ощутил исходивший от него сильный запах перегара.
– Ну, кого спрашиваю?
Гундульф с отвращением поморщился, затем глубоко вдохнул. О, какой яростный разнос собрался он устроить этому пьянице, позорящему свой легион!
Но не успел. Эмлин незаметно дернула его за рукав. Кивнула солдату.
– Допустим.
– Доминус Куриан велел отвести вас на ночлег! – торжественно произнес солдат заплетающим языком и, пьяно качнувшись, громко икнул.
Этого зрелища Гундульф уже не выдержал. Вскочив на ноги, он метнул на солдата свирепый взгляд.
– Да как ты сме...
– Велел? – перебив его, ровным голосом произнесла Эмлин. – Что ж, тогда веди.
Солдат снова качнулся. Затем с важным видом кивнул.
– Выходи́те!
* * *
Добираться до обещанного места ночлега пришлось неожиданно долго: по лестнице солдат взбирался неуверенно, то и дело спотыкаясь. Когда это случалось, у Гундульфа всякий раз ёкало сердце: не хватало еще, чтобы пьянчуга рухнул с высоты на него или, того хуже, на Эми! Однако всё обошлось: видимо, передвигаться по башне в нетрезвом виде солдату было не впервой. Вскоре все они уже стояли посреди крошечной комнатушки, захламленной многочисленными свитками и странного вида приборами. Ничего похожего на ложе Гундульф в ней не обнаружил. – Вот, – солдат обвел комнатушку рукой, загадочно хмыкнул. – Располагайтесь. Затем, не дожидаясь ответа, он развернулся и всё той же расхлябанной походкой скрылся за дверью, оставив ее открытой. – М-да... – задумчиво произнесла Эмлин, едва шаги солдата затихли. – Тут, пожалуй, места еще меньше, чем в подвальном чулане. Но приказ Куриана он, конечно, исполнил. – Знаешь, Эми, – задумчиво произнес Гундульф в ответ. – Я одного только не понял. Почему ты не дала мне вправить ему мозги? – А зачем? – пожала плечами Эмлин. – Разве мы с тобой успеем его перевоспитать? Чуть подумав, Гундульф мотнул головой. – Ну вот. Тогда к чему с ним и пререкаться? – И Эмлин победно улыбнулась той самой белозубой улыбкой, от которой у Гундульфа всякий раз перехватывало дыхание и трепетало сердце. Вздохнув про себя, Гундульф покорно кивнул и развел руками. – Кстати, Гунди, – по-прежнему улыбаясь, продолжила Эмлин. – Как я понимаю, мы ведь теперь свободны. Может, пройдемся по башне – вдруг встретим кого-нибудь из знакомых? И она показала на широко распахнутую дверь. – Знакомых? – переспросил Гундульф. – Ты о великолепной? Лицо Эмлин внезапно сделалось серьезным. – Именно. Ну так как, идешь со мной? Если Гундульф и задумался, то лишь на мгновение. А затем уверенно кивнул. – А пошли!* * *
Эмлин оказалась права: бродить по башне им никто не препятствовал. Солдаты, время от времени попадавшиеся на пути, смотрели на пару странно выглядевших иноземцев – мужчину в ярком испанском одеянии и женщину в мужских тунике и штанах – с настороженным любопытством, но никаких враждебных действий не предпринимали. Видимо, кентурион и в самом деле приказал предоставить полную свободу «свите иноземной принцессы». В глубине души Гундульф чувствовал себя неуютно. Это Эмлин и в самом деле могла считаться спутницей домны Этайн, а вот кем был он, случайно прибившийся к бриттам испанский гот? Самозванцем? Внешне, однако, свои сомнения он старался не показывать – наоборот, изо всех сил изображал спокойную уверенность в себе. В чужой стране, да еще и в окружении не слишком дружелюбных к иноземцам военных, это казалось ему необходимым. К тому же у Гундульфа не было полной уверенности в том, что на свободе они с Эмлин оказались по приказу кентуриона, а не из-за нерадивости нетрезвого солдата. В том, что здешние легионеры исполняют свою службу из рук вон плохо, он уже успел убедиться. А еще Гундульф искренне полагал, что должен своим видом вселять уверенность в Эмлин. То, что его супруга вполне способна постоять за себя и не раз бывала в куда более серьезных передрягах, до сих пор плохо укладывалось у него в голове. Сама Эмлин об этой причине его спокойствия явно догадывалась – во всяком случае, всякий раз, когда Гундульф пытался принять особенно безмятежный вид, она внимательно смотрела на него и загадочно улыбалась. Так, переглядываясь друг с другом, они и обходили башенные помещения, перебираясь с одного яруса на другой. Поиски Этайн и ее неизменного спутника Олафа оказались неожиданно трудными. Солдаты не чинили Гундульфу и Эмлин особых препятствий в передвижении, но на вопросы отвечали крайне неохотно. Одни сразу же хмуро говорили «не знаю», другие молча пожимали плечами, третьи делали вид, что не понимают латыни. В лучшем случае очередной солдат бурчал в ответ что-нибудь наподобие «Это тебе к доминусу кентуриону, почтенный». Увы, толку от подобных советов для Гундульфа и Эмлин не оказалось никакого: как раз к Куриану-то их и не пустили. Впрочем, тот, судя по всему, давно уже спал, так что рассчитывать на разговор с ним до рассвета не приходилось. Ждать пробуждения кентуриона Гундульф и Эмлин, разумеется, не стали. Первым делом они спустились обратно в подвал и осмотрели там все кладовые. Заглянуть в них оказалось нетрудно: все двери были не заперты. Однако за дверьми никого не обнаружилось – лишь мешки, сундуки и посеревшие от пыли и времени охапки соломы. – Опоздали, – хмуро произнесла Эмлин, выходя из последней кладовой. – Думаешь, с ними что-то случилось? – откликнулся Гундульф. В ответ Эмлин покачала головой. – Нет, конечно. Уж если нас отпустили, то их-то тем более. Но вот куда они теперь направились? – В город, конечно, – тотчас же ответил Гундульф. Сам бы он именно так и поступил. – Скорее уж обратно в гавань, – возразила Эмлин. – Там же их друзья остались. Гундульф ненадолго задумался. Затем решительно произнес: – Давай сначала башню осмотрим. Вдруг они вообще никуда не уходили? – Да, разумеется, – тотчас же кивнула Эмлин. И они отправились наверх. На первых двух ярусах задерживаться не стали: в казарменные помещения, занятые солдатами, не было смысла и заглядывать. А выше их встретили пустота и тишина. Тусклые огоньки масляных ламп едва освещали безлюдные помещения. – Странно, – с недоумением произнес Гундульф, обведя взглядом покрытые паутиной и копотью каменные стены. – Ни души. – Ночь же, – пожав плечами, откликнулась Эмлин. Гундульф нахмурился, покачал головой. То, что он видел сейчас в Булгарской башне, казалось ему нарушением всех писаных и неписаных правил несения службы. – Ну и что? – буркнул он недовольно. – Это же армия. Эмлин сочувственно посмотрела на него, вздохнула. – Здесь мир, Гунди. Давно. Люди привыкли к спокойной жизни и стали беспечны. – Ага. – Гундульф хмуро кивнул. – Привыкли, обленились, заплыли жиром. И что будет, когда кто-нибудь вломится сюда из-за гор? – Плохо будет, – отрезала Эмлин. – Но это их забота. Внутренне Гундульф с ней не согласился. В том, как легко проблемы дальних провинций оборачиваются невзгодами для всей страны, у него была возможность убедиться еще в молодости – во времена мятежного дукса Флавия Павла. А неурядицы в Карфагене могли больно ударить по его родной Испании, породив самые разные беды – от обрушения торговли с восточными странами до всплеска пиратства у ее берегов. Но он промолчал. Спорить с Эмлин ему не хотелось.* * *
Потом они вдвоем еще долго поднимались по бесконечным лестницам, лишь кое-где освещенным едва теплящимися масляными лампами. До самого верха башни им так никто и не встретился – если не считать крысы, метнувшейся из-под ног Эмлин на одном из ярусов. Однако на верхней площадке, к некоторому облегчению Гундульфа, люди все-таки обнаружились – целых два солдата. Один дремал, сидя на придвинутой к столу длинной скамье и уронив голову на столешницу. Другой стоял, облокотившись на вычурные каменные перила и вглядывался вдаль. Лучи рассветного солнца, только-только показавшегося над горизонтом, окрашивали его светлую форменную тунику в огненно-красный цвет. А над площадкой в воздухе витал слабый, но отчетливый запах гари и серы – словно солдаты явились сюда прямо из преисподней. – Хм... – негромко произнесла Эмлин. – А ведь здесь что-то сгорело. Стоявший у перил солдат обернулся. И тут же схватился за рукоять странного кривого кинжала, висевшего у него на перевязи. – А ну стоять! Выговор у солдата оказался местным, мавретанским. Гундульф прежде не раз слышал такой в Порту Кале – у тингитских и русаддирских моряков и купцов. А вот лицо у него было смоляно-черным, как у нубийца. Вот только с чего бы нубийцу говорить не то что по-здешнему – вообще по-латыни? Да и служить чужеземцу следовало бы не в легионе, а в ауксилии. «Должно быть, это какой-нибудь местный горец», – заключил наконец Гундульф. Тут же ему вспомнилось, что кентурион называл сопровождавшего его молодого солдата Монтиколой, «горцем». Но тот Монтикола был не чернокожим, лишь сильно загорелым. – Стоим уже, – спокойно произнесла Эмлин. Второй солдат оторвал голову от столешницы, затем явно нехотя встал из-за стола. – Уймись, Айлан, – произнес он сонным голосом. – Их Куриан отпустил. Вроде бы они слуги заморской базилиссы. «Ого! – мысленно ухмыльнулся Гундульф. – Как быстро можно здесь дорасти аж до придворного вельможи! В Толеду мне бы такое и не снилось!» – Почти так, – холодно произнесла Эмлин. – Не слуги Святой и Вечной, а воины комитата, сопровождающие ее дочь. И тут кровь прилила к лицу Гундульфа. Снова его накрыло горькое чувство самозванства. Эмлин – та ведь и правда была гардингом базилиссы Оловянных островов. А сам он этой базилиссе не только не приносил клятвы верности – даже не бывал ни разу в ее стране! Так имеет ли он право считать себя ее воином? И что будет дальше? Как базилисса отнесется к их с Эми браку? Вдруг сочтет его оскорбительным для своей придворной дамы и объявит недействительным? – Знаешь ли ты, доблестный воин, – продолжила между тем Эмлин, – где сейчас она находится? – Эта, что ли? – Солдат зевнул, дотронулся до своего уха и тут же, словно обжегшись, отдернул палец. – С красными волосами? Эмлин молча кивнула. Лицо ее осталось совершенно бесстрастным – ни возмущения, ни улыбки. – Так ее наш колдун вниз увел, – поспешно проговорил солдат. На лице Эмлин промелькнула тень тревоги. – Что еще за колдун? – Йосеф. Иудей, который ведает зеркалами. Гундульф нахмурился. Колдунам он не доверял. Иудейским – тем более. Потому что те брали силу для своей волшбы уж точно не у Христа. Так что долго размышлять он не стал. Спросил у солдата тотчас же: – Отведешь туда? К его досаде, тот в ответ решительно покачал головой. – Не могу, почтенный. Я тут на службе. – А он? – Гундульф кивнул на чернокожего. Солдат снова мотнул головой. – Айлан тоже не сможет. Тоже служба. Гундульф скрежетнул зубами. В тихом, спокойном голосе солдата ему почудилась издевка. – А ну веди нас туда, – приказал он. – Живо! Солдат попятился. Еще через мгновение в руке у него сверкнул изогнутый клинок непривычной формы. Рука Гундульфа сама собой рванулась к поясу – но вместо эфеса боевого ножа его пальцы схватили пустоту. Ну да, оружие ему ведь так и не вернули! И тут же черной молнией к солдату метнулась Эмлин. Миг – и кривой кинжал, вылетев из его руки, с глухим стуком вонзился в деревянную скамью. Сам же солдат с ошарашенным видом уставился на опустевшую ладонь. – Извини, воин, – спокойно произнесла Эмлин. – Разговаривать было некогда. После этого она повернулась к изумленно застывшему чернокожему. Спросила с тем же холодным спокойствием: – Знаешь, куда ее увели? – Знаю, – кивнул тот. – В камору колдунов. На миг Эмлин задумалась. Затем уточнила: – Это комната, из которой они наблюдают за звездами? Чернокожий снова кивнул. – Что ж, спасибо, – сказала Эмлин солдату. И тут же сделала знак Гундульфу. – Идем вниз! И она первая шагнула к люку. О какой комнате шла речь, Гундульф не понял. Однако, хотя и с недоумением, последовал за Эмлин. Спуск показался ему заметно труднее подъема. Лампы, еще недавно хотя и слабо, но светившие, теперь окончательно догорели, и на лестнице стоял тошнотворный запах масляной гари. В довершение всего, кто-то из солдат не поленился закрыть за Гундульфом люк, так что им с Эмлин пришлось идти почти в полной темноте, всё время опасаясь угодить ногой в пустоту. Слабый утренний свет, пробивавшийся сквозь щель в потолке, не помогал им ничуть. Преодолев наконец лестничный пролет, Гундульф с облегчением остановился. – Эми, куда мы идем? – негромко спросил он. – Ты знаешь, где эта комната? – Знаю, – коротко ответила Эмлин. – Как раз в нее нас и определили. И, повернувшись к Гундульфу, она неожиданно жестко добавила: – Будь добр, впредь не веди себя как мальчишка! Всё могло кончиться гораздо хуже. Упрек Гундульфу пришлось проглотить. Он и сам понимал, что погорячился с солдатом, что именно по его вине тот схватился за кинжал. И все-таки в душе у него шевельнулось неприятное чувство уязвленной гордости.* * *
Эмлин, разумеется, не ошиблась: комната, которую им недавно отвел нетрезвый солдат, оказалась занята. Еще из-за двери Гундульф услышал знакомый голос паренька со светлой бородкой – приятеля принцессы Этайн. «Ну что тут за армия! Даже такой пустяк не смогли организовать как следует!» – подумал он с раздражением. Украдкой Гундульф посмотрел на Эмлин – но не прочитал на ее лице ничего, кроме уже хорошо знакомого ледяного спокойствия. В очередной раз он позавидовал невероятному самообладанию своей жены. Что его Эми на самом деле совсем не холодная и не бесстрастная, Гундульф знал прекрасно. Между тем Эмлин неподвижно замерла у двери. Гундульф безотчетно последовал ее примеру. Потянулось странное ожидание. Сердце Гундульфа неторопливо отсчитывало удар за ударом: один, другой, десятый, сотый... А Эмлин всё стояла и стояла в неудобной позе, не шевелясь. Казалось, она превратилась в статую. В конце концов Гундульф не выдержал. – Эми... – осторожно позвал он. Та в ответ сделала отстраняющий жест. – Тс-с-с... Слышишь? Смутившись, Гундульф покачал головой. Сам он мог бы сказать лишь то, что приятель принцессы разговаривал с другим молодым мужчиной и что разговор этот шел на латыни. Однако разбирать ему удавалось лишь отдельные слова. – Там что-то неладно, – шепотом пояснила Эмлин. – Подожди здесь немного. И тотчас же, не дожидаясь ответа, она приоткрыла дверь и бесшумно проскользнула внутрь. Снова в душе Гундульфа шевельнулся червячок уязвленного самолюбия. «На Эми хорошо любоваться с расстояния, – пришла ему в голову грустная мысль. – Может быть, и с небольшого, но безопасного». Как же непросто оказалось быть мужем такой странной, независимой женщины! Гундульф был готов оберегать ее от опасностей – но Эмлин всеми своими поступками показывала, что не нуждается ни в чьей защите. Он вроде бы смирился с тем, что его жена числится воином в дружине британской базилиссы – но внутренне все равно не мог принять ту очевидную вещь, что она лучше его самого владеет клинком и искусством рукопашного боя. И уж точно, Гундульф не был готов бездумно ей во всем подчиняться. Между тем время шло, а Эми всё не возвращалась и не возвращалась. Гундульф стоял под дверью, словно малый ребенок, дожидающийся матери, разглядывал потемневшие от пыли и копоти доски, всё так же безуспешно силился разобрать слова в долетавших до его ушей голосах и недовольно хмурился. Мысли, которые вертелись в его голове, и в самом деле были невеселыми. В конце концов, всё не так уж скверно, пытался убеждать он себя. Может быть, когда-нибудь потом он разберется, как умудряются жить в согласии и друг с другом, и с Господом эти загадочные бритты, у которых корабли движутся с помощью пара, женщины служат воинами, а принцессы скрывают под пышными волосами звериные заостренные уши. Может быть, со временем он даже сможет привыкнуть к их странному укладу и научится принимать все эти несообразности как должное. Но если такое и случится, то явно не скоро. Уж точно не сейчас.* * *
Голоса за дверью Эмлин различила сразу. Олаф, сын Эгиля-корабела, негромко переговаривался с каким-то незнакомым юношей. Тренированное ухо сразу выхватило из потока звуков несколько латинских слов – «когита́рио», «принципи́сса», «Карта́го», – даже уловило местный акцент в произношении незнакомца. Но не слова и не акцент насторожили ее, а слышавшиеся во время пауз очень тихие, но все-таки узнаваемые всхлипы. Плакала, несомненно, Этайн. Впрочем, мужские голоса были более или менее спокойными – и это Эмлин восприняла как добрый знак. Уж Олаф точно не остался бы безучастным к плачу своей подруги, случись с той что-нибудь по-настоящему серьезное. Но как бы то ни было, в ситуации следовало разобраться немедленно. Тихо, стараясь не привлечь к себе внимания, Эмлин вошла в комнату. Еще на пороге в нос ей ударил запах южных фруктов, сразу и пряный, и приторный. Тотчас же она нашла и источник этого запаха – стол, заваленный крупным инжиром и гроздьями спелого винограда. Часть гроздей была ощипана, но бо́льшая часть этого изобилия так и осталась нетронутой. Затем Эмлин увидела юношей, примостившихся на скамейке позади стола. Сразу же ей бросился в глаза непривычный вид Олафа – возбужденного, со взлохмаченными волосами, с растрепанной бородкой. Рядом с ним сидел с понурым видом чернявый парень в серой льняной тунике без вышивки и в маленькой круглой шапочке, едва видневшейся среди густых, подстриженных по-римски волос. И только потом Эмлин наконец отыскала Этайн. Та сидела на табурете возле окна, сгорбившись и уткнув лицо в колени. Сейчас она уже не всхлипывала, но плечи ее время от времени чуть заметно вздрагивали. – Зря ты это ей сказал, – с упреком произнес Олаф, глядя на чернявого. – Но это правда! – с волнением в голосе откликнулся тот. – Я не сказал ей ни слова лжи. – И вот что из этого вышло! – Олаф кивнул на свернувшуюся калачиком Этайн. – Видишь, Иосиф? – Но... – начал было чернявый, но Олаф не дал ему договорить. – Да я уже понял, что она сама тебе это сказала, – перебил он. – Но она же... – Запнувшись, Олаф на миг задумался, а затем неуверенно продолжил: – Я не знаю, как тебе это объяснить... – Великолепная в здравом рассудке! – воскликнул чернявый, яростно мотнув головой. – Она ничуть не безумна – я ручаюсь! Еще через мгновение он выскочил из-за стола и, расправив плечи, грозно навис над Олафом. Пришлось вмешаться. Подлетев к юношам, Эмлин встала между ними, заслонив Олафа спиной. Приказала обоим сразу: – А ну прекратить! – Леди Эмлин... – внезапно послышался слабый голос Этайн. – Это я во всем виновата! Это оказалось настолько неожиданно, что Эмлин растерялась. Впрочем, раздумывала она недолго – не дольше пары мгновений. – Только попробуй продолжить! – прошипела она чернявому. А затем быстрыми шагами подошла к своей подопечной. С Этайн и в самом деле было неладно. Сейчас она уже не прятала лица, но тем очевиднее было ее подавленное состояние. Ее обычно голубовато-белые щеки сделались густо-фиолетовыми от прилившей крови, от уголков глаз тянулись к подбородку грязные разводы высохших слез, заостренные уши выпростались из-под медно-рыжих прядей волос и бессильно опустились. Не удержавшись, Эмлин тихо вздохнула. Затем осторожно дотронулась до полупрозрачной ладошки сиды. – Выйдем на балкон, великолепная? Вздрогнув, Этайн жалобно посмотрела на Эмлин и неуверенно кивнула. – Да-да... – пробормотала она чуть слышно. – Спасибо, леди Эмлин...* * *
О том, что она выбрала для разговора балкон, Эмлин пожалела сразу же. Как увидела торопливо зажмурившуюся Этайн – так и схватилась мысленно за голову. «Совсем думать разучилась, старая галка, – выругала она себя. – Даже о сидовских глазах не вспомнила!» А с другой стороны, что ей еще оставалось? При Олафе, а тем более при чернявом, вести с Этайн откровенные разговоры было немыслимо. Да и при Гундульфе, пожалуй, тоже не следовало. Зато на свету Эмлин сразу увидела кое-что незаметное в сумраке комнаты – подпаленные волосы у виска Этайн. Эмлин нахмурилась. Затем показала глазами на поврежденную прядь. – Откуда это у тебя, великолепная? Этайн вздрогнула, будто ее хлестнули. – Да это так... Ничего страшного, леди Эмлин... – пробормотала она испуганно. А вот это было уже совсем странно – и очень подозрительно. Когда Этайн сходила с корабля, волосы у нее были в порядке. Получалось, что опалить их она могла только на берегу. Но где, при каких обстоятельствах? И самое главное: почему она не хочет об этом рассказывать? Однако найти ответ на этот вопрос Эмлин не успела. Внезапно Этайн побледнела и пошатнулась. Эмлин среагировала мгновенно – подхватила ее под руку, не дала упасть. Спросила встревоженно: – Тебе нехорошо, великолепная? – Пустяки... – неуверенно откликнулась Этайн. – Голова чуточку закружилась. Да прошло уже всё, правда-правда... А Эмлин замерла в изумлении. От одежды и волос Этайн исходил едва заметный запах серы и гари – тот же самый, что ощущался на верхней площадке башни. Неужели она жгла там какую-то серную смесь? И, может быть, как раз тогда-то и подпалила себе волосы? Но что сподвигло ее на такое странное занятие? «Да уж не замешан ли тут этот чернявый Иосиф?!» – пришла вдруг в голову неожиданная догадка. Что ж, это выглядело правдоподобно. Олаф назвал чернявого Иосифом. А солдат на верхней площадке говорил о колдуне Йосефе, ведающем зеркалами. Имя было, по сути, одним и тем же – а значит, речь шла, скорее всего, об одном человеке. И вряд бы ли этого человека назвали колдуном без веской причины! Ну а серная смесь... Уже несколько лет в Кер-Сиди говорили о «греческом огне» – изобретении некоего ромея, бежавшего из Сирии от мусульман в Константинополь. В Кер-Мирддин и Кер-Сиди доносили, что огонь этот уже решил исход нескольких больших морских сражений у берегов Кипра и Анатолии: корабли арабов горели от него, как факелы. Британия была морской страной – даже еще в большей степени, чем Восточный Рим. Со вторжениями вражеских кораблей ее жители были знакомы не понаслышке. С севера на прибрежные селения нападали пикты, с запада – улады. А леди Хранительница предупреждала еще и о приближавшейся новой угрозе, теперь уже с востока, – каких-то «викингах» – судя по всему, соплеменниках Эгиля и Олафа, но диких и очень опасных. И встретить их следовало во всеоружии. О том, чтобы переманить этого ромея, Каллиника, в Британию, разумеется, не приходилось и мечтать. Но этого и не требовалось. Университетские мэтры взялись повторить его изобретение своими силами. На состоявшихся после года работ испытаниях «британского огня» присутствовала не только сама леди Хранительница, но и ее рыцари. Эмлин была в их числе. Конечно, она хорошо запомнила с той поры резкий, ни на какой другой не похожий запах горящего зелья, созданного мэтром Андроником – тоже сирийским ромеем по происхождению – и его учениками-бриттами с химического факультета. «Микстура сульфурэ́а», «серная смесь» – так называл мэтр Андроник свое творение, произнося латинские слова с легким греческим акцентом. И вот теперь эта смесь – во всяком случае, что-то на нее похожее – внезапно обнаружилась бог весть где, на окраине римского мира, невероятно далеко и от Константинополя, и от Равенны! И что самое подозрительное, произошло это именно там, где оказалась дочь Хранительницы. Неужели неведомый изобретатель – или, может быть, кто-то знакомый с рецептом настоящего греческого огня, – решил таким способом вызвать к себе интерес британцев? Способ он, конечно, выбрал явно неудачный. Чтобы Этайн интересовалась оружием – такого с ней не бывало, кажется, со времен детского увлечения стрельбой из лука. Получалось, этот человек или не имел о ней никакого представления, или действовал так от безысходности, не придумав, как иначе привлечь к себе внимание. На правду походило и то и другое. Более того, первое второму ничуть не противоречило. Но случившемуся нашлось и третье объяснение – самое неприятное. А что, если это была попытка убийства?! По-хорошему, следовало бы всерьез взяться за чернявого – вот прямо сейчас, не медля, пока тот не сбежал, пока не случилось большой беды. Вернуться в эту «фруктовую обсерваторию», отвести парня в сторонку, поговорить по душам – а дальше по обстоятельствам. Ну а Этайн – что ж, придется ей немного подождать. – Послушай, великолепная... – осторожно начала Эмлин. – Не могла бы ты... Она не договорила. Потому что встретилась с Этайн взглядом. И увидела черную бездну в ее огромных, расширившихся чуть ли не на всю радужку зрачках. И сразу же мысли Эмлин заработали в совершенно другом направлении. Высокая башня, крошечный балкончик с низкой оградой... До земли – локтей семьдесят, не меньше. Или тридцать метров, как сказала бы Святая и Вечная. А внизу – усыпанная острыми осколками известняка площадка. Помимо воли воображение Эмлин нарисовало лежащее на ней тело – раскинутые тонкие руки, разметавшиеся огненные волосы. И алую кровь, разлитую по желтовато-серым камням. Нет, лихорадочно размышляла Эмлин, оставлять великолепную в таком состоянии на балконе никак нельзя! Может быть, отвести ее обратно в комнату, доверить Олафу? Но поймет ли не очень опытный в сердечных делах юноша, в каком состоянии Этайн сейчас находится? И сможет ли удержать ее от безумного поступка? Так что выбора у Эмлин не оставалось. Подопечную нужно было во что бы то ни стало успокоить – или хотя бы на время отвлечь от черных мыслей. – Расскажешь, что случилось, великолепная? – спросила она осторожно. Этайн не ответила – лишь низко опустила голову. «Не хочет лгать, – догадалась Эмлин. – Но и правду рассказать тоже не готова». Пришлось набраться смелости и нарушить все правила. – Он тебя обидел, да? Этайн тотчас же покачала головой. – Нет, леди Эмлин. А потом вдруг добавила: – Я сама во всем виновата. Мысленно Эмлин вздохнула. Эти слова от Этайн она уже слышала. – Не надо себя казнить, великолепная, – сказала она почти наобум. – Проявить интерес к юноше – это естественно для девушки. Внутренне Эмлин содрогнулась – до того казенно и до того фальшиво прозвучали сейчас ее слова. – Дело не в этом, леди Эмлин, – тихо, почти шепотом откликнулась Этайн. – Я Кайла предала. А мне ведь нельзя такое... И тут Эмлин растерялась. Вот что она точно не ожидала – так это услышать из уст своей подопечной имя приятеля по детским развлечениям, давным-давно покинувшего Британию! А уж слова о предательстве и вовсе показались ей сущим вздором. – Я сида, леди Эмлин, – продолжила между тем Этайн трагическим голосом. – А сидам положено быть верными. Мне даже в голову не должно было прийти ничего подобного!
