Большое путешествие Этайн. Часть 2. Знак Колеса

«Это естественно для девушки» – слова были произнесены с обычным для леди Эмлин, давно привычным холодком, так похожим на равнодушие. Но Танька вздрогнула, будто ее лицо обожгла пощечина. Да лучше бы ее назвали сейчас блудницей, заклеймили позором! А так – словно случившееся было чем-то обыденным, само собой разумеющимся... Нет, она, конечно, помнила наставления в дорогу – и мамы, и тети Брианы: «если почувствуешь с собой неладное...» Но с какой стати это «неладное» должно было с ней произойти? И неважно, что в гаэльских и бриттских преданиях женщины из холмов вели себя порой чудовищно постыдным образом: то Морриган пыталась соблазнить Кухулина, то Фанд изменяла с ним же своему супругу, владыке моря Мананнану, то Блодьювед губила мужа, Ллау Ллеу Гифеса, ради любовника... Да мало ли что напридумывали люди в своих легендах: Танька-то хорошо усвоила те правила, которых придерживались сиды в сказаниях о Срединной Земле и Заокраинном Западе: любовь – это союз душ, а брак – только по любви и только один на всю жизнь. И никаких измен, никаких любовных похождений... Справилась же она, в конце концов, когда-то со своим нелепым, несвоевременным интересом к Морлео – и тот ни о чем даже не догадался! Зато на ней висела клятва. Да, детская, да, дурацкая, да, данная необдуманно. Ее, конечно, можно было расторгнуть, но только с ведома Кайла. А вдруг Кайл всё еще помнил и ждал свою «даму сердца» – где-то далеко на востоке, среди пирамид и каменных сфинксов?! Но даже если тот уже и думать о ней забыл – разве могла она сделать вид, что ею когда-то не было сказано рокового «Пусть будет так»! Нет, она, хотя и носила гаэльское имя Этайн, вовсе не верила в неодолимую мощь гейсов. Не считала Танька тех слов и непреложным обетом: она ведь не клялась, произнося их, Святой Троицей. И все-таки нарушить их она не могла. Потому что это означало бы предательство – по отношению не только к другу детства, но и к дорогим ей образам из истинных сидовских сказаний – прежде всего, к верной своему Берену Лютиэн. Мама – та, кажется, давно прокляла недобрый час, когда ее угораздило рассказать маленькой Танюшке сказку про тринадцать гномов, полурослика и дракона. Для самой же Таньки мир, созданный фантазией университетского мэтра из другого мира, был не просто красивой сказкой, а утешением и мечтой. Ну а разве могло быть иначе, если она всегда чувствовала себя не вполне своей среди людей? Нет, ее, конечно, не травили, не дразнили, не обзывали – по крайней мере, в глаза. Но разве она не замечала косые взгляды, не ловила своим не по-человечески острым слухом перешептывания за ее спиной? И разве не из-за нее когда-то жестоко пострадал Олаф, избитый в неравной схватке с оскорбившими ее первокурсниками, не признавшими в тощей девчонке с уродливыми ушами дочь Хранительницы Британии и признанной базилиссы Восточного Рима? Вот и уносилась Танька в своем воображении в совсем другой мир – к увенчанным снежными шапками величественным пикам, совсем не похожим на пологие холмы Истрад-Тиви, к дремучим лесам, сплошным ковром покрывавшим долины, к изумрудно-зеленым горным лугам, где среди цветов порхали пестрые бабочки. В мир, где среди деревьев и трав – а вовсе не в недрах холмов, как утверждали гаэльские предания, – жил мудрый, одухотворенный и рыцарственный народ, плотью от плоти и кровью от крови которого стремилась быть она сама. И пусть со времен тех детских мечтаний уже прошли годы, пусть Танька уже успела повидать и глубокие ущелья близ Чедера и Кер-Тамара, и таинственные заросли причудливо искривленных, покрытых бархатистым мхом деревьев в дубравах за Кер-Уском, и высокие каменистые гряды над Гоэн-Бреном – все эти по-настоящему красивые и притягательные места Придайна так и не смогли потеснить в ее сердце волшебных картин Срединной Земли, до мельчайших деталей прорисованных ее фантазией. И лишь одно было плохо: чтобы стать по-настоящему своей в той волшебной стране, нужно было соответствовать духу населявшего ее народа – быть такой же чистой, возвышенной, великодушной. А это не получалось – и неудачи оказывались одна позорнее другой. Ну как посмела Танька превратить в своего слугу доверившегося ей Родри, да еще и связав его коварной, почти обманом вырванной клятвой?! И при этом она ведь так и не сдержала обещания – ничего не рассказала ему о родителях, о Робине и о Мэйрион, и даже не нашла слов утешения! Но куда ужаснее, конечно, было случившееся между нею и Иосифом – и то, как она тогда себя вела, и то, что была при этом совершенно искренна и перед ним, и перед собой. Это было чудовищное столкновение двух побуждений, двух правд – долга и чувства, – и Танька не видела никакого способа примирить их друг с другом. И даже мудрая, всё понимающая леди Эмлин не нашла сейчас, что ей сказать, кроме казенной, ничего не значащей фразы! А поделиться своими душевными терзаниями Таньке было больше не с кем. Довериться Олафу она почему-то не решалась, а к Иосифу теперь стыдилась даже подойти, не то что заговорить с ним. «Он тебя обидел?» – спросила леди Эмлин. Господи, да как хорошо и просто было бы, если бы так дело и обстояло! Но уж кто-кто, а несчастный Иосиф точно был ни в чем не повинен! «Я как жена Потифара, – пришло вдруг Таньке в голову. – Та тоже испортила жизнь Иосифу – правда, другому, из Писания». Совпадение это показалось ей скорее мрачным, чем забавным. И, конечно, оно не оставляло никаких надежд на поддержку и утешение, не говоря уже о добром совете. Разве такая порочная, бесстыжая изменница, как она, могла бы рассчитывать на что-либо, кроме презрения? – Я сида, леди Эмлин. А сидам положено быть верными, – выдавила из себя Танька и окончательно сникла. Леди Эмлин вроде бы говорила ей что-то еще – увещевала, успокаивала – но слова ее больше не задерживались в сознании, смысл их ускользал. А за ее вежливо-холодной интонацией Таньке стало теперь чудиться не очень умело скрываемое осуждение. Пару раз она механически, словно деревянная кукла, кивнула в ответ, толком даже не поняв обращенных к ней слов. А потом вдруг непроизвольно сделала шаг к балюстраде. Стоило Таньке повернуться лицом к солнцу, как яркие лучи беспощадно резанули ее по глазам. Зажмурившись, она остановилась, вскинула ладони к лицу. И тут леди Эмлин неожиданно двинулась с места. Миг – и она уже стояла между Танькой и перилами. – Не надо тебе туда, великолепная! Сначала Танька опешила. «Неужели леди Эмлин решила, что я могу броситься вниз?» – подумала она с недоумением. Но уже в следующее мгновение в ее голове вспыхнула жуткая, греховная, но такая соблазнительная мысль: «А может, это и правда выход?» – Выслушай меня. Всё в порядке, всё хорошо. – Голос леди Эмлин уже не казался равнодушным, он сделался жестким и властным – и, вопреки произносившимся словам, ничуть не успокаивал. – Ничего не в порядке! – выкрикнула Танька в ответ – и вдруг, развернувшись, метнулась обратно в комнату. Пролетев мимо растерявшегося Олафа, она обежала стол и стремглав бросилась к двери. Еще мгновение, и Танька уже мчалась вниз по лестнице – сломя голову, перепрыгивая через ступеньки, лишь чудом не путаясь в подоле внезапно сделавшегося узким и неудобным платья. Куда и зачем она бежала, Танька не думала. Сейчас ей хотелось лишь одного: оказаться как можно дальше и от леди Эмлин, и от Иосифа, и вообще от людей!

* * *

Что ж, самого страшного – рокового прыжка Этайн – Эмлин не допустила. Но потеря контакта со своей подопечной, обернувшаяся ее бегством, была, конечно, чудовищной оплошностью. Ошибку свою Эмлин поняла почти сразу же. Но упущенный миг решил всё. Убежав с балкона в комнату, Этайн не задержалась в ней ни на мгновение. А Эмлин, выскочив вслед за ней на площадку, немедленно оказалась в почти кромешной темноте. Этайн была сидой, полумрак был ей нипочем. У Эмлин же зрение было обычным, человеческим. А бегать по лестницам в темноте, не видя ступенек, она, несмотря на всю свою подготовку, всё-таки не умела. И всё, что ей теперь оставалось, – это слушать доносившийся снизу топот деревянных башмачков и сжимать кулаки от бессилия. – Извини, Эми, – послышался вдруг голос Гундульфа. – Я не решился ее удержать. Эмлин резко обернулась. Злость захлестнула ее, ударила в голову. Ну как же так! Он ведь был оставлен возле самой двери – и ничего не предпринял! – Она же дочь императрицы, – виновато продолжил Гундульф. – Да я, по правде сказать, и не сообразил сразу, что происходит. Эмлин хмуро кивнула. Поняла: Гундульф был прав. По-своему, конечно. Именно так полагалось вести себя благородному визиготу с особой императорской крови. Это Эмлин имела право действовать по обстоятельствам, даже применить силу к Этайн ради ее спасения. Для Гундульфа же, выросшего в усвоившем старый римский дух Толеду, «дочь императрицы Оловянных островов» в любой ситуации оставалась совершенно неприкосновенной. – Эх... – пробормотала она, чувствуя, как злость понемногу отступает, сменяясь горьким чувством досады. И тотчас же Гундульф подошел к ней, приобнял за плечи. – Мы непременно найдем ее, Эми, – негромко сказал он. – Да ее, может быть, отсюда и не выпустят. «Дай-то бог...» – мысленно вздохнула Эмлин, но вслух ничего не сказала. Между тем в башне началось оживление. Внизу зазвучали встревоженные мужские голоса, затем послышался тяжелый топот солдатских ног. Загремели отрывистые латинские команды – Эмлин не могла не узнать хорошо памятный ей хриплый рык кентуриона. Что ж, эти шум и суету можно было счесть добрым знаком. Судя по всему, бегущую Этайн в башне заметили – а значит, должны были попытаться остановить. «Уж выход-то наверняка перекрыли!» – попыталась уверить себя Эмлин, отгоняя тревожные мысли. – Давайте я вам дорогу подсвечу, – неожиданно раздался за ее спиной смутно знакомый голос. Обладатель его говорил по-латыни – на удивление чисто, разве что с едва заметным гортанным местным акцентом. – А ты кто такой? – настороженно откликнулся Гундульф. – Я? – растерянно пробормотал голос за спиной. – Иосиф, инженер... Сбросив с плеча обнимавшую ее руку Гундульфа, Эмлин быстро обернулась. И увидела перед собой того самого чернявого парня. Дверь в обсерваторию была сейчас распахнута настежь, но скудного света хватало лишь на то, чтобы слегка подсветить его серую некрашеную тунику и загорелую, покрытую редкой щетиной щеку. Парень стоял с опущенной головой и, судя по легкому скрипу половиц, переминался с ноги на ногу. Не сдержавшись, Эмлин смерила его взглядом и нахмурилась. Несмотря на все заверения Этайн, она по-прежнему не испытывала ни малейшего доверия к наглому юнцу, заморочившему голову неопытной девушке. Иосиф вздрогнул, на мгновение выпрямился. И тотчас же снова опустил голову. – Я хочу вам помочь... – неуверенно произнес он, а затем, чуть помолчав, торопливо добавил: – Я не желал причинить ей зла, поверьте! Гундульф рядом с Эмлин недоуменно хмыкнул. Затем шепнул ей на ухо: – Это кто? Тот самый иудей? Эмлин молча кивнула. И даже не задумалась над тем, увидел ли Гундульф этот кивок в полутьме. Мысли у нее были сейчас заняты совсем другим. Ну вот зачем Иосиф все-таки затеял это безумство – стал ухаживать за Этайн? Просто искал себе приключений? Но ведь только полный глупец мог надеяться, что соблазнение дочери базилиссы сойдет ему с рук! Или, может быть, он вздумал таким отчаянным способом войти в родство с императорами? Но ясно же, что церковь ни за что не признала бы брак христианки с иудеем! А может быть, за спиной у него стояли по-настоящему серьезные силы? Скажем, Константин, базилевс Восточного Рима, давний враг той, кого он называл «британской еретичкой» и «кровосмесительным отродьем»? Вот эта догадка выглядела куда более правдоподобной. Почему бы Константину не попытаться выманить дочь «еретички» к себе в столицу, чтобы сделать заложницей и заодно опозорить на весь цивилизованный мир? – Брось, Эми, – вдруг услышала она тихий шепот Гундульфа. – Не усложняй. Вздрогнув, Эмлин испуганно повернулась к нему. Жар вдруг прилил к ее щекам, ожег их, словно здешнее палящее солнце. Неужели она настолько сильно задумалась, что позволила своим мыслям вырваться наружу? Ну и где, в таком случае, ее хваленая, вырабатывавшаяся годами выдержка? И не хватало еще, чтобы всё это услышал Иосиф! – Да что я, не догадываюсь, о чем ты думаешь? – всё так же тихо продолжил Гундульф, и у Эмлин чуточку отлегло от сердца. А следом в голову ей пришла наконец по-настоящему разумная мысль: «Не трать время попусту. Парень предлагает помощь – вот и пользуйся! А с его мотивами разберешься потом». И тогда Эмлин снова повернулась к Иосифу. – Хочешь помочь? Тогда помогай. У тебя фонарь заправленный есть? – Зачем мне фонарь? – не задумываясь, откликнулся тот. И тут же пояснил: – У меня есть кое-что получше. Подождите чуточку! И не успела Эмлин опомниться, как Иосиф юркнул обратно в обсерваторию и скрылся за дверью, наглухо закрыв ее за собой. На некоторое время в помещении воцарилась почти полная темнота. Лишь откуда-то сверху на середину площадки падал одинокий луч света, узкой светлой полоской пересекая половицу. А из-за двери доносились приглушенные голоса, стук, скрежет и шарканье ног: видимо, Иосиф и Олаф передвигали по полу что-то тяжелое. Затем в обсерватории что-то с грохотом упало, и тотчас же раздался жалобный звон бьющегося стекла. – Хм... – озадаченно произнес Гундульф. В тот же миг дверь наконец распахнулась, и на площадку, тяжело дыша, ввалился Иосиф. К груди он прижимал пузатый кувшин с высоким горлышком. В свете, падавшем теперь из дверного проема, бок кувшина слабо поблескивал красной медью. – Вот, – объявил Иосиф, опуская кувшин на пол. – Здесь у меня зелье для ночной подсветки зеркала. Но оно подойдет и для факела. Гундульф снова хмыкнул – на сей раз с явным любопытством. Эмлин промолчала, но мысленно тяжело вздохнула. Мало ей было обзавестись таким сомнительным помощником, как Иосиф, так теперь еще опять всплыло это «зелье» – судя по всему, то самое, что опалило волосы Этайн! Между тем в дверном проеме, заслонив собой свет, появился темный силуэт. В помещении сразу же заметно потемнело. – Эй, обожди! – воскликнул силуэт голосом Олафа. – Что у тебя там в сосуде? Та же самая дрянь? Иосиф хмуро кивнул. Затем робко проговорил: – Я его капну совсем немножко. Не перелью. Эмлин едва сдержала вздох: затея Иосифа ей по-прежнему не нравилась. Но и ждать, пока тот раздобудет другой светильник, она не собиралась. – Хорошо, – чуть поколебавшись, сказала она. – Пусть будет факел. Иосиф тут же оживился. Кивнул торопливо: – Я сейчас. А в следующее мгновение он сорвался с места и, пролетев мимо Эмлин и Гундульфа, скрылся в темноте. Ждать Иосифа пришлось совсем недолго. Вскоре тот вернулся, держа в руке короткую палку, увенчанную толстым набалдашником. – Пришлось снять со стены, – почему-то смутившись, пояснил он. – Потом верну на место. Эмлин недоуменно посмотрела на него и пожала плечами. «Мне-то какое до этого дело! – подумала она с раздражением. – Зажигай наконец – да и пошли вниз!» Неожиданно Иосиф тихо охнул. Затем он пробормотал себе под нос что-то неразборчивое, явно не по-латыни. И застыл в напряженной позе. – Ну что там еще? – буркнула Эмлин. Иосиф чуть слышно вздохнул, а затем, наклонившись, бережно опустил палку на пол. – Да пустяки, – торопливо проговорил он, выпрямляясь. – Сейчас всё сделаю, домина... И не успела Эмлин опомниться, как Иосиф со всей силы рванул ворот своей туники. Миг – и в руке у него оказался длинный, похожий на ленту лоскут ткани. – Ну вот, – объявил он с нарочитой безмятежностью. – Я же говорю: всё в порядке! Некоторое время Эмлин ошарашенно наблюдала, как Иосиф обматывал набалдашник палки безжалостно оторванным куском своей туники, явно новой и совсем мало ношенной. Наконец, немного приведя мысли в порядок, она задумчиво покачала головой. Что ж, этот странный парень определенно не походил на расчетливого пройдоху! Между тем Иосиф наклонил над палкой кувшин. Пару раз негромко булькнула жидкость. Затем Эмлин ощутила отчетливый запах серы – и, разумеется, ничуть ему не удивилась. Кто бы сомневался, что Иосиф тогда, на верхней площадке башни, жег именно этот состав – и что именно от его-то вспышки и пострадала Этайн! Если чему Эмлин и удивилась – так это самому обычному кресалу, появившемуся у Иосифа в руке. Удивилась и даже немного огорчилась: она-то уж было понадеялась, что «колдун» оправдает свое прозвище и воспользуется хотя бы зажигательной палочкой или механическим огнивом. По крайней мере, это было бы уж точно быстрее. Иосиф и в самом деле провозился довольно долго. Согнувшись в три погибели и зажимая между колен деревянную рукоятку факела, он сосредоточенно ударял кресалом по золотистой палочке серного колчедана, каждый раз выбивая из нее сноп ярких искр. Однако загораться его зелье не желало ни в какую. Не помогали даже вырывавшиеся изо рта Иосифа яростные ругательства – ни ливийские, ни латинские, ни еврейские. Довольно скоро у Эмлин вновь стало закрадываться нехорошее подозрение: да уж не нарочно ли парень тянет время? Усилия Иосифа увенчались успехом, как раз когда Эмлин окончательно потеряла терпение. После особо витиеватого латинского ругательства набалдашник факела внезапно полыхнул, разом превратившись в ослепительно-белый сгусток пламени. В нос Эмлин ударил едкий тошнотворный запах. Отшатнувшись, она непроизвольно зажмурилась. Студенистой медузой заколыхалось перед ее глазами большое переливчатое пятно. – Эми?.. – встревоженно воскликнул стоявший рядом Гундульф. И тотчас же крепкая рука подхватила ее под локоть. – Я в порядке, не беспокойся... – безотчетно пробормотала Эмлин. Тут же опомнившись, она торопливо проговорила: – Спасибо, что подхватил, я чуть не упала... По правде говоря, Эмлин сейчас слукавила – но совсем чуть-чуть и совсем невинно. Разумеется, она устояла бы на ногах и сама. Но должен же был Гундульф наконец почувствовать себя сильным и нужным! А еще через мгновение раздался деловитый голос Иосифа: – Всё, можно идти! – Пошли, – кивнула Эмлин. Слова Иосифа окончательно привели ее в чувство, заставили собраться.

* * *

Факел Эмлин у Иосифа отобрала. Освещать путь самостоятельно ей было явно сподручнее. Особенно – когда надо было спускаться быстро, а перед глазами продолжали плавать цветные пятна. Иосиф возражать ей и не стал – хотя явно не обрадовался. Так они и отправились на поиски беглянки: впереди Эмлин, за ней Гундульф, а позади всех – Иосиф. Олаф остался наверху. Не по своей воле: с подвернутой ногой по лестницам особо не побегаешь! Спуск Эмлин не понравился чрезвычайно – и из-за закрученных спиралью лестниц, и из-за высоких неудобных ступеней, но больше всего из-за освещения. На первых двух ярусах, встретившихся на пути, светильники не горели вообще, и полагаться приходилось только на факел. А тот не только ярко пылал, но и ощутимо грел, так что приходилось нести его в вытянутой руке, держа как можно дальше от лица. Ко всему прочему, от факела еще и исходили клубы густого удушливого дыма. Гулявшие по башне сквозняки закручивали дым то в одну сторону, то в другую, то вздымали его к потолку, то бросали в лицо спускавшемуся следом за Эмлин Гундульфу. Тот покашливал и время от времени негромко ругался на чудно́ звучавшей, но вполне понятной вестготской латыни. Судя по всему, дым иногда долетал и до Иосифа – во всяком случае, парень иногда издавал странные сдавленные звуки, словно изо всех сил боролся со рвавшимся наружу кашлем. В такие моменты Эмлин ощущала в глубине души нечто вроде злорадства. Симпатии к Иосифу она не испытывала по-прежнему. И всю дорогу она прикидывала, куда могла податься Этайн. Вариантов было немного, но ошибиться все равно не хотелось. Оставлять девочку одну в таком состоянии было нельзя ни в коем случае. Тем более – в чужой стране, да еще и при столь необычной внешности. И это не говоря о хозяйничающих, как выяснилось, в городе «колёсниках»! Конечно, лучше всего, если бы Этайн пряталась сейчас где-нибудь в башне. Несмотря на всё самодурство кентуриона, здесь она оставалась более или менее в безопасности. А вот если беглянка выбежала наружу... Еще вчера окрестности Ликсуса казались Эмлин достаточно безопасными. Теперь – уже нет. На третьем ярусе оказалось заметно светлее. Свет исходил и из широкого окна, и из двух масляных ламп, горевших по сторонам узкой дощатой двери. А рядом с дверью Эмлин обнаружила привалившегося к стене темнокожего солдата – судя по закрытым глазам и легкому всхрапыванию, безмятежно спящего прямо на посту. Дверь Эмлин хорошо помнила: та вела в камору кентуриона. А вот солдат был ей незнаком. Впрочем, большого значения сейчас это не имело. Будить солдата она все равно не собиралась. Раз уж тот не проснулся от яркого света факела, то Этайн не заметил бы тем более. На разговор с кентурионом она тоже решила не тратить времени. Узнать от него что-либо полезное она не надеялась. Оказалось, примерно о том же размышлял и Гундульф. Только к выводу он пришел немного к другому. И, кивнув на дверь, предложил: – Эми, я потолкую с ним? Пусть выход перекроет. И сразу же пояснил: – Не надо ей на улицу. Это было резонно. К тому же без Гундульфа разговаривать с Этайн было явно сподручнее. Эмлин согласно кивнула. Затем она невольно покосилась на Иосифа. Подумала хмуро: «Вот бы еще и его куда-нибудь отправить!..» Но никакой идеи в голову ей так и не пришло. Так что путь она продолжила на пару с Иосифом. И уже на следующем, «казарменном», ярусе тот внезапно пригодился – когда им преградил путь смуглый верзила в солдатской тунике. – Эй, баба! Куда прешься?! – рявкнул солдат со всей мощи и для пущей убедительности направил на Эмлин острие короткого копья. Среагировала Эмлин сразу. Первым делом небрежным движением передала факел Иосифу – тот не подвел, подхватил сразу. И тотчас же изготовилась к схватке. Левую ногу вперед, чуть наклониться – чтобы было удобно сразу же уйти от удара... И снова выпрямилась – старательно изобразив растерянную, беззащитную улыбку. Потому что драться сейчас было нельзя. И не только потому, что к солдату тут же подоспела бы подмога. Эмлин сопровождала Этайн – а значит, представляла дружественную страну. – Мне наружу надо, – спокойно проговорила она. Затем для верности добавила: – Приказ кентуриона. – Какой еще приказ? – буркнул солдат. – Стой, кому говорю! И неизвестно, что случилось бы дальше, если бы в их разговор не вмешался Иосиф. – А такой приказ, дорогой мой Юба, – произнес тот ровным голосом, – что не надо чинить препятствий свите, сопровождающей нобилиссиму Этайн, племянницу нашей базилиссы, да хранит их обеих Бог Авраама, Исаака и Иакова! Мысленно Эмлин грустно усмехнулась. Ага, как же! Станет солдат прислушиваться к словам какого-то там штатского оптика, да еще и почти мальчишки! Придется, видимо, ждать, пока Гундульф переговорит с кентурионом, пока тот отдаст приказ – это еще если отдаст... Сколько это еще продлится и где к тому времени будет Этайн? Но слова неожиданно подействовали. Юба опустил копье. А Иосиф тут же перешел в наступление. Выйдя у Эмлин из-за спины, он подошел к солдату вплотную. Дотронулся до копья рукой, затем мягко отвел древко в сторону. – А скажи-ка, дорогой Юба, – спросил он негромко, – сама великолепная тут не появлялась? Такая высокая девушка с красными волосами? Солдат оторопело уставился на него. – С красными волосами? Это та, которая в кладовой? Так она что, племянница... Иосиф и Эмлин одновременно кивнули. – Она уже не в кладовой, – сообщил Иосиф. – Куриан отпустил ее и очень долго извинялся. Солдат вдруг хмыкнул, затем расплылся в улыбке. И тут же снова посерьезнел. – Не видел, доминэ колдун, – покачал он головой. – Но я только что из казармы, так что... – Ясно. – Иосиф разочарованно вздохнул. – Но кто-то и в самом деле бежал, – поспешно продолжил солдат. – Видеть-то я не видел, но слышал точно – еще удивился... Вон там, доминэ! И он легонько ткнул острием копья в пол. Кажется, солдат собирался поведать что-то еще – но дослушивать его Эмлин уже не стала. Чтобы обежать ярус взглядом, много времени ей не потребовалось. И, конечно же, никаких укромных закоулков, где можно было бы спрятаться, здесь не нашлось. А в солдатскую камору Этайн не пошла бы уж точно. Так что задерживаться здесь было незачем. Кивнув солдату, Эмлин повернулась к Иосифу. Показала глазами на лестницу: пора, мол. Тот понял – кивнул в ответ. Затем повернулся к солдату. – Ладно, Юба. Сейчас не до подробностей. Пропустишь нас? К удивлению Эмлин, солдат молча посторонился.

* * *

Ярусом ниже им и вовсе никто не препятствовал. Солдат там оказалось не меньше десятка, но, завидев Иосифа, они сразу расступились, открыв проход к следующей лестнице. Какой-то молодой парень даже отсалютовал ему – вроде в шутку, а вроде и всерьез. Всё это удивило Эмлин даже больше, чем странная покладистость Юбы. «Пожалуй, стоило бы разобраться, в чем тут дело», – мысленно отметила она для себя. Задерживаться здесь она тоже не стала. Кроме многолюдности, этот ярус ничем не отличался от предыдущего. Искать на нем Этайн тоже не имело смысла. Нужно было осмотреть последний надземный ярус – с выходом наружу. А дальше оставался недоброй памяти подвал со знакомыми уже кладовыми... Впрочем, Эмлин предпочла бы, чтобы Этайн отправилась именно туда, а не выскочила на улицу. Подвал казался ей более или менее безопасным: по крайней мере, там не было палящего солнца и испепеляющей жары. Пока спускались по лестнице, внезапно догорел факел. Вот только что пылал ослепительным белым огнем – и вдруг погас, выбросив напоследок облако густого удушливого дыма. И хотя в дурные предзнаменования Эмлин старалась не верить, сердце ее сейчас екнуло от неприятного предчувствия. Еще беспокойнее ей сделалось после разговора Иосифа с караульным, стоявшим у выходной двери. Нет, тот повел себя не как Юба – не стал ни загораживать путь, ни грозить копьем. Но легче от этого Эмлин не стало. – Это ты, Гарамант? – первым же делом окликнул солдата Иосиф. – Ну я, – кивнул тот. – Бог весть сколько уже тут торчу. – Девушку не видел? – Чужестранку? Так она на улицу убежала, – откликнулся солдат как ни в чем не бывало. И тут Иосиф застыл как громом пораженный. Даже при скудном освещении масляных ламп Эмлин отчетливо увидела, что лицо его сделалось мертвенно-серым. – И ты... – проговорил он, запинаясь. – Ты ее отпустил?! – Ну да, – невозмутимо подтвердил солдат. – Ну а как я мог ее удерживать? Мне, знаешь ли, голова на плечах дорога́. Мгновение Иосиф стоял неподвижно, устремив на солдата остекленевший взгляд. Затем медленно двинулся на него. – Да ты... Да она же там заживо изжарится!

* * *

Солнце. Жгучее, раскаленное, по-настоящему африканское. Сгусток белого огня висит почти над самой головой, так что тень, отбрасываемая Танькой, совсем короткая. Всё так же, как вчера: слепящий свет сверху, раскаленные камни под ногами и изнуряющий зной со всех сторон. Правда, вчера на голове у Таньки была шляпа с широкими полями – нелепая на вид, но защищавшая от непривычной жары. К тому же в городе можно было найти спасительную тень – то под густой кроной дерева, то в уютном зале таверны. Сейчас всё куда как хуже: голова у нее не покрыта, а тени нет и в помине. Ну, вернее, найти-то укрытие от палящего солнца нетрудно: по обеим сторонам от дороги то там, то здесь виднеются заросшие кустарником овражки. Только вот сходить с дороги она и не думает. Щурясь от невыносимо яркого света, Танька бредет по пыльной булыжной мостовой. За спиной у нее целится в лазоревое небо исполинский менгир Булгарской башни, впереди блестит жидким золотом широкая полоса океана. Но Таньке дела нет ни до небесной лазури, ни до океанского золота. Даже испепеляющая жара – и та ее сейчас не трогает. «Поджарюсь – и поделом мне!» – вертится в ее голове.

* * *

Стоило Эмлин выглянуть из башни, как ее обдало волной душного жара. Невольно она сделала шаг назад, в тот же миг налетев спиной на Иосифа. Тот ойкнул и немедленно извинился. Наверное, в других обстоятельствах это выглядело бы забавно: уж Иосиф-то в их столкновении был точно не виноват. Но сейчас Эмлин было не до веселья. – Часто у вас так? – спросила она машинально. И тут же, пересилив себя, вышла на улицу. – Нет, домина, – откликнулся Иосиф за ее спиной. – Обычно днем куда прохладнее. Но нынешний июнь невероятно жаркий – с самых календ вот такое. Даже старики удивляются. Эмлин хмуро кивнула. «Вот же повезло!» – подумала она с досадой. А вслух распорядилась: – Ладно. Идем. – Может, разделимся, домина? – спросил Иосиф. Эмлин мотнула головой. – Нет. Вместе. Вообще-то такое решение ей самой казалось сомнительным. Выйдя из башни, Этайн могла направиться в любую сторону. Разделившись, искать ее было бы явно сподручнее. Возможно, даже стоило бы поднять на ее поиски всю кентурию. Но Эмлин все-таки решила иначе. Сама она надеялась Этайн не только найти, но и успокоить. А если бы ее стали разыскивать солдаты – рыскать по оврагам, прочесывать кустарники? Ну не могла же она устроить на свою подопечную облаву, как на дичь! Но больше всего Эмлин не хотела, чтобы этим занимался Иосиф – по крайней мере, один, без ее присмотра. Выбор, впрочем, у нее был невелик. Пускаться на поиски в одиночку она не хотела: слишком плохо знала местность. Обращаться за помощью к Куриану – тоже. Как минимум – чтобы не терять времени. Вон Гундульф к нему отправился – ну и где он теперь? Так что, как ни прискорбно это было, приходилось рассчитывать на содействие Иосифа. Отойдя от башни на десяток шагов, Эмлин осмотрелась по сторонам. Затем пробежала глазами по желтовато-серой ленте дороги в надежде высмотреть на ней светло-зеленую фигурку. Но дорога оказалась безлюдной, да и окружающая пустошь тоже. Лишь совсем в отдалении виднелось небольшое стадо то ли овец, то ли коз – и крошечная фигурка пастуха рядом. Невольно взгляд ее задержался на торчавшем на полпути к гавани угрюмом здании с высокой, похожей на поставленный вертикально гроб башней. Ни фортом, ни церковью здание явно не было. Видимо, какая-то машина, предположила Эмлин. И тут же решила, что уж туда – к людям, к механизмам – Этайн не пошла бы ни за что. Впрочем, оставалось еще несколько укромных мест, в которых можно было спрятаться. Например, чахлая серовато-зеленая рощица, в одном месте подходившая почти к самой дороге. Например, несколько заросших высоким кустарником оврагов, тянувшихся по пустоши. Но, конечно, разглядеть с такого расстояния укрывшегося в роще или овраге человека нечего было и надеяться. Вздохнув, Эмлин повернулась к Иосифу. – Вот что. Пойдешь по дороге. Я рядом – по пустоши, по кустам. – Как скажешь, домина, – откликнулся тот. – Но я бы не советовал. Там змеи попадаются. И бу сиа тоже. И тут Эмлин испугалась. Не за себя – за Этайн. Кто такие бу сиа, она не знала, но чтобы полностью лишиться покоя, достаточно было и змей.