Глава 42. Танькины блуждания
25 ноября 2025 г., 19:36
Сердце частыми толчками гонит из груди кровь, та бурным потоком несется в голову, распирает ее, с силой ударяет в виски. Кажется, голова не выдержит сейчас этих ударов и расколется. А перед глазами колышется искрящееся красноватое марево, сквозь которое едва проступают темные ветки колючек...
Неверными шагами, на подгибающихся ногах Танька медленно спускается по склону – к швыряющему ей в глаза жгучие блики зеркалу моря. Под ногами у нее давно уже не плоские булыжники мостовой, а утыканные шипами сухие ветки неведомого кустарника и острые осколки известняка.
Сколько же она уже прошла? Километр, два, три? Казалось бы, что мешает обернуться, отыскать глазами башню? Но башня – это леди Эмлин, это Олаф – и это Иосиф... «Дойти до реки, намочить голову... И умереть – или, еще лучше, провалиться в обновление – чтобы милосердный организм стер из памяти все события последних дней...» Мысли путаются в Танькиной голове, сливаются с расплывающимися перед глазами многоцветными пятнами в единое причудливое кружево. А в ушах у Таньки сейчас стоит непрерывный гул – и она не понимает, море это шумит или ее собственная кровь.
Шаг, еще шаг. Склон сделался круче, колючие ветки под ногами исчезли, и без того скудная трава окончательно уступила место каменистой осыпи. Маленький камешек внезапно выскользнул из-под подошвы, с негромким стуком покатился вниз. Испуганно взмахнув рукой, Танька остановилась.
Что-то тихо прошуршало рядом с ее ногами. Миг – и из-под желтого угловатого камня прямо к башмаку выскользнула тоненькая полосатая лента, вскинула заостренную, похожую на наконечник копья голову с большими выразительными глазами.
Сердце у Таньки на миг замерло и тут же заколотилось еще сильнее. Голова ее закружилась, багровое марево перед глазами заколыхалось, виски сдавило стальным обручем. Тихо ахнув, Танька медленно опустилась на корточки – прямо перед замершей змеей.
Змея рывком приподняла переднюю часть тела и вновь неподвижно застыла, устремив Таньке в лицо немигающий взгляд. На конце ее изящной расписной мордочки на миг появился раздвоенный язычок и тут же исчез.
– Какая же ты красавица... – прошептала Танька пересохшими губами и непроизвольно потянулась к змее. Та рывком отдернула голову от ее ладони, вытянула палочкой переднюю часть туловища – и вдруг, грациозно извиваясь, метнулась прочь. Миг – и змея скрылась между камнями, и только тонкий и гибкий, словно ивовый прут, кончик ее хвоста еще долго виднелся снаружи, медленно втягиваясь в узкую щель. Как зачарованная, Танька следила за этим хвостом, не смея шевельнуться. Удушливая жара, непрекращающийся шум в ушах, давящая боль в висках, багровый туман перед глазами – всё это потеряло для нее значение, отступило в сторону.
Но когда змея окончательно скрылась среди камней, наваждение внезапно отпустило Таньку. Зной, удушье, слепящий солнечный свет разом обрушились на нее с новой силой. А восторг натуралиста, только что безраздельно владевший ею, в тот же миг сменился ужасом от совершённой ею глупейшей выходки. Да разве можно было столь неосторожно вести себя со змеей – и не со знакомой по Придайну гадюкой, а с неведомым африканским гадом, среди которых есть и смертельно опасные, способные убить укусом даже лошадь или быка, не говоря уже о человеке!
Зато недавнее желание умереть к Таньке так и не вернулось.
* * *
Совет Иосифа, похоже, был не напрасен: ядовитые гады на пустоши действительно водились. Не успела Эмлин отойти от башни и на сотню шагов, как прямо перед ней на дорогу выползла маленькая полосатая змейка. Шедший рядом Иосиф тотчас же сообщил, что это всего лишь песочная змея, укус которой не опаснее пчелиного. Однако спокойнее на душе у Эмлин не стало. Мало ли как подействует яд, безобидный для людей, на сиду! Да и кто сказал, что Этайн встретит именно такую же змею, а не какую-нибудь другую, куда более опасную? А потом Эмлин увидела «знак Колеса», старательно выбитый кем-то на большом камне. И ей сразу стало не до змей. Разумеется, о «колесной вере» Эмлин знала очень давно – еще со времен появления в Аксуме Гэбрэ Гэргэла. А перед африканским путешествием она постаралась выяснить о поклонниках Четверых всё, что только было возможно. И, выяснив, встревожилась не на шутку. Правда, по-настоящему опасения у нее тогда вызвал Египет: там «колёсники» напоминали о себе то и дело – и аксумские, и местные. Ни в Карфагене, ни тем более в Мавретании встретиться с ними она не ожидала. И все-таки в Мавретании «колёсники» имелись. Об этом свидетельствовали и их знаки, пару раз встретившиеся Эмлин в Ликсусе, и пересказанный рыжим мошенником слух о пророчице Саджах, будто бы обосновавшейся в Атласе. Хотя этому слуху Эмлин не поверила, совсем его она тоже не отбросила. Дыма без огня, как известно, не бывает. Что помешало бы объявиться в здешних горах какой-нибудь самозванке? И вот теперь еще одно подтверждение. Причем куда более веское, чем прежние. По-быстрому начертить «знак Колеса» углем на заборе вполне смог бы какой-нибудь гость из восточных стран – хоть моряк, хоть купеческий слуга, хоть странствующий проповедник. Однако для того, чтобы вырубить его в камне, требовались и время, и умение. Да и что побудило бы чужестранца отправиться на окраину незнакомого города, где нет ни ночлега, ни пропитания, ни развлечений? Поглощенная размышлениями, Эмлин сама не заметила, как сошла на обочину. Опомнилась она уже возле самого камня. Вблизи «колесо» оказалось не столь аккуратным, как это выглядело с дороги: обод его был неровным, а одну из спиралей пересекала глубокая выбоина. И все-таки это была работа каменотеса, умевшего пользоваться резцом. – Что случилось, домина? – послышался за спиной обеспокоенный голос Иосифа. Эмлин обернулась. – Откуда это здесь? – Она показала на знак. Иосиф с недоумением посмотрел на камень – и вдруг застыл. Лицо его помрачнело. – Странно, – произнес он задумчиво. – На той неделе здесь его еще не было. – Знаешь, что это? Иосиф кивнул. Затем поморщился. – Еще бы не знать! И тут Эмлин напряглась, словно охотничья собака, взявшая след. Эх, выведать бы сейчас у парня всё, что он знает об этих знаках! А главное – о тех, кто оставляет их в Ликсусе и его окрестностях! Но сказала она, конечно же, совсем другое: – Ладно. Идем дальше. Отвлекаться от поисков сейчас было не время.* * *
До моря Танька всё-таки добралась. И не только намочила себе голову, но и зашла в воду по колено – благо берег оказался пологим, а вода – прозрачной. А потом не утерпела – и как была, не снимая платья, плюхнулась на песчаное дно. Так она и сидела в одиночестве в теплой, но все равно освежающей морской воде – долго-долго, прикрыв глаза, вслушиваясь в ласковый шелест волн и почти позабыв и о позоре своем, и о предательстве. Лишь когда красная пелена перед ее глазами развеялась, Танька решилась осторожно приоткрыть глаза. Щурясь от яркого света, она некоторое время отрешенно любовалась резвившейся совсем рядом стайкой серебристых глазастых рыбешек и неспешно шагавшим по песку раком-отшельником, высунувшим смешные стебельчатые глаза из-под заселенной им улиточьей раковины. А затем, вздохнув, поднялась на ноги. Нет, возвращаться в башню Танька по-прежнему не собиралась. Немного поразмыслив, она решила отправиться в сарай – к «инженерным девушкам», к Здравко, к Серен. Пусть хотя бы они не волнуются из-за ее исчезновения! Выбравшись на сушу, Танька долго шла вдоль береговой линии по красновато-желтому песчаному пляжу. Кое-где среди песка виднелись камни – крупные и мелкие, красновато-бурые и почти черные, усыпанные светлыми бугорками морских желудей. Тут и там возле камней по песку распластались кустики морского дуба – грязно-зеленые, пахнущие йодом и морем, совсем такие же, как на камбрийском побережье. На их плоских, покрытых похожими на ягоды вздутиями веточках громоздились угольно-черные раковины мидий – тоже хорошо знакомые и привычные. Нагнувшись, Танька подобрала с песка одинокую, побелевшую от времени створку мидии, повертела ее в руке и невольно улыбнулась. «Правильные девушки цветам радуются, – пришло ей в голову, – а я не пойми чему: то змеям, то водорослям, то ракушкам!» Створку она выбросила. Уж если было брать мидию в коллекцию – так хотя бы целую. К тому же особых отличий у здешних мидий от британских вроде бы не было. Но самое главное: чтобы сохранить мидию целиком, пришлось бы обращаться к Олафу: все запасы спирта хранились именно у него. А о том, как теперь показаться Олафу на глаза, Танька боялась даже думать. Больше Танька всю дорогу не подбирала ничего – ни угольно-черных вытянутых мидий, ни ребристых буровато-серых сердцевидок – совсем таких же, как в устье Туи, – ни копошившихся в оставленных приливом лужицах морских блох. Даже распластавшегося на песке мертвого, но совсем целого крабика – и того обошла стороной. Пару раз она все-таки останавливалась, но лишь для того, чтобы смочить голову водой и идти дальше – в сторону строящегося порта. Заходить в порт Танька не осмелилась: остановилась, не дойдя шагов ста до пристани. Доносившиеся со стройки грубые голоса рабочих, переговаривавшихся на непонятном гортанном языке, вызвали у нее безотчетный страх. Вылив напоследок пригоршню морской воды себе на темя, Танька двинулась прочь от берега, в глубь уже знакомой ей каменистой пустоши. Путь ее лежал к видневшемуся в отдалении одинокому сараю с низкой красно-бурой крышей. До торной дороги, тянувшейся от пристани к городу, Танька так и не добралась. К сараю она двинулась прямо по пологому склону, покрытому редкой и не по-июньски жухлой травой. Поначалу подъем Таньке давался легко: недавнее морское купание не только прояснило ей голову, но и словно прибавило сил. К тому же башмачки, промокшие во время ходьбы по пляжу, очень скоро высохли и перестали натирать ноги. Вскоре, однако, начались неприятности – сначала пустячные, а потом и нешуточные. Очень быстро выяснилось, что до сарая не так уж и близко. Хуже того, добраться до него напрямик оказалось невозможно. Сначала дорогу преградили заросли низких, но густых и очень колючих кустов. Обходя их стороной, Танька наткнулась на узкий, но глубокий овраг с крутыми каменистыми склонами. И тянулся этот овраг, похоже, через весь склон – до самого прибрежного пляжа. Возвращаться к морю Таньке, разумеется, не захотелось. Немного подумав и внимательно осмотрев склоны оврага, она решила осторожно перебраться через него и продолжить путь. Правда, возле кустов откос выглядел слишком крутым для спуска. Пришлось идти вдоль обрыва в сторону моря. Пройдя с десяток шагов, Танька остановилась. Здесь склон был чуть более пологим, а торчавшие из глинистой почвы крупные камни казались вполне надежной опорой. На всякий случай Танька потрогала ближайший камень ногой. Тот не шелохнулся. Осмелев, она встала на него, а затем стала осторожно спускаться, переступая с камня на камень, как по ступеням. Довольно быстро ей удалось добраться до середины спуска. Тут-то овраг и показал ей свое коварство. Очередной камень – большой, угловатый, такой надежный с виду – шевельнулся под ее ногой и стронулся с места. От неожиданности Танька потеряла равновесие и, взмахнув руками, завалилась на бок. Сгоряча она попыталась быстро подняться, оперлась на локоть – и мелкие камешки под ее рукой покатились. Снова упав на бок, Танька поехала вниз по склону – всё быстрее и быстрее. Тщетно она пыталась ухватиться за гладкие комья глины и тут же выдиравшиеся с корнями травинки. Затем подол ее платья все-таки зацепился то ли за куст, то ли за камень – но это не остановило скольжения, лишь замедлило спуск. Затрещала рвущаяся ткань. Что-то колючее больно царапнуло по лодыжке. Ойкнув, Танька перевернулась на живот, проскользила еще немного по острым камням – и наконец остановилась, упершись пяткой во что-то твердое и прочное. Сердце у нее колотилось часто-часто – не столько от жары, сколько от страха. А воображение рисовало ей бездонную пропасть, разверзшуюся совсем рядом. И даже то, что Танька прекрасно помнила хорошо видное сверху каменистое дно оврага, не могло избавить ее от этого наваждения. С трудом отдышавшись, Танька осторожно приподнялась на локтях. Затем она отбросила свесившуюся на глаза прядь волос и осмотрелась по сторонам. И обнаружила себя на дне узкой расщелины, среди редкой серо-зеленой травы, торчащей между обломков желто-бурого известняка. На одной из травинок сидел богомол – или кто-то очень похожий на богомола, с такими же длинными передними ногами, молитвенно сложенными перед хитрой заостренной мордочкой. Правда, было это существо явно мельче пойманного в Вестготском королевстве. К тому же голова у него заканчивалась длинным, раздвоенным на конце отростком, а между глаз торчали пышные, словно у ночной бабочки, гребенчатые усы. «Ух ты какой! Поймать бы!» – привычно мелькнуло у Таньки в голове. Но в тот же миг в памяти у нее всплыло удивленное лицо Олафа, впервые увидевшего богомола, следом перед глазами одно за другим пронеслись чудовищные события утра – и порыв этот, едва зародившись, тут же угас. Подавив остатки сожаления, Танька решительно отвернулась от своей находки. Затем она еще раз огляделась по сторонам и наконец поднялась на ноги. И тотчас же ощутила, что с ее одеждой что-то не так. Уже предчувствуя неладное, Танька выставила вперед ногу, опасливо опустила взгляд. И с ужасом обнаружила на подоле любимого зеленого платья огромную дыру. Сквозь дыру беззащитно – и при этом совершенно неприлично! – виднелось острое голубовато-белое колено. От колена вниз по голени тянулась длинная красная царапина. Охнув, Танька растерянно потрогала колено, затем машинально провела пальцем по царапине, тотчас же отозвавшейся жгучей болью. «Морская соль, наверное», – догадалась она. А затем в голову ей пришла совсем невеселая мысль: «Ну и как я появлюсь в сарае в таком виде? Ладно девушки – а Гундульф, а Здравко?» И все же большого выбора у Таньки не оставалось. Солнце сейчас стояло высоко, жара и не думала спадать, а тени, в которой можно было бы укрыться, на дне оврага не было и в помине. Нужно было либо продолжать путь к сараю, либо возвращаться к морю. Подумав, Танька выбрала первое. Как-никак, в сарае ее ждали «инженерные девушки» – а у нее для них имелась хорошая новость! Ведь весточку в Карфаген Иосиф все-таки отправил – а значит, можно было надеяться на помощь и на скорое продолжение путешествия. Однако попытка взобраться на противоположный склон оврага закончилась неудачей. Камни здесь оказались мелкими и сыпучими. Два шага вверх Танька по ним все-таки сделала, но на третьем чуть не упала, лишь чудом устояв на ногах. Оставалось одно: идти по дну оврага и высматривать места, более удобные для подъема. Снова пришлось задуматься: в какую сторону лучше двигаться? Спускаться к морю – это означало удаляться от сарая. А подниматься – вроде бы приближаться?.. Или овраг отворачивал куда-то в сторону? Увы, этого Танька не знала. Хуже того, даже прикинуть, как расположены друг относительно друга гавань, сарай и этот овраг, она была не в состоянии. Давно уже Танька убедилась, что с ориентированием на местности дело у нее обстояло из рук вон плохо – куда хуже, чем у всех ее знакомых, не считая разве что мамы. Правда, маму в таких случаях выручала невероятно хорошая память, помогавшая вернуться старым путем. Увы, у Таньки, в отличие от мамы, память была самой обыкновенной. Поколебавшись, она все-таки отправилась в сторону моря. Но прошла совсем недалеко. Обойдя большую глыбу известняка, Танька оказалась перед высоким раскидистым кустом с серыми извилистыми ветками, покрытыми блестящими овальными листьями. Но в глаза ей бросились не столько листья, сколько торчавшие между ними длинные шипы самого зловещего вида. И при этом куст заполнял собой весь узкий промежуток между почти отвесными склонами, выглядя совершенно непреодолимым. Словно в насмешку над Танькой, он еще и цвел – крошечными невзрачными желтыми цветочками. Сгоряча Танька все-таки попыталась протиснуться между ветвей – но ничего хорошего из этого не вышло. Острые шипы легко проткнули ткань рукава, больно оцарапали руку. Куст, словно страж при воротах, упорно не пускал ее дальше. И она сдалась – повернула обратно. Снова глыба известняка, снова осыпь из мелких камешков... На сей раз Танька даже не попыталась взбираться здесь наверх – сразу двинулась дальше по дну оврага. Она шла по каменным обломкам между голых, лишенных какой-либо растительности откосов. Лишь иногда на глаза ей попадался одинокий куст на склоне или чахлое деревцо, свешивавшееся над обрывом. Овраг не петлял, как река, а плавно изгибался то влево, то вправо, но все равно менял направление, и довольно скоро Танька совершенно потеряла представление о том, где находятся и башня, и гавань, и сарай. Между тем облик оврага хотя и неприметно, но все-таки менялся. Трава, пробивавшаяся на дне оврага между камней, делалась всё гуще, всё зеленее. Спустя некоторое время под ногами у Таньки заблестел ручеек. Пришлось идти осторожнее, чтобы не промочить ноги, – и при этом сдерживать всё усиливающееся желание зачерпнуть в пригоршню этой подозрительной, наверняка кишащей опасными микробами воды и напиться. А потом, после очередного поворота, перед Танькой разом открылись зеленые заросли. Высокие кусты с узкими листьями – ни дать ни взять, родной камбрийский чернотал – густо покрывали собой дно оврага, взбирались на его склоны. Не было бы вокруг так жарко и сухо, Танька вообще бы почувствовала себя как дома. Но самое удивительное обнаружилось, когда она приблизилась к зарослям вплотную. Оказалось, «чернотал» вовсю цвел – и вовсе не ивовыми сережками, а крупными розовыми цветками, испускавшими тонкий сладковатый аромат. И это было настолько неожиданно и удивительно, что Танька в растерянности остановилась. Всё еще не веря своим глазам, она неуверенно потянулась к тонкой зеленой ветке, затем наклонила ее к себе. И облегченно перевела дух. Нет, ничего ей не померещилось – просто это был не чернотал и вообще не ива. С каких это пор, например, у ив листья росли не поодиночке, а попарно! Ну а раз это было другое растение – стоило ли удивляться тому, что оно и цвело тоже по-другому? Танька задумчиво понюхала цветок, затем машинально растерла в пальцах блестящий темно-зеленый лист. Запах у листа был тоже совсем не ивовым. Нахмурившись, она пожала плечами. Растение определенно казалось ей знакомым – но узнать его никак не удавалось. При этом на Придайне оно не росло точно – а значит, скорее всего, Танька когда-то имела с ним дело на занятиях. Вот только на каких? На практикуме Анны Ивановны по лекарственным травам? Или на лекциях о жизни растений, читавшихся мэтром Рори? Увы, ни о каких похожих растениях ни там, ни там вроде бы не рассказывали и уж тем более их не показывали. Тогда почему же она так отчетливо помнит и эти узкие темно-зеленые листья, и эти бледно-розовые крупные цветки? Может, они встречались ей в какой-нибудь книге или в гербарии? «Ладно, потом соображу, – решила Танька в конце концов. – А может быть, Серен вспомнит». Мысль о самом простом и очевидном решении – показать растение Олафу – она решительно погнала прочь. К встрече с ним Танька была по-прежнему не готова. Ветку от куста она все-таки оторвала, благо колючек на «иве» не было. Выбрала с большим, почти совсем распустившимся бутоном – чтобы он и годился для подсчета частей цветка, и не осы́пался по дороге. И, отодвигая упругие побеги свободной рукой, двинулась сквозь заросли напролом.* * *
«Ну куда же делся абуна Родри? Неужели с ним что-то стряслось?» Тафари нервничал. И очень сильно злился на Йоро: угораздило же этого шепелявого болтуна сказать молодому абуне о трактирщице и ее ухажере-моряке! Ну а абуна хоть и хитроумный не по годам, а кровь-то в его жилах все равно играет. И не дай бог, если он с этим моряком еще и повздорил! Из абуны-то боец никудышный, это сразу видно, а моряки – те драться умеют! А главное: было бы из-за кого всю эту кашу заваривать! Сам Тафари, хотя завсегдатаем Исуловой попины и не был, Монику в ней видывал не раз. И, по правде говоря, никакой особенной красоты в трактирщице не примечал. Была она, по аксумским меркам, рыхловата – на стройную газель не походила уж точно. А о ее бледной коже и прямых, как конская грива, волосах и вовсе было нечего говорить! Но и не замечать, с каким вожделением смотрели на нее светлокожие жители побережья – что ромеи, что жители заморских северных стран, – он тоже не мог. А ведь абуна Родри, даром что смыслил в ереси Гэбрэ Гэргэла, тоже был северянином! Вот, выходит, и поддался чарам этой то ли маврусийки, то ли гетулки... Ну а Йоро уныло топтался рядом. После ухода абуны он враз помрачнел и с Тафари заговаривать больше не пытался. Тафари, разумеется, этому ничуть не огорчился. Обсуждать с этим ублюдком сомнительные прелести белокожих женщин он не собирался. Делиться с ним своими опасениями – тем более не желал. А потом выяснилось, что Йоро тоже не остался равнодушным к долгому отсутствию абуны. Правда, истолковал его по-своему. – Что-то долго нет твоего британца, – прошепелявил он ни с того ни с сего. – Может, он давно уже сбежал? Затем, воровато оглядевшись, Йоро вкрадчиво продолжил: – Слышь, парень... Отпусти уж меня, а? И тут Тафари основательно задумался. С одной стороны, велик был соблазн одним легким кивком избавиться наконец от ублюдка. С другой – ну зачем-то же понадобился этот Йоро абуне Родри! Еще, чего доброго, придется потом перед абуной оправдываться и выкручиваться – а оно надо? – Нет уж, – сказал он наконец. – Проси абуну: может, он над тобой и сжалится. А я тут ничего не решаю. Йоро вздохнул. Затем немного попереминался с ноги на ногу. И осторожно, бочком двинулся к олеандровым зарослям. – Э... – спохватился Тафари. – Куда это ты собрался? – Я-то? – Йоро остановился, посмотрел на него кротким, как у младенца, взглядом. – До ветру сбегаю. Быстренько – одна нога здесь, другая там. Мысленно Тафари ехидно ухмыльнулся. Как же, поверил он этому скользкому хитрецу! Но останавливать его и не подумал – наоборот, ободряюще кивнул. «Сбежит – и ладно, – решил он про себя. – Если что – скажу, что он меня обманул. А сам буду ни при чем!» Медлить Йоро, разумеется, не стал: тотчас же юркнул в кусты. Вскоре Тафари услышал в глубине зарослей треск ломающихся веток: видимо, беглецу надоела осторожность, и он ломанулся сквозь кустарник напрямик. Треск становился всё тише, а затем сменился дробным стуком осыпающихся камешков: судя по всему, беглец стал взбираться по склону. Преследовать Йоро Тафари, понятно, не собирался. Некоторое время он добросовестно вслушивался в шелест олеандров, а потом, уверившись наконец в своем избавлении от прохиндея, удовлетворенно хмыкнул и улыбнулся. А еще через мгновение улыбка сошла с его лица. Кусты снова трещали. Кто-то невидимый ломился сквозь них, медленно, но верно приближаясь. В первый миг Тафари настороженно замер. «Не дай бог леопард!» – мелькнула в его голове тревожная догадка. Однако уже через мгновение эту мысль сменила другая – успокоительная: «Да ну! С какой стати леопард будет бродить возле самого города?» Между тем треск в кустах ненадолго затих, но вскоре возобновился с новой силой. «Десятник говорил, что в тростниках по берегам Лукоса водятся кабаны, – внезапно всплыло в памяти у Тафари. – А отсюда до реки рукой подать!» Про себя он чертыхнулся. Кабан, конечно, был не так опасен, как леопард, но встреча с ним тоже ничего приятного не сулила. Впрочем, чуть подумав, догадку эту Тафари тоже отбросил. С какой стати кабану было бы переться в заросли ядовитого олеандра, да еще и туда, где пахло людьми? Нет, похоже, всё было гораздо проще! Сквозь кустарник шел, конечно же, человек. И тут Тафари осенило. «Тьфу ты! – воскликнул он мысленно. – Да ведь это, поди, Йоро возвращается, будь он неладен!» Еще сколько-то времени Тафари уныло вслушивался в шелест потревоженных кустов и хруст опавших сучков под невидимыми ногами. «Ишь какой честный сделался, – мрачно размышлял он. – Прямо-таки ангелочек. Сделал свои дела – и сразу обратно!» А когда шаги Йоро стали слышны совсем близко, Тафари не утерпел и насмешливо выкрикнул: – Ну что, с облегчением?! Если бы из кустов понеслись забористые ругательства, даже если бы оттуда выскочил разъяренный Йоро и набросился на него с кулаками – это бы он понял. Но ответом оказалась тишина. Разом не стало слышно ни хруста валежника, ни треска ломающихся ветвей. Теперь только листва вкрадчиво шелестела под легким ветерком да где-то в глубине зарослей тоскливо звенела одинокая цикада. Сначала Тафари растерялся. Затем в груди у него похолодело. Неужели там все-таки зверь? Ну а кто бы еще стал затаиваться, услышав человеческий голос? Да даже если бы это и оказался кто-нибудь двуногий, то все равно враг! – Эй, выходи! – неуверенно позвал он и замер в тревожном ожидании. А вдруг сейчас кусты расступятся, и прямо на него выскочит громадный желто-пятнистый леопард или сгорбленная полосатая гиена с щетинистой гривой! И кусты действительно расступились. Но не леопард предстал перед оцепеневшим Тафари, не гиена, не клыкастый вепрь – а иссиня-бледная худющая девица в изодранном зеленом платье, с разметавшимися по плечам волосами непривычного медно-красного цвета. В правой руке девица держала олеандровую ветку с розовым бутоном, в левой – увесистый желтовато-серый камень. От неожиданности Тафари попятился. А девица затравленно посмотрела на него и ойкнула.* * *
– Ты кто? – спросил Тафари. Спросил на геэзе: латынь напрочь вылетела у него из головы. Как и вообще то, что на свете бывают разные языки. Девица вытаращила на него и без того огромные глаза и снова ойкнула. Хотя ойкать стоило бы, конечно, не ей, а самому Тафари. Он-то себя считал самым обычном аксумским парнем – разве что служившим далеко на чужбине. А вот это странное создание с ушами как у фенека – оно и на человека-то походило лишь постольку-поскольку! Да не был ли это какой-нибудь коварный дух, попытавшийся притвориться обольстительной девой, но малость ошибшийся?! – Ты кто? – чуть запинаясь, повторил Тафари и перекрестился. Затем, опомнившись, поспешно изобразил ладонью Небесное Колесо – посолонь, как было принято у аксумских «колёсников». Не то чтобы Тафари вдруг взаправду уверовал в ересь Гэбрэ Гэргэла – но уж в чем в чем – а во всякого рода джиннах, демонах, заарах и прочей опасной нечисти «колёсники» толк знали. И не просто знали, а еще и умели им противостоять – с помощью вот этого самого знака. Во всяком случае, в защитную силу Колеса верили многие сослуживцы Тафари. Даже те, которые искренне считали себя православными христианами. Один из солдат его контуберния, аравиец Валид, уверял, что сам видел, как огненный джинн, едва завидев знак Колеса, обратился в тощую желтую собаку и трусливо сбежал. На девицу, однако, ни крест, ни колесо не подействовали. Ни в кого она не превратилась и никуда не сгинула – разве что выронила камень. А потом и вовсе сама перекрестилась, словно была не неведомым чудищем, а настоящей ромейкой-христианкой. Тафари, и без того растерянный, совсем опешил. Пару мгновений он стоял соляным столбом, словно жена библейского Лота. Затем, запинаясь, пробормотал: – Ты что, христианка?.. – Я тебя не понимаю... – неуверенно откликнулась девица по-латыни. Голос у нее оказался ничуть не демоническим, а самым обычным девичьим – тоненьким и чуть дрожащим. И тут к Тафари внезапно вернулся дар римской речи. – Ты кто? – в третий раз спросил он, перейдя наконец на латынь. – Я?.. – пролепетала девица. – Уже и не знаю... Но да, христианка, конечно... Машинально Тафари кивнул. На самом деле понял он из ее сбивчивого ответа немного. Ну ладно, слава богу, христианка... Если не врет, конечно. Но вот кто она такая и что делает в этом овраге? Вдруг она все-таки какой-то здешний дух, морочащий головы незваным гостям? – Ты живешь здесь, что ли? – продолжил он осторожно. Девица тотчас же мотнула головой. – Нет-нет... – торопливо откликнулась она. – Я тут случайно, я вообще нездешняя, из Британии... И снова Тафари опешил. Ну ничего себе! Британия – это же родной остров абуны Родри! – Из Британии? – переспросил он удивленно. – С острова? Девица тотчас же уверенно кивнула. Хмыкнув, Тафари недоверчиво посмотрел на нее – и вдруг задумался. А волосы-то у девицы, между прочим, такого же диковинного цвета, что и у абуны – ну, может быть, чуть потемнее. Не много ли совпадений за такое короткое время?! А еще через мгновение в голове у него вспыхнула догадка. А что, если никакое это не совпадение? Что, если диковинная девица приплыла в Ликсус вместе с абуной? И вообще, не сестра ли она ему? Правда, уши у абуны вроде бы самые обыкновеннные, не звериные – ну так в жизни по-всякому бывает. В семье, как говорится, не без урода! – Э, послушай-ка... – неуверенно начал Тафари. – Ты, случайно, абуну Родри не знаешь? Ну с такими же волосами, как у тебя... то есть такого же цвета? Девица, похоже, удивилась еще больше, чем Тафари. Глаза у нее раскрылись шире прежнего, рот приоткрылся, а ветка выпала из руки. – Ты... ты знаешь Родри?.. – пробормотала она, запинаясь. Немного приободрившись, Тафари кивнул. Затем осторожно подтвердил: – Ну да... Вообще-то на языке у него вовсю вертелось гордое «Я его ученик!» И все-таки Тафари почел за благо промолчать. Кто его знает, какие у них там отношения! Вон девица себя христианкой называет – может, она абуну на дух не переносит? Между тем девица его ответом явно воодушевилась. – Ты знаешь, где он? – спросила она взволнованно. – И что с ним? «Так он убежал трактирщицу искать», – чуть не брякнул Тафари. Но снова вовремя остерегся. Поди разберись, что там у девицы на уме! Будь та бронзовокожей хабеша, как он сам, Тафари понял бы всё по выражению ее лица. Но у этой бледной ушастой британки всё было не как у людей – даже глаза не такие, как положено. И поэтому Тафари ответил очень уклончиво: – Вроде бы абуна был в порядке. А где он сейчас – не знаю. Девица сразу сникла – сгорбилась, опустила голову. Что самое удивительное, ее диковинные уши тоже увяли, свесились вниз, как у хворой козы. Тут Тафари наконец понял: а девица-то не на шутку огорчилась! И, чуть поколебавшись, решился. – Кто он тебе? Брат? В ответ девица покачала головой. – Помощник. И сын покойного друга. Не удержавшись, Тафари недоверчиво хмыкнул. Ответ показался ему не просто странным – неправдоподобным. Мыслимо ли было такое, чтобы хитроумный абуна Родри прислуживал какой-то там девчонке! И с какой стати с нею стал бы дружить отец абуны – человек, несомненно, очень немолодой? «Врет!» – решил Тафари. – Ты давно его видел, доблестный воин? – спросила между тем девица. Тафари невольно ухмыльнулся. Чтобы его, беглого ауксилария, к тому же так и не успевшего поучаствовать в настоящем сражении, назвали «доблестным воином», словно бывалого ветерана! Это было, конечно же, нелепо – но и приятно тоже. Правда, не настолько, чтобы потерять осторожность. – Да так... Не то чтобы очень давно... – протянул он неопределенно и для пущей убедительности пожал плечами. – Где? – тотчас же вскинулась девица. – В башне? – Голос ее задрожал – то ли от гнева, то ли от сильного волнения. – Говори же! Ну! А еще через мгновение она сорвалась с места и двинулась прямо на Тафари. На сей раз тот не сплоховал. Первым делом он решительным жестом остановил надвигавшуюся девицу. А затем сам перешел в наступление. – Где надо, – отрезал он. И тут же, не давая девице опомниться, грозно продолжил: – А кто ты вообще такая, чтобы я тебе всё рассказывал? Девица и в самом деле утихомирилась – как показалось Тафари, даже чересчур быстро. Отпрянув, она втянула голову в плечи, разом став намного ниже ростом. Щеки у нее мгновенно потемнели, приобретя странный, ни у кого прежде не виданный оттенок цветущего чабреца, а растопырившиеся было нелепые уши, не то козьи, не то фенечьи, снова безвольно опустились. – Я?.. – переспросила она. – Не знаю теперь... – Девица покачала головой и совсем по-детски шмыгнула носом. Неожиданно Тафари заметил на ее огромных глазищах крупные блестящие слёзы. Непроизвольно он поморщился. Вот только рёва ему сейчас и не хватало! – Обожди. Абуна Родри скоро придет сюда, – внезапно произнес Тафари помимо воли. По правде говоря, сам он был в этом не так уж и уверен, хотя все-таки продолжал надеяться. Но так или иначе, а слова его оказались удачными: рыдать девица, похоже, раздумала. Быстро кивнув, она торопливо утерла лицо продранным на локте рукавом. Затем, чуть отступив, девица наклонилась и бережно подняла с земли оброненную олеандровую ветвь. Это показалось Тафари странным. Цветущих кустов вокруг было полным-полно – рви сколько хочешь! А валяющийся под ногами запыленный прутик с помятым бутоном – ну вот зачем он ей понадобился? Удивления Тафари на всякий случай постарался не выказывать. Страх перед девицей у него вроде бы прошел и даже сменился каким-то подобием сочувствия. Однако доверия к ней от этого не прибавилось. Вообще Тафари с удовольствием избавился бы от ее общества – разумеется, миром, не обидев знакомую абуны и с ней не поссорившись. Но не отправишь же девчонку бродить по здешним пустошам в одиночку – даже не из-за гиен и леопардов, а из-за двуногих зверей наподобие Йоро! Вот и стоял он в растерянности, не зная, как продолжить разговор и вообще как поступить дальше. А больше всего Тафари хотел, чтобы прямо сейчас вернулся абуна и разрешил все его сомнения. Между тем девица стояла перед ним с хмурым видом и рассеянно вертела в руках ветку. Помимо своей воли Тафари украдкой разглядывал ее, дивясь и ослепительно-белой коже, и чабрецовому румянцу, и никогда прежде не виданному зеленому цвету глаз, и, конечно же, заостренным нечеловеческим ушам. Ко всему прочему, уши у девицы еще и непрерывно подрагивали, словно у встревоженной лошади. И всё это время Тафари не покидало ощущение, что происходящее с ним – не по-настоящему, что эта диковинная девушка не повстречалась ему наяву, а приснилась. Неожиданно девица резко повернула голову. С изумлением Тафари увидел, как ее правое ухо описало круг, а потом взметнулось вверх. – Кто-то сюда идет, – объявила девица. – Спускается по склону. Тафари благоразумно кивнул. Сам он по-прежнему слышал лишь шелест листьев да звон цикады.* * *
Утирая рукавом заливавший глаза пот, Родри уныло тащился по дороге. Вымощена дорога была отвратительно, то и дело на пути ему попадались выбоины. Наткнувшись на очередной выпавший из мостовой булыжник, Родри каждый раз останавливался и яростно пинал его. Камень летел в придорожный бурьян, Родри провожал его взглядом – и шел дальше, до следующего булыжника. Родри злился. Не на трактирщицу, даже не на Эвина – на себя самого. Вот чего ради он понесся на поиски этой парочки! Ну нашел – и как, полегчало? Только перессорил их друг с другом да сам получил тумаков – вот и весь толк! Уж лучше бы они и дальше ворковали... А теперь придется еще плести небылицы этим двум балбесам с просмоленными рожами – если, конечно, они там еще друг друга не укокошили! Ничего хорошего от своих новоиспеченных учеников Родри, конечно, не ждал. А от Йоро после истории с ирландкой и вовсе был в ужасе. Но больше всего он страдал от собственной глупости. Ну надо же было сотворить такую выходку из-за едва знакомой смазливой бабенки! С Моникой и Эвином он расстался самым позорным образом: попросту говоря, сбежал. И, разумеется, ни от чего трактирщицу не предостерег. Впрочем, по трезвом размышлении выходило, что нужды в предостережениях, в общем-то, и не было: эта Моника сама прекрасно вила из Эвина веревки. Что ж, вот пусть и вьет дальше – так этому чванливому гордецу и надо! Вот только стоило ли подставлять свою губу под Эвинов кулак, чтобы понять столь нехитрую истину? Задумавшись, Родри едва не прошел мимо нужного поворота. Спохватился он чудом – и, поспешно сойдя с дороги, сразу же двинулся по тропинке к оврагу. И чем меньше оставалось ему идти до места спуска, тем мрачнее становились его предчувствия. «Наверняка эти двое уже успели подраться, – думалось ему. – И хорошо, если оба живы-здоровы!» Спуск в овраг оказался неожиданно долгим. И ведь по тропинке-то по этой Родри уже хаживал, а легче от того не было ничуть. Казалось, за время его отсутствия склон сделался круче, тропинка – у́же, а камни словно нарочно повылезали из земли, чтобы шататься под ногами. Мелкие камешки то и дело выскакивали у Родри из-под подошв и с глухим стуком скатывались вниз, в заросли серо-зеленых колючек. «Эх, не навернуться бы!» – невесело думал он, ощупывая носком торчащие из бурой земли желтовато-серые глыбки известняка. Но еще больше его тревожило другое. Внизу, на дне оврага не было видно ни единой живой души – только камни, бурьян и кусты. Голосов Родри тоже не слышал – ни человеческих, ни даже птичьих. Звучал лишь неумолчный хор «звенючек» – так он называл про себя противных глазастых тварей с блестящими, словно слюдяными крыльями, облюбовавших здешние колючие, похожие на терн кусты. Это было подозрительно: как Родри успел убедиться, людей «звенючки» боялись и рядом с ними замолкали. И то, что они сейчас безмятежно заливались своими заунывными песнями, могло означать лишь одно: оба горе-помощника «абуны Родри» не дождались его возвращения и куда-то убрались. Ну или один убрался, а другой лежал в кустах где-нибудь неподалеку – правда, о таком не хотелось даже думать. Неожиданно Родри поймал себя на странной мысли: а ведь раньше, на Придайне, он и не задумался бы о судьбе своих случайных спутников. Уж не знакомство ли с сидой так сильно его изменило? И переменам этим Родри вовсе не обрадовался. Этак ему и в самом деле скоро будет впору в послушники подаваться! Погрузившись в эти невеселые размышления, Родри даже не заметил, как добрался до самого дна оврага. Безотчетно он сделал еще несколько шагов, а затем уперся в заросли знакомых «ив». Опомнившись, Родри остановился в полушаге от высокого, в человеческий рост, куста, усыпанного крупными розовыми цветами. И, замерев, вслушался в окружающие звуки. Тщетно он надеялся уловить поблизости шаги или человеческие голоса. Вокруг была тишина. Не пересвистывались птицы, не шумела листва. Молчали даже «звенючки»: видимо, крикливые твари испугались незваного гостя и затаились. – Хм... – негромко произнес Родри. Неожиданно впереди послышался шорох. Затем между ветвей мелькнуло что-то белое. Родри сразу приободрился: как раз такого цвета были туники у обоих солдат. – Эй, парни! – позвал он. – Я здесь, абуна! – тотчас же радостно откликнулся Тафари. Ну вот, хотя бы один из балбесов нашелся! Родри утер лоб и облегченно перевел дух. А еще через мгновение остолбенел. Потому что из тех же самых зарослей внезапно донесся странно дрожащий, но все равно узнаваемый голос сиды: – Родри! Родри!
