Глава 44. Ман анти?
29 декабря 2025 г., 21:17
Тафари недоумевал. Более того, он пребывал в полном изумлении. Его не то учитель, не то старший компаньон абуна Родри склонил голову перед странной девицей-фенеком, словно слуга перед госпожой. И тон, которым он говорил с нею, – почтительный, почти подобострастный – тоже скорее подошел бы оробевшему слуге, чем опытному, уверенному в себе проповеднику. Правда, о чем они говорили, аксумец не понимал: в звучавшем сейчас языке, то льющемся как песня, то хлюпающем и шипящем, ему не удавалось уловить ни единого знакомого слова. И все-таки язык этот казался смутно знакомым: Тафари определенно когда-то его слышал. Вот только когда и где?
Впрочем, кое-что в этом разговоре вполне можно было понять и без слов. Поначалу девица встрече с абуной явно обрадовалась: распахнула глазищи, заулыбалась, защебетала, словно певчая птичка. А потом вдруг разом переменилась в лице. Глаза ее сузились, щеки из лиловых сделались мертвенно-белыми, острые звериные уши откинулись назад.
Абуна, только что вполне бойко объяснявший что-то девице, разом замолчал. Затем, запинаясь, он показал пальцем на Тафари и проговорил еще несколько столь же непонятных слов.
А затем девица резко обернулась. Ее странные, не по-человечески большие глаза болотно-зеленого цвета зловеще уставились на Тафари.
– Скажи, доблестный воин, – звенящим голосом произнесла девица на чистейшей городской латыни, – то, что он сейчас говорил, – правда?
И тут Тафари совсем растерялся. Ну как он мог ответить на этот вопрос, если не понял ни слова из услышанного разговора!
– Э-э-э... почтенная домина... – протянул он неуверенно. – Вообще-то абуна привычки врать не имеет...
«Почтенная домина» нахмурилась, затем покачала головой.
– Вот как? – хмыкнула она. – Родри, кажется, я узнаю́ о тебе что-то новое!
– Но я и в самом деле не сказал тебе ни слова лжи, госпожа! – тотчас же откликнулся абуна, вновь перейдя, к облегчению Тафари, на латынь.
На миг девица замерла. Затем щеки ее залились лиловым румянцем.
– Да лучше бы это была отъявленная ложь, чем такая правда! – возмущенно фыркнула она, сверкнув глазами. – Как ты вообще смог до такого додуматься!
Абуна испуганно отпрянул от девицы. Лицо его вдруг сделалось темно-пунцовым.
– Ну весело же получилось, госпожа сида... – жалобно пробормотал он и, запнувшись, опустил голову.
– Это невесело, Родри, – девица укоризненно покачала головой. – Совсем невесело!
Тафари растерянно переводил взгляд то на абуну, то на девицу и недоумевал. Кто же она была, эта юная особа с диковинными ушами, и почему она имела над абуной такую огромную власть?! И как теперь ему следовало вести себя с ними обоими?
– Домина... – решился он наконец. – Пощади абуну: на нем же лица нет!
Девица снова повернулась к нему, сдвинула брови к переносице. Ее заостренные уши зловеще зашевелились.
– Ах лица на нем нет? – произнесла она возмущенно. – Ну так зачем же ему было называть себя «колёсником», да еще и епископом?! Говорил бы о себе правду – глядишь, сейчас бы глаз и не прятал!..
И, снова повернувшись к абуне, девица принялась ему что-то вполголоса втолковывать.
Нет, все-таки Тафари положительно не понимал происходившего. Неужели же он, хорошо обученный воин-ауксиларий, не смог бы обезвредить эту худосочную и явно слабосильную девчонку? Тогда почему абуна молчит, почему не подает ему никаких знаков?!
В конце концов, улучив момент, Тафари сам предложил абуне помощь: кивнул на девицу, показал пальцем вниз. И ведь абуна знак этот даже заметил! Но идеи, увы, не оценил: округлил глаза, испуганно замотал головой. Но почему?!! Неужели абуна связан с девицей какой-то клятвой? Или она, вопреки всем своим заверениям, – все-таки опасная демоница, сатанинское отродье?
Однако загадка вскоре разрешилась – и ответ на нее оказался еще более ошеломительным, чем в самых смелых предположениях Тафари. И дал этот ответ не кто иной, как сам абуна, – когда девица, видимо утомившись отчитывать его, ненадолго замолчала.
– Послушай, любезный друг... – со странной вкрадчивостью произнес он. – Ты, должно быть, до сих пор незнаком с великолепной Этайн, родной племянницей вашей базилиссы...
Услышанное Тафари осознал не сразу. Более того, в первый миг он вообще не понял, кого абуна имел в виду. Но тот, видимо, заметил его недоумение – и показал глазами на девицу.
И тогда у Тафари наконец отвалилась челюсть.
Девица совершенно не походила на высокородную госпожу, тем более – на родственницу Святого и Вечного Константина Кубера. И дело было не в ее синевато-белой коже, не в красных волосах и даже не в злополучных фенечьих ушах. Одетая в лохмотья, испачканная в пыли, непричесанная, она выглядела сущей оборванкой. И говорила она тоже не так, как в представлениях Тафари должна была бы говорить знатная дама императорской крови. Речь ее казалась слишком быстрой, слишком сбивчивой, к тому же иногда в ней появлялся чужеземный акцент, заметный даже аксумцу. В общем, никакого благоговения к себе эта «племянница базилиссы» не вызывала.
И все-таки не верить абуне Тафари не мог. Даже несмотря на то, что не раз уже ловил того на вранье. Потому что чувствовал: именно сейчас, склоняя голову перед этой странной девицей, абуна ничуть не лукавил.
А означало это лишь одно: влипли! Причем влипли оба – и Тафари, и абуна. Что могло быть глупее, чем представиться племяннице Анастасии, яростной гонительницы «колёсников», аж целым епископом Церкви Четверых?! А абуна, похоже, умудрился сотворить именно это. Да даже признаться в дезертирстве из имперской ауксилии – и то выглядело бы куда менее безумным поступком... Впрочем, сам-то Тафари разом был и помощником самозваного епископа, и самым настоящим дезертиром. И теперь он заслуживал казни по меньшей мере дважды!
Нет, сам Тафари судов над еретиками в Ликсусе не застал – но изустно рассказы о них передавались во всех подробностях. Тем «колёсникам», как рассказывали ветераны, еще повезло: отделались клеймлением и ссылкой гребцами на дромоны. Правда, они-то были местными амазигами и веру приняли в Атласе. У Тафари всё было куда как хуже: его как аксумца на суде непременно сочли бы приверженцем Гэбрэ Гэргэла. А с этими изуверами, выреза́вшими в Египте целые деревни, в Африке не церемонились. В бытность свою в Александрии Тафари слышал, что тамошним «колёсникам» рубили головы без особых размышлений.
Но ведь ему же, как на грех, и этого оказалось мало! Ладно «колёсник», ладно дезертир, но вот зачем было с этой са́мой племянницей так безобразно разговаривать: «Ты что, здесь живешь?», «Да ты кто вообще такая?»... А вдруг девица увидела, как он предлагал абуне ее утихомирить? Хорошо хоть пальцем по горлу не провел!
Когда Тафари это осознал, первой его мыслью оказалось рвануть сломя голову прочь от девицы – благо окрестные кусты были высокими и густыми. Так бы он, конечно, и сделал – если бы не абуна. Бросить учителя на произвол судьбы было немыслимо.
– Э... домина... – пересилив себя, позвал Тафари.
Вновь огромные глаза девицы уставились на него, вновь дрогнули ее острые звериные уши.
– Что ты хочешь сказать мне, воин?
Тафари ждал от девицы гнева, раздражения, презрения. Но голос ее оказался неожиданно мягким и дружелюбным.
И тогда Тафари ответил:
– Ты не думай плохо об абуне, домина.
Девица хмыкнула, удивленно приподняла бровь.
– Вот как?
Теперь отступать стало совсем уж некуда.
– Абуна очень сведущий человек, – заявил Тафари твердо. А потом единым духом договорил: – И очень набожный.
Христианином абуну он все-таки не назвал: спохватился в последний миг. Слишком уж нелепо такое прозвучало бы, а злить высокородную особу явно не стоило.
* * *
Вроде бы Танька и знала, что люди могут выглядеть очень по-разному, и мучилась от собственной инаковости – а к встрече с чернокожими африканцами оказалась не готова. В башне, правда, она видела их лишь мельком, хотя среди солдат такие тоже попадались. А вот когда наткнулась в овраге на аксумца – испугалась до дрожи в коленках. Не того, что оказалась лицом к лицу с незнакомым мужчиной, а именно цвета его кожи, темной, как скорлупа спелого лесного ореха. Впрочем, еще раньше Танька его услышала – когда продиралась сквозь покрытые розовыми цветками кусты. Кто-то впереди неторопливо бродил по прогалине, с хрустом наступая на опавшие ветки. «Зверь!» – мысленно ахнула Танька. Дыхание у нее перехватило, а сердце ёкнуло и часто-часто застучало. «Да нет же, – тотчас же попыталась она себя успокоить. – Город же совсем рядом – откуда тут взяться диким зверям! Это, наверное, коза заблудилась. Или собака». Догадка выглядела правдоподобной, и Таньке в самом деле полегчало. Но до конца она так и не успокоилась. Бродячие собаки вовсе не казались ей безобидными. Попадались среди них и такие, что совершенно не выносили сидов: видимо, чуяли в них что-то нечеловеческое. А потом Таньке на глаза попался валявшийся неподалеку большой камень. «Кажется, собаки боятся камней, – пришло ей в голову. – Если что, пригрожу». Камень оказался тяжелым и, пожалуй, был великоват для ее ладони. Но уверенности у Таньки сразу прибавилось. Осмелев, она сделала шаг в сторону прогалины. – Ну что, с облегчением?! – внезапно раздался впереди веселый голос. – Эй, выходи! А еще через мгновение Танька вывалилась из кустов на поляну. И оказалась прямо перед незнакомцем – невысоким щуплым человеком, одетым в белую, покрытую грязными разводами солдатскую тунику. Человек стоял в напряженной позе, устремив взгляд вдаль поверх Танькиной головы. Первое, что бросилось Таньке в глаза, – закрученные мелкими колечками угольно-черные волосы. Затем – блестящие белки́ глаз. И лишь потом она поняла, что лицо у солдата темно-бурое, словно закопченное, – и совершенно неподвижное. «Воин Брана после котла!» – вдруг мелькнуло у Таньки в голове. И сразу сделалось страшно. Настолько, что Танька оцепенела. А потом солдат шевельнул губами, сразу превратившись в живого человека. И наваждение, овладевшее Танькой, пусть и не отпустило ее, но все-таки ослабло. – Ой! – вырвалось у нее. Солдат моргнул, дернулся. Затем произнес непонятную гнусавую фразу: – Ман а́нти? Фразу эту Танька, конечно, не поняла. Но снова ойкнула – теперь уже больше от растерянности, чем от страха. – Ман анти? – неуверенно повторил солдат и, чуть помедлив, перекрестился. И тогда Танька облегченно выдохнула. Незнакомец оказался христианином – а значит, не был ей врагом.* * *
Вскоре Танька обнаружила, что солдат неплохо говорит по-латыни, и приободрилась еще больше. А когда тот объявил, что знаком с Родри, она и вовсе обрадовалась. Настолько, что почти позабыла о ночном происшествии и своем отчаянном позоре. Мир вроде бы стал возвращаться в привычную колею – и это было самое главное! Сейчас прямо здесь, в овраге, появится Родри, потом они вернутся в сарай – к «инженерным девушкам», к леди Эмлин, к Гундульфу, к Здравко – и вместе будут ждать новостей из Карфагена... А потом Родри в самом деле объявился. И тотчас же огорошил новостями – столь же чудовищными, сколь и нелепыми. Оказалось, он, даже получив в наказание три суровых танэда, так и не отучился шутить. Хуже того, шутки его так и остались совсем не смешными и совсем не безобидными. И, что самое ужасное, на сей раз Родри умудрился перейти в них все мыслимые границы. Связанных рукавов и сломанных гребешков было ему уже недостаточно. Теперь Родри грубо и бесцеремонно влез в дела божественные и церковные. Мало того, он еще и втянул в свои проказы несчастного солдата, заморочив ему голову. И при этом кашу, заваренную двумя самозваными «колёсниками», похоже, предстояло расхлебывать не только им самим, но и много кому еще. Особенно сильно тревожилась Танька за трактирщицу Монику и ее детей. Родри, правда, уверял, что и не думал измываться над ними, а, наоборот, им помог и чуть ли не спас от большой беды. Однако внятно объяснить, что за беда такая им грозила, он так и не сумел – и это вызывало у Таньки большие сомнения в его правдивости. Кроме того, он определенно что-то от нее скрывал – и это было неприятно. Так что на Родри Танька очень сильно злилась. А вот солдату-аксумцу, еще недавно казавшемуся ей зловещим «воином Брана», она скорее сочувствовала. Особенно – после того, как тот назвал своего горе-учителя сведущим и набожным человеком. Такая доверчивость ее изумила – и почему-то растрогала. Уж насчет и учености Родри, и его набожности Танька определенно не заблуждалась! А чтобы тот и в самом деле что-либо смыслил в «колёсной вере» – такого она даже в мыслях своих не допускала. Разумеется, взбучку от Таньки Родри получил сполна – и даже добросовестно склонил голову перед госпожой. Правда, в искренность его раскаяния Танька так и не поверила, и на постной физиономии Родри ей упорно чудилась затаенная ухмылка. «Небось считает мой гнев сидовской блажью», – с досадой думала она. Зато на солдата, судя по всему, Танькина возмущенная речь произвела впечатление – даже несмотря на то, что ее добрых три четверти были произнесены по-бриттски. Солдат понял вложенные в нее чувства и без слов – и тотчас же попытался упасть перед «великолепной» ниц, даже успел опуститься на колени. Танька от этой выходки, конечно же, рассердилась еще больше. Можно подумать, ползанием перед ней среди камней и бурьяна можно было что-нибудь исправить! – Поднимись! – фыркнув, приказала она. Солдат немедленно повиновался. Вскочив на ноги, он застыл перед Танькой, как на торжественном построении – только лицо его было не вышколенно-бесстрастным, а настороженным и испуганным. Невольно Танька перевела взгляд на Родри. Тот по-прежнему стоял с опущенной головой и угрюмо смотрел себе под ноги. И никакой ухмылки на его лице, конечно же, не было. – Эх ты, «епископ»... – невольно вздохнула Танька. – Ну и что будешь делать дальше? – Что-что?.. – буркнул Родри в ответ. – Брось, госпожа сида. Всегда обходилось, и сейчас тоже обойдется! Тебе рассказать, как я был друидом на Инис-Уите? Или как служил мессы гвинедским простофилям? Лучше бы он этого не говорил! Конечно, Танька сама не была в том оскверненном храме под Сиеной и не видела своими глазами изуродованных тел и окровавленных икон. Но этого и не требовалось. Чтобы представлять себе случившееся там во всех жутких подробностях, ей вполне хватило и рассказа Здравко. И к попытке Родри поиграть в аксумского изувера она уж точно не могла отнестись как к безобидной проказе. – Не обойдется, Родри, – жестко произнесла Танька. – Будешь это исправлять. И не дай бог, если ты что-нибудь затеешь без моего ведома! Тогда я тебе такой танэд назначу, что нынешние покажутся пустяком!* * *
Снова Тафари беспомощно наблюдал, как девица отчитывала его учителя, снова пытался уловить в языке, на котором она говорила, знакомые слова. Ничего он, впрочем, так и не достиг, разве что сумел вспомнить, где и когда слышал речь, звучавшую похоже. Конечно же, это было в первый день их знакомства, по дороге в госпиталь, когда абуна разговаривал с великаном-моряком. Увы, ничего полезного для себя Тафари из этой догадки не вынес. Ну да, девица была родом из той же страны, что и абуна, – так на каком же еще языке им было говорить друг с другом, как не на своем родном? Можно подумать, сам Тафари, повстречай он в Ликсусе земляка-аксумца, стал бы говорить с ним на этой корявой, неудобной для жизни латыни! Зато тон, которым девица говорила с абуной, Тафари вполне улавливал. Гнев сменялся в нем злостью, злость – бессильной досадой. А потом, после какого-то слова, неосторожно сказанного абуной, тон девицы вдруг переменился, сделавшись холодным и властным. И то, что она в тот миг бросила абуне в ответ, явно того напугало. Абуна сразу побледнел, вытянулся в лице, а затем торопливо заговорил – по-прежнему непонятно, по-британски, – то ли оправдываясь, то ли что-то объясняя. Увы, это ему не помогло. Девица вдруг сделалась белая как полотно и запнулась, но тут же опомнилась и принялась отчитывать абуну с новой силой. И тут Тафари уже не выдержал. Нет, он не набросился на девицу с кулаками, даже не повысил на нее голоса – всего лишь нарушил молчание. Но и это далось ему нелегко – потому что перечить высокородной особе было не просто опасно, а казалось почти святотатством. – Домина... – осторожно начал он. А потом, набравшись смелости, решительно продолжил: – За что ты сердишься на нас? Разве мы сделали тебе что-то дурное? Тафари сказал «мы» – не «Родри», не «абуна» – хотя самого его девица вроде бы до сих пор ни в чем не упрекнула. Но надо же было отвести от учителя хотя бы часть обрушившегося на него гнева! Девица стремительно повернулась к нему. – Не мне, – жестко произнесла она, вернувшись наконец к понятному языку. – Много кому. Может быть, даже всему этому городу. И тут Тафари растерялся. Да, он прекрасно знал, что был дважды преступником – сразу и «колёсником», и дезертиром. Но кому в городе стало от этого хуже? Они с абуной не убили ведь никого, не ограбили! – Но, домина... – робко заговорил он. – Мы ведь ничего дурного не сделали... Что городу до... Девица нахмурилась, затем пристально посмотрела на него. Глаза ее зловеще прищурились, а щеки опять сделались лиловыми, как чабрец. Тафари невольно попятился. «Неужели она догадалась, что я сбежал из лагеря?!» – завертелась в его голове испуганная мысль. – Я узнала, что вы успели обратить в ложную веру по меньшей мере двоих человек, – медленно произнесла девица. – В веру, приверженцы которой разоряют сёла, убивают мирных людей. И если кто-нибудь из этих солдат поступит так же, кровь его жертвы будет и на ваших руках тоже! Услышав такое, Тафари чуть не задохнулся от обиды: до того несправедливым показалось ему это обвинение. И, уж конечно, забыл о том, как полагалось разговаривать с высокородными особами. – Не поступит! – заявил он запальчиво. – Ни я, ни абуна не учили их такому. И учить не собирались. – Абуной ты зовешь Родри, так? – спросила девица. И тут же, не дожидаясь ответа, продолжила: – Ты знаешь трактирщицу Монику и ее детей? Монику Тафари, конечно, знал. Даже несколько раз видел – когда бывал в Исуловой попине. И догадывался, что к ней неравнодушен абуна, – правда, интерес к этой бледнокожей, чуть полноватой женщине был ему непонятен. – Трактирщицу знаю, – подтвердил он не раздумывая. И добавил на всякий случай: – Абуна ее не обижал, клянусь! Девица поморщилась, тихо вздохнула. А затем вдруг спросила: – А ты знаешь, что сына Моники ваш ученик чуть не принес в жертву «колесному» богу? В первый миг Тафари даже не совсем понял услышанное. Не потому, что плохо понял латынь девицы: как раз с этим у него сложностей не возникло. Просто сознание его зацепилось за самый конец фразы, а остальное осталось в памяти просто словами. – Нет никакого «колесного бога», есть единый Всемилостивейший – тот же, что у христиан! – воскликнул он горячо. И лишь тогда осознал услышанное до конца. – В жертву?.. – пробормотал Тафари обескураженно. – Не может быть... Ты что-то путаешь, домина! – Да, в жертву, – кивнула девица. – Ты не ослышался. Помнишь солдата по имени Монтикола? Тафари недоуменно уставился на нее. Это имя определенно ничего ему не говорило. – Нет, домина, – мотнул он головой. И тут девица вдруг растерялась. На ее щеках вновь проступил лиловый румянец, рот удивленно приоткрылся, а и без того большие глаза широко распахнулись чуть ли не на половину лица. – Не знаешь?.. – удивленно пробормотала она. – Как это?.. А в следующее мгновение в их разговор внезапно вмешался абуна. – Тафари тут ни при чем, – буркнул он хмуро. – Это моя оплошность.* * *
Вот что-что, а изумлять Родри все-таки умел – правда, почему-то почти всегда чем-нибудь скверным. Так вышло на этот раз. Мало было его самозваного «епископства», так теперь еще и история с жертвоприношением – спасибо хоть, горе-проповедник не стал ею хвастаться! От чего именно он спас Монику, Родри в конце концов все-таки признался, хотя и неохотно. А вот то, что к тому происшествию не был причастен Тафари, выяснилось слишком поздно – когда Танька уже успела его отчитать. Вышло, конечно, очень неловко. Теперь она не только жалела несчастного солдата, втянутого Родри в дурную историю, но и чувствовала себя перед ним виноватой. А тот стоял перед ней, вытянувшись во весь рост, словно перед командиром на плацу, под палящими солнечными лучами. – Спрячься в тень, – спохватившись наконец, велела Танька солдату. – Я привычный, домина, – откликнулся тот. И тут же, кивнув на Родри, продолжил: – Лучше абуну отпусти. Ему на такой погоде нехорошо бывает. Невольно повинуясь его взгляду, Танька повернулась к Родри. Тот стоял посреди прогалины чуть в стороне от солдата, вперив взгляд в землю, и тяжело, шумно дышал. По его покрасневшему, обожженному солнцем лицу катились крупные капли пота, повисая на кончике большого, похожего на орлиный клюв носа, застревая в покрывавшей щёки многодневной рыжей щетине. Мысленно Танька схватилась за голову. Но сказала нарочито строго: – Идите оба в тень. Потом поговорим. Родри тотчас же оживился – тряхнул головой, почесал пятерней во взлохмаченных волосах. – Спасибо, госпожа сида, – быстро проговорил он по-бриттски и тотчас же метнулся к ближайшему кусту. Затем, робко посмотрев на Таньку, в тень зарослей отправился и солдат. А сама Танька даже не сразу догадалась последовать их примеру. Палящая жара, раскаленное добела солнце над головой, каменистые склоны оврага по сторонам, зажатая в руке ветка с неуместно нежным розовым бутоном, уже начавшим вянуть, – всё это ощущалось ею сейчас как нечто ненастоящее, словно виделось в затянувшемся дурном сне. Зато донельзя реальным казалось то, что уже осталось позади: ночной разговор с Иосифом – если, конечно, то, что между ними тогда произошло, можно было назвать разговором – потом встреча со змеей, потом долгие блуждания по побережью, потом падение в овраг и, наконец, дикая, чудовищная выходка зарвавшегося в своих шутках Родри. Все эти события тяжелым грузом легли на ее сознание, опутав его, словно толстая железная цепь. Наверное, каждое из звеньев этой цепи, случись оно по отдельности, лишило бы Таньку сил. Но сейчас, соединившись в нечто целое, они странным образом сделались для нее чем-то вроде опоры, помогая держаться.* * *
В тени олеандровых кустов и в самом деле оказалось прохладнее. Даже Тафари, на что уж он привык к дневному зною, – и тот, укрывшись от солнца, сразу почувствовал облегчение. А абуна, похоже, и вовсе блаженствовал: улегся на землю, прикрыл глаза, растянул губы в улыбке. Глядя на него, Тафари и сам невольно стал успокаиваться. «Должно быть, не такая уж эта девица и опасная, – решил он для себя. – Вон сжалилась же над нами!» Вскоре он и вовсе осмелел, и страх перед суровым наказанием уступил в его голове место самому что ни на есть будничному чувству жажды. – Воды бы попить, – мечтательно проговорил Тафари. – А еще лучше – тэджа или вина. Абуна открыл глаза, приподнялся на локтях. Хмыкнул насмешливо: – Ишь чего захотел – вина... А вода тут есть – под ногами посмотри! Тафари посмотрел. Рядом с ним среди камней и в самом деле неторопливо тек тоненький ручеек. Выглядел он, по правде сказать, неважно: вода отсвечивала радужными разводами, а погруженные в нее камни были покрыты красно-бурым, словно ржавчина, налетом. Нагнувшись, Тафари зачерпнул воды в пригоршню, поднес к лицу. Затем подозрительно понюхал ладонь. – Пить-то ее хоть можно, абуна? – Ну я пил, – пожал плечами тот. – Правда, ниже – в роще. Вроде жив, не отравился. Кивнув, Тафари наконец решился – влил себе в рот всю пригоршню. И тут же поморщился, словно после подкисшего пива. – Вроде чистая, дерьмом не пахнет, – объявил он. – Но горчит сильно. – Это да, – согласился абуна. И вдруг перешел на шепот: – Слышал, аксумец?... А, ничего ты, поди, не понял: где тебе по-нашему разобрать... В общем, придется нам всю эту «колесную веру» сворачивать. И он показал глазами на видневшуюся сквозь кусты фигурку в зеленом. – Госпожа сида велела, – всё так же шепотом пояснил абуна. – Теперь не отвертеться. Слово «сида» Тафари услышал, похоже, впервые в жизни. Но о ком идет речь, догадался без труда. И сразу сердце его упало. – Да как же нам такое сделать?.. – пробормотал он обескураженно. – Мы же не аравитянка с Гэбрэ Гэргэлом... – Как-как?.. – поморщился абуна. – А вот так: пойдем в твой Аксум, в Вукро этот самый, там с Гэргэлом и разберемся... Слышь, Тафари, ты его сам-то хоть раз видел? Тафари испуганно мотнул головой. – Бог миловал, абуна. Затем он опасливо кивнул на девицу. – А она добрая вроде. Или это так, под настроение? – Тс-с-с... – сморщился абуна. – Хочешь, чтобы госпожа нас услышала? Видел, какие у нее уши?! Уши Тафари помнил хорошо. И поэтому на всякий случай замолчал.* * *
Видимо, ветерок, невесть как спустившийся в овраг и пробившийся сквозь высокие заросли, то ли проникся к Таньке симпатией, то ли счел себя ей чем-то обязанным. Во всяком случае, долг свой он добросовестно исполнил – сдал ей самозваных «колёсников» с потрохами. Ветер подхватил и понес по оврагу даже не весь их разговор, а всего лишь одну фразу – но зато какую! И когда сквозь шелест ветвей и звон цикад до ушей Таньки долетело роковое «Пойдем в твой Аксум, в Вукро этот самый...», она, только-только начавшая приходить в себя, снова потеряла покой. Этот балбес Родри собрался идти в самое сердце «колёсной» веры, прямиком к предводителю аксумских изуверов – да еще и не просто так, а чтобы с ним «разобраться»! Ну и как он собирался это делать без армии, в лучшем случае с одним-единственным солдатом? Да даже если бы на помощь Родри явились из давних времен рыцари короля Артура, что бы они смогли сделать против целого воинства «колёсников»?! В общем, балбеса надо было останавливать, и чем быстрее, тем лучше. Жалобно простонав, Танька сорвалась с места. Бежать ей было недалеко: всего несколько шагов. Миг – и Танька оказалась рядом с кустами. Не раздумывая она подлетела к Родри, уперла руки в бока. И, бросив на него грозный взгляд, со злостью прошипела: – Я же сказала тебе: не вздумай ничего затевать! Помнишь, что я за такое обещала! Родри отпрянул от нее, побледнел. – Но мы же не успели... – пробормотал он, запинаясь. – Именно: не успели! – фыркнула Танька. – Не успели наделать глупостей. Потому что я вовремя услышала. Так что... – Что ты говоришь, домина? Прости, я не понимаю тебя... – вдруг перебил ее солдат. Произнес он это, конечно же, по-латыни. Смутившись, Танька замолчала – совсем ненадолго, всего лишь на какой-то миг. Однако Родри хватило и мгновения. – Но госпожа сида... – немедленно нашелся он. – Неужели ты мне не веришь? Да я непременно обсудил бы всё с тобой – первым же делом! Танька внимательно посмотрела в его честные-пречестные глаза и тихо вздохнула. – Эх, Родри... – сказала она. – Пойдем лучше в наш сарай. Леди Эмлин вернется – вот с ней всё и обсудим.
