Глава 45. «Крыса! Крыса!»
18 января 2026 г., 14:40
– С красными пятнами бу сиа тоже бывают, – объяснял Иосиф. – Но самые опасные – как раз вот такие, как ты сказала, – совсем черные.
Эмлин рассматривала саднящую ладонь и хмуро кивала. Кожа на обожженном месте покраснела и сочилась сукровицей. Но дальше по телу боль не расползалась.
– Пейте, домина. – Иосиф протянул ей фляжку. – Я потом еще наберу – тут ручей неподалеку.
Благодарно кивнув, Эмлин сделала глоток. Вода показалась ей горьковатой, но не затхлой.
Эмлин еще пару раз глотнула из горлышка. Затем вернула фляжку.
– Спасибо.
– Живот не сводит? – вдруг спросил Иосиф. Затем поспешно добавил: – Я не о воде. После укуса бывает, что он словно каменеет.
Эмлин покачала головой, через силу улыбнулась.
– Нет. Только сердце колотится, как после бега.
– Хорошо, что не сводит, – кивнул Иосиф. – Значит, успели выжечь яд.
Эмлин посмотрела на него, на миг задумалась.
– Откуда ты знаешь этот способ, любезный Иосиф?
Она по-прежнему так и обращалась к своему спасителю: «любезный Иосиф». Назвать совсем молодого инженера, почти ровесника «инженерных» студенток, мэтром у нее не поворачивался язык, а обратиться просто по имени было неловко.
– Я же учился у британцев, – откликнулся тот. – От них и узнал.
Эмлин кивнула. Она тоже слышала о прижигании паучьих укусов – от леди Хранительницы, – но та считала такое лечение не слишком надежным. Черных вдов полагалось избегать.
А она, выходит, не убереглась.
Невольно она вновь посмотрела на место укуса. Теперь, после прижигания огнем, ранок на ладони было уже не рассмотреть, зато ожог выглядел очень неприятно. «Может, не стоило ничего и предпринимать, обошлось бы и так?» – ни с того ни с сего пришло ей в голову. Мысль эта, конечно, была совершенно дурацкой, достойной несмышленого ребенка, и Эмлин немедленно прогнала ее. Но на смену ей тотчас же явилась другая, приходившая и прежде, но не становившаяся от того менее тревожной: о бродящей где-то неподалеку Этайн – любознательной, увлеченной загадками природы – и, конечно же, неосторожной... Нет, лучше было о таком и не думать!
Пришлось отвлекать себя разговором.
– Тебя научили этому в Лептисе Магне? – спросила Эмлин.
Иосиф покачал головой.
– Нет. Здесь, в Ликсусе. Мэтр Гвитно из Ордена объяснял солдатам, как защищаться от укусов бу сиа. Мы с Уфрином тоже слушали.
– Понятно, – кивнула Эмлин. – А огненное зелье? Тоже от него?
– Нет, это уже моя придумка. – Иосиф вдруг улыбнулся. – Если честно, оно получилось случайно. Я придумывал светильную смесь – ну чтобы гелиографом можно было пользоваться ночью...
Эмлин вздрогнула. Вскинула на него глаза.
– Смесь? Это которой великолепная опалила себе волосы?
Иосиф сразу переменился в лице. От его улыбки не осталось и следа.
– Ну да, та самая... – пробормотал он смущенно. – Поверь, домина, в этом не было злого умысла...
Мысленно Эмлин тяжело вздохнула. В дурных помыслах она и сама его больше не подозревала. Но тем сквернее выглядела ситуация, в которой оказались и Этайн, и Иосиф, и сама Эмлин. Это врага она могла бы без зазрения совести обезвредить с помощью оружия. А с Иосифом так поступить было немыслимо – и не только потому, что тот спас Эмлин от паучьего яда. Но разговор, который сейчас предстоял, мог оказаться для несчастного влюбленного болезненнее удара острым клинком.
И все-таки избежать этого разговора было невозможно.
– Скажи, что ты собираешься делать дальше? – спросила Эмлин.
Иосиф вздрогнул. Щеки его вдруг ярко вспыхнули – этого не смог скрыть даже густой африканский загар.
– Помогу тебе добраться до госпиталя, до мэтра Гвитно, – сказал он, отводя глаза. – С укусами бу сиа шутить нельзя.
О, каков же был сейчас для Эмлин соблазн поблагодарить своего спасителя – да и закончить на этом разговор. Вот только когда – и каково – было бы потом к нему возвращаться? Нет, жечь корабли следовало, не откладывая!
– Я не о том, любезный Иосиф, – настойчиво произнесла Эмлин. – Как ты собираешься дальше жить?
И все-таки самого главного она опять не сказала. И ведь слова-то были совсем простые: «Оставь Этайн, не напоминай ей о себе», – а озвучить их не повернулся язык.
– Не знаю, домина, – тихо откликнулся Иосиф. – Но жил же я как-то раньше. Значит, так же и продолжу. В башне есть обсерватория – что мне еще надо?
И прозвучало это так неожиданно и так недвусмысленно, что Эмлин растерялась.
– Выходит, ты меня понял?.. – непроизвольно вымолвила она и, смутившись, опустила голову.
– Ты думаешь, Йосеф бен Шауль не понимает своего места? – печально улыбнулся Иосиф в ответ. – Ну что бы он предложил дочери могущественной базилиссы Оловянных островов? Комнатушку в старом доме с глиняными стенами, рядом с такими же комнатами, где живут его братья с женами и детьми? Непростую, полную запретов жизнь по заповедям, дарованным учителем нашим Моше? Или жизнь спутницы изгоя, отверженного семьей и родом, про́клятого на несколько поколений вперед? Разве я могу пожелать ей такую судьбу?
Эмлин, конечно, промолчала. Не потому, что вопросы, заданные Иосифом, уже содержали в себе ответы. Просто сейчас ей было нечего сказать.
* * *
Выбраться из оврага оказалось для Таньки намного проще, чем в него спускаться. Склоны были здесь и ниже, и положе, к тому же тут и там их наискось пересекали узкие, но хорошо натоптанные тропинки. Родри, уже успевший побывать наверху, уверенно подвел к одной из них Таньку и Тафари. – Будем подниматься вот здесь, – распорядился он. – Тропа надежная, не осыпается. Родри первым и ступил на тропинку. За ним последовала Танька. Шла она медленно, семенящим шагом, зажимая обеими руками злополучную прореху на платье. Ветку, к тому времени окончательно завядшую, она все-таки выбросила, хотя и не без сожаления. А позади Таньки, держась на почтительном расстоянии от нее, неспешно поднимался Тафари. Закончив подъем, Родри обернулся. Протянул Таньке буро-красную от свежего загара ладонь. – Давай руку, госпожа сида! Танька покачала головой. Проговорила торопливо: – Нет-нет, я сама, – и тут же, спохватившись, добавила: – Спасибо, Родри. Ну не могла же она выпустить из рук рваный подол и выставить голое колено на всеобщее обозрение! Родри недоуменно посмотрел на нее и пожал плечами. – Как скажешь, госпожа. Сказав это, он тихо вздохнул, но все-таки покорно отошел в сторону. А Танька наконец выбралась из оврага – с трудом, несколько раз споткнувшись, но зато не опозорившись. И сразу же оказалась под палящими солнечными лучами, далеко от спасительной тени. Увы, за время ее пребывания в овраге жара наверху не только не спала, но, пожалуй, даже усилилась. Плохо здесь приходилось не только Таньке: казалось, от зноя вымерло всё живое в окрестностях. Не бегали среди жухлой желто-бурой травы ящерицы и муравьи, не порхали бабочки, затаились и притихли птицы. И только в серо-зеленых колючих кустах уныло и однообразно, словно механические звонки, звенели цикады. – Жарко очень, – словно подслушав мысли Таньки, объявил Родри. Затем он искоса посмотрел на нее и негромко добавил: – Может, вернемся, госпожа? Танька посмотрела на него, на миг задержала взгляд. Увидела струящийся по лицу пот, уловила тяжелое и частое дыхание. Затем отыскала глазами ярко-синюю полосу моря, а затем, на полпути до этой полосы, – низкий бугор с приземистым серым строением на вершине. Как же далеко было до него идти! Невольно Танька представила себе, как они втроем идут по раскаленным камням под палящим солнцем, – и мысленно содрогнулась. А потом решительно покачала головой. – Все равно пойдем, – твердо произнесла она. – Иначе потеряем время. И, чуть подумав, жестко добавила: – А ты сумел натворить дел – вот теперь и терпи! Да, это было глупо и, наверное, жестоко. Уж по отношению к Родри, непривычному к жаре, – точно. Ну так а какой у нее сейчас был выбор? Сидеть в овраге до заката – и в итоге явиться в сарай, когда его обитательницы уже улягутся спать? Нет, такое определенно никуда не годилось! Это она, сумеречница, привычная к сидовскому распорядку дня, могла вести серьезные разговоры на ночь глядя. А каково пришлось бы остальным – хоть леди Эмлин, хоть Гундульфу, хоть Родри, хоть солдату-аксумцу! Да и неизвестно еще, достало ли сил бы на такое у самой Таньки? Когда ей последний раз удалось хотя бы подремать днем – не в корабельной ли каюте? – Послушай, домина... – вдруг послышался за ее спиной негромкий голос Тафари. Танька обернулась. Аксумец стоял на краю обрыва и внимательно смотрел на нее. – Да, мы пойдем, – настойчиво повторила Танька. И – в основном, чтобы убедить себя в правильности решения, – продолжила: – Ведь тебе сейчас не очень жарко, правда же? – Мне – не очень жарко, домина, – покладисто кивнул Тафари. – Ну вот... – подхватила Танька. – Я же говорю... И осеклась. Очень уж выразительная гримаса была сейчас у аксумца на лице – сразу и сочувственная, и презрительная. – Дозволь договорить, домина, – вновь подал голос Тафари. Смутившись, Танька кивнула. «Наверное, я веду себя как избалованная, взбалмошная дура, – пришло ей вдруг в голову. – Как мама говорит, „шило в пятой точке“». – Да, конечно... – пробормотала она. – Даже в Йехе, моем родном городе, такая погода бывает очень редко, – продолжил Тафари. – А в Ликсусе местные жители мучаются сейчас от нестерпимой жары. Абуна – тем более: он ведь, как и ты, северянин. Мысль свою Тафари дальше развивать не стал. Но и без того было ясно, что Танькину затею он не одобряет. В довершение всего Танька заметила на его коричневом блестящем лбу крупные капли пота. Похоже, аксумец тоже плохо переносил нынешний зной, хотя и старался не подавать виду. – Что же теперь делать?... – растерянно проговорила Танька. – Возвращаться? – Можно пока дойти вон до той рощи, домина, – внезапно откликнулся Тафари. – Там есть и тень, и вода. И он показал вперед, чуть в сторону от дороги. Совсем было сникшая Танька снова воспрянула духом. Роща – небольшая, но густая, к тому же не уныло-серая, как окрестный бурьян, а вполне зеленая – показалась ей очень гостеприимной. А самое главное – до нее было подать рукой. Однако бездумно поддерживать это предложение, как бы оно ей ни нравилось, Танька все-таки не решилась. Вместо этого она повернулась к Родри. – А ты что думаешь? Может, и правда так сделать? Дойдем дотуда, посидим в тени – и дальше? Родри как-то очень угрюмо посмотрел на Таньку, поморщился, но все-таки кивнул. – Что ж, можно и так, госпожа.* * *
Увы, Тафари в своих предупреждениях оказался прав: жара и в самом деле стояла невыносимая. Конечно, Танька не хотела показывать своим спутникам, что ей тяжело. Из последних сил она старалась выглядеть уверенной в себе и даже безмятежной – хотя, по правде сказать, очень быстро обнаружила, что в состоянии думать лишь о двух вещах: о тени и о воде. Под стать ей вел себя и Тафари. Аксумец вообще переносил зной стоически. Он тяжело дышал, по его лбу ручьями струился пот, но Танька ни разу не услышала от него жалобы, не увидела даже недовольной гримасы на его лице. Наоборот, он то и дело улыбался – может быть, не совсем искренне, но зато широко. А вот Родри явно был не в духе. Он плелся позади всех с опущенной головой, время от времени пинал попадавшиеся под ноги камешки и непрестанно бурчал себе под нос что-то неразборчивое. Впрочем, вслух роптать он тоже не пытался – по крайней мере до тех пор, пока Тафари не сошел с мощеной дороги и не поманил за собой остальных. – Эх... – громко вздохнул он, едва сойдя на узкую тропинку. И тут же продолжил на бриттском языке со внезапно усилившимся думнонским выговором: – Ну вот зачем нам туда, госпожа? Тафари обернулся, вопросительно посмотрел на него. Затем спросил по-латыни: – Что ты сказал, абуна? Родри резко остановился, на миг задумался. – Жара, говорю, сильная, – произнес он неуверенно. И неожиданно продолжил: – Слушай, аксумец. Давай-ка так: вы с доминой Этайн идите в рощу, а я, пожалуй, еще немножко погуляю. Услышав такое, Танька опешила. Даже не от откровенной лжи своего непутевого слуги – можно подумать, Родри впервые попадался на вранье! – а от его странного желания «погулять» под палящим солнцем. И добро бы он был привычен к жаре и легко ее переносил – но ведь это было совершенно не так! Вот и сейчас Родри явно приходилось туго: лицо у него сделалось алым, как переспелые ягоды боярышника, а туника насквозь пропиталась по́том и потемнела. Однако укрываться от зноя в тени деревьев он все равно не желал – и это было очень подозрительно. Конечно, при других обстоятельствах Танька непременно допросила бы Родри – и, вероятно, все-таки выпытала бы правду. Увы, сейчас ей было не до долгих разговоров: рот у нее пересох от жажды, а перед глазами уже начали мельтешить белые искорки. И поэтому она просто приказала: – Вот что, Родри! Идем в рощу вместе, не выдумывай! Тяжело вздохнув, Родри издал тихий стон. Затем он устремил на Таньку полный страдания взгляд и понуро кивнул: – Как скажешь, госпожа.* * *
Как ни хмурился Родри, Танька всё равно поступила по-своему. И под полог рощи они вошли все втроем: впереди Тафари, за ним Танька, а Родри – позади всех. Далеко они, впрочем, не продвинулись: возле первого же дерева Родри остановился. – Госпожа... – позвал он неуверенно. Обернувшись, Танька озадаченно посмотрела на него. Поведение Родри выглядело теперь не просто странным, а очень подозрительным. – В чем дело? – спросила она настороженно. – Объясни, наконец! Здесь что, опасно? В ответ Родри тут же помотал головой. – Тебе – нет, госпожа... – торопливо проговорил он. – То есть вообще никому не опасно... Только давай я все-таки тут останусь... До тени мы уже дошли, а что мне еще и надо-то?.. Затем, немного помолчав, Родри добавил: – Там и вода есть чистая – целый ручей. На миг Танька задумалась. Что-то здесь явно было не так, но вот что? Увы, ответа на этот вопрос она так для себя и не нашла. Между тем пить ей хотелось всё сильнее, а вода, по словам Родри, была так близко! И в конце концов, мучимая жаждой, Танька всё-таки решилась. – Ладно, – вздохнула она. – Как знаешь. И, поманив за собой аксумца, Танька двинулась по тропе дальше, углубляясь в редкие заросли невысоких корявых деревьев. Далеко уйти она, однако, не успела: остановилась уже шагов через десять. Потому что услышала впереди тихое, но вполне отчетливое пение. Надтреснутый старческий голос старательно выводил под шелест листьев и далекий звон цикады: И́тан э́нас гáйдарос ме мега́ла афтиá, То пахни́ ден ту áресе, и́теле архонтиá... Знакомым в этой песне для Таньки было всё: и греческий язык, чудной по выговору, но все равно понятный, и голос, несомненно принадлежавший старухе из портовой таверны, и слова, слышанные однажды в детстве от дедушки Эмриса: Ослик ушастый зазнался, похоже: Хлев надоел ему, стойло – тоже. Хочется ослику жить, как вельможе! Он по зеленым мечтает по склонам Гордо гулять под седлом золоченым, Взад и вперед под седлом золоченым! Вообще-то, насколько помнила Танька, эта греческая песенка была довольно длинной. Ослику полагалось в ней еще поговорить со встретившейся по дороге лисой, а потом вернуться на ферму к суровому хозяину и вспомнить о своих обязанностях. Но дослушать песню до конца Таньке оказалось не суждено. Перебивая пение старой гречанки, в зарослях внезапно раздался тоненький детский голосок: – Фула, Фула, спой лучше про зайчика! Прокричал это ребенок тоже по-гречески, с тем же самым странным выговором – даже, пожалуй, еще более явственным. Сердце Таньки вдруг ёкнуло. То ли она слишком давно не слышала детских голосов, то ли на нее так подействовали угнетающая жара и накопившиеся переживания, но перед глазами у нее вдруг всё расплылось, а в груди стало разливаться хорошо памятное тепло. Увы, Танька слишком отчетливо помнила, чем это могло закончиться. Не хватало еще потерять над собой контроль и броситься к ребенку! То-то ее нежностям обрадуются и старуха из таверны, и сам малыш... Тихо простонав, Танька прикусила губу. Получилось от души: во рту сразу появился противный железный привкус. Зато наваждение вроде бы отступило. А потом ей и вовсе стало не до детских голосов. Потому что за спиной в стороне от нее внезапно послышался далекий, но вполне отчетливый и при этом очень знакомый голос: – Ты опять здесь, крыса? «Эвин! – мысленно ахнула Танька. – Он-то здесь откуда взялся?» Тут-то она наконец и поняла, почему Родри с таким упорством не хотел идти в эту рощу. А в следующий миг Таньке пришла в голову горькая догадка: ох, да они же опять встретились! «Недоглядела...» – ужаснулась она своей беспечности. Видимо, что-то у нее вырвалось вслух – во всяком случае, тут же напомнил о себе аксумец. – Что случилось, домина? – встревоженно спросил он. Танька стремительно повернулась к нему. – Слышал? Аксумец внезапно попятился. Пробормотал испуганно: – Домина, у тебя кровь на лице... Танька недоуменно пожала плечами. – Кровь?.. Аксумец тотчас же потрогал себе подбородок. – Тут, домина. По-прежнему недоумевая, Танька последовала его примеру. А затем посмотрела на свою ладонь – и вдруг увидела на пальцах алые пятна. «Ну вот, еще и губу прокусила... – подумала она с досадой. И тут же мысленно продолжила: – А так мне и надо, заслужила! Нужно было Родри слушать внимательно, а не командовать!» – Это пустяки, любезный воин... – торопливо проговорила Танька. А еще через мгновение она сорвалась с места и, пронесясь мимо растерявшегося аксумца, метнулась напролом через кусты к освещенной солнцем прогалине – туда, откуда только что доносился раздраженный голос Эвина. Успела она вроде бы вовремя: по крайней мере, до потасовки там дело еще не дошло. Когда Танька выбежала на прогалину, Родри стоял в напряженной позе, упершись спиной в узловатый ствол кривого деревца, и затравленно озирался. Второго мужчину она увидела со спины, но сразу же узнала в нем сэра Эвина – и по форменной морской тунике, и по собранным в жидкий хвост темным, припорошенным обильной проседью волосам. Наклонив голову и уперев руки в бока, сэр Эвин медленно, словно бык на растерявшегося пастуха, надвигался на Родри. Вмешаться надо было немедленно – это Танька поняла сразу. – А, это ты, сэр старший офицер?.. – быстро проговорила она и тут же перешла в наступление: – Зачем ты обижаешь моего слугу? Сэр Эвин на миг замер, затем резко обернулся. И широко раскрытыми глазами уставился на нее. – Ве... великолепная? – Да, это я, – кивнула Танька. – Что дурного сделал тебе мой верный Родри? А еще через мгновение Родри оказался возле нее. – Спаси, госпожа! – торопливо проговорил он, склонившись в низком поклоне. – Клянусь, я ничего дурного ему не сделал! Затем Родри бросил быстрый взгляд на Эвина и неуверенно продолжил: – Ну уж в последние дни точно... Сэр Эвин зло зыркнул на него. Пробормотал вполголоса: – Вот же скотина! Родри осторожно покосился на Таньку. Затем чуть слышно шепнул: – Видишь, госпожа? Никак не угомонится! Лучше бы он сейчас помолчал! До сих пор Танька, вспоминая о вражде между сэром Эвином и Родри, сочувствовала скорее второму. Теперь – засомневалась. Невинные жертвы притеснений, по ее мнению, должны были вести себя несколько иначе. Непроизвольно она поморщилась, как от зубной боли. Затем шикнула на Родри: – А ну-ка отойди! Тот себя долго ждать не заставил: тотчас же юркнул к ней за спину и притих. «И это называется епископ „колесной“ церкви!.. – вздохнула про себя Танька. – Словно ребенок нашкодивший!» Внезапно в ее душе шевельнулась жалость к незадачливому плуту, вечно влипающему в неприятности по собственной дурости. Вот только поддаваться этому несвоевременному чувству сейчас явно не следовало. – Послушай, может, ты объяснишь, что между вами произошло? – чуть поколебавшись, спросила Танька у сэра Эвина. Тот скорчил страдальческую гримасу, затем прикусил длинный висячий ус. – Я не хотел бы об этом рассказывать, великолепная, – выдавил он из себя наконец. – Поверь, это только наши с ним дела. – И все-таки... – начала было Танька. Договорить она не успела. Впереди в кустарнике что-то хрустнуло, словно под ногами сломалась сухая веточка. Еще через мгновение звук повторился. Затем один из кустов – странное растение с бугристыми, похожими на огромные шишки стволиками и растопыренными многопалыми листьями-ладонями – явственно шевельнулся. Опешив, Танька непроизвольно попятилась. «Зверь? – мелькнуло у нее в голове. – Барсук, лиса? Или, может быть, шакал?» Шакала Танька до сих пор не встречала никогда – видела только на картинке, где он походил не то на собаку, не то на тощего большеухого волка. Однако это оказался не шакал, не барсук и даже не лиса. Один из стволиков странного куста отогнулся в сторону, и на прогалину выкатился самый обычный человеческий ребенок лет трех–четырех – смугловатый, черноволосый, в короткой рубашонке, едва достававшей до колен. Очутившись на поляне, ребенок сразу же устремился прямиком к Таньке. А добежав до нее – остановился в полушаге и, задрав голову, устремил на нее большие, навыкате, черные глазищи. Ну разве могла теперь Танька совладать с собой? Как завороженная, она уставилась на нежданно-негаданно появившегося перед ней чудесного малыша – на его румяное личико, на розовый ротик, приоткрытый в доверчивой улыбке. Миг – и, позабыв обо всём на свете – и о рассерженном сэре Эвине, и о прячущемся у нее за спиной испуганном Родри, и даже о чудовищной прорехе на собственном подоле, – Танька протянула к ребенку руки. – Ну иди же ко мне, маленький! Ребенок мотнул головой, нахмурился. А затем вдруг фыркнул и звонко выкрикнул на уже не раз слышанном Танькой местном наречии: – Ма тэгги́д?! Ма тэгги́д а тгавса́ ур нэгги́д?! Увы, в этой фразе, сразу и гортанной, и трескучей, Танька не уловила ни одного знакомого слова. Зато пока размышляла, пытаясь понять ее, – немного отвлеклась от несвоевременных чувств. И этого хватило, чтобы голова у нее отчасти прояснилась. – Я не понимаю тебя, малыш, – сказала Танька по-гречески, выговаривая слова мягко и с придыханием – на константинопольский манер, как ее учили в детстве. Ребенок озадаченно посмотрел на нее, поковырял в носу – и вдруг громко хихикнул. – Какая же ты бестолковая! – заявил он насмешливо. – Разве так говорят? – А как? – растерявшись, спросила Танька. – А так, как Фула! – тут же откликнулся ребенок. – Вот: «Ослик ушастый зазнался, похоже»... – «Хлев надоел ему, стойло – тоже», – машинально подхватила Танька. «Господи, чем я сейчас занимаюсь? – запоздало подумала она. – Мне же надо срочно мирить Родри с сэром Эвином! А я на что время трачу? На стишки?» Ребенок с сочувствием посмотрел на нее. – Ты опять неверно говоришь, – поморщился он недовольно. – Тебя что, Фула не учила? – Не учила. – Танька рассеянно кивнула. Голова у нее сейчас была занята совсем другими мыслями. Фула – это же имя старухи из таверны! И голос, только что певший в роще песню про ослика, тоже вроде бы принадлежал ей. Но что Фула делает в рощице вдали от портового квартала? И какое отношение она имеет к этому ребенку? – Фула – твоя бабушка? – спросила она наобум. – Бабушка, – тут же подтвердил ребенок. И бойко продолжил: – У нас с Ррузом есть бабушка Тайри, бабушка Дихья и бабушка Фула! – Вот как... – отрешенно пробормотала Танька. – У вас с Ррузом?.. – Голос ребенка опять начал нехорошо действовать на нее, туманя сознание. И тут случилось нечто совсем неожиданное. – А еще у нас есть мама Моника! – гордо объявил ребенок. – И папа Эвин! В первый миг Танька даже не поверила своим ушам. А в следующий – замерла с приоткрытым от изумления ртом. Услышанное никак не укладывалось в ее голове. Ну какое отношение сэр Эвин ап Никлас, камбрийский морской офицер, мог иметь к ликсусской трактирщице и ее детям? Да он же, поди, и в Африке-то никогда прежде не бывал! Наконец, немного придя в себя от удивления, она повернулась к сэру Эвину. Тот, похоже, тоже был ошарашен. Лицо его, и без того узкое, вытянулось еще больше, сделавшись совсем лошадиным, а кустистые брови изогнулись и высоко приподнялись. – Сэр... – начала было Танька, но, так и не найдя нужных слов, тут же оборвала фразу. Сэр Эвин негромко кашлянул. – Я тебе сейчас всё объясню, великолепная... – неуверенно произнес он, отводя глаза. – Моника – бедная вдова, к тому же ей пришлось уйти из дома... Говорил сэр Эвин сейчас по-бриттски, но все равно опасливо поглядывал на ребенка, словно тот мог его понять. Выглядело это, по правде сказать, подозрительно. – Всё, – внезапно раздался за Танькиной спиной громкий шепот Родри. – Угомонился. Теперь у него только трактирщица на уме. Вот только слушать сплетни Таньке сейчас и не хватало! Поморщившись, она с досадой дернула ухом. – А я его знаю! – вдруг объявил ребенок. Это крыса! Его папа Эвин побил! Как ни странно, слово «крыса» он произнес не по-гречески, а на чистейшем бриттском наречии – «лликоте́н ва́ур», – даже выговорил «лл» с настоящим камбрийским придыханием. Точь-в-точь с таким же, как у сэра Эвина. И это сходство оказалось настолько сильным и настолько неожиданным, что Танька на миг оторопела, а потом помимо своей воли рассмеялась. И, конечно, тут же пожалела об этом. Потому что вообще-то смеяться тут было не над чем. Теперь уже было понятно и почему Родри так упорно не желал идти в эту рощу, и откуда у него взялся свежий кровоподтек на губе. Выходит, он уже успел здесь побывать – и, судя по всему, опять что-то натворил! С трудом справившись с приступом смеха, Танька первым же делом обернулась к Родри. – Что ты тут уже наделал? А ну признавайся! Тот опасливо посмотрел на нее, попятился. – Я?.. – пробормотал он. – Наделал?.. Что ты, госпожа! Да разве ж я посмел бы без твоего повеления?.. Возможно, будь стычка с сэром Эвином единственной провинностью Родри, Танька махнула бы на его очередное вранье рукой. Вот только на совести этого прохиндея были куда более серьезные проступки. Одно только его «епископство» чего стоило! – То есть ты хочешь сказать, что это я поручила тебе творить всю эту дичь? Ах ты... – На миг Танька запнулась, но тут же вспомнила полупонятное слово, много раз слышанное от аксумца, и гневно выпалила: – Абуна самозваный! Родри ошарашенно моргнул, хватанул ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. На миг на его лице появилась самодовольная ухмылка – и тут же погасла. Затем щеки у него сделались ярко-алыми – это было заметно даже сквозь загар и густую рыжую щетину. – Я же пообещал тебе, госпожа, что всё исправлю... – промямлил он наконец, отводя глаза. – Ах исправишь?.. – стиснув зубы, откликнулась Танька, тут же ужаснувшись своему голосу, внезапно сделавшемуся похожим на змеиное шипение. – Как же, исправит он, крыса гальюнная! – вдруг подал голос сэр Эвин. – Дозволь, великолепная, я с ним разберусь... – Нет! – Танька резко повернулась к нему, мотнула головой. – Разбираться с ним буду я сама! – Госпожа... – испуганно залепетал Родри за ее спиной. – Выслушай меня, госпожа... Ребенок вдруг показал на Родри пальцем. Рассмеялся заливисто: – Крыса! Крыса! Родри отпрянул от него, побледнел. Прошипел что-то неразборчивое, внезапно и в самом деле сделавшись похожим на затравленную, озлобленную крысу. Танька испуганно ахнула. «Он же сейчас ударит малыша!» – вспыхнула в ее голове ужасная, чудовищная мысль. А следом вдруг пришло озарение. Вот же что надо делать – а не ждать, пока все передерутся! – Подожди, маленький... – прошептала Танька ребенку. А затем заговорила в полный голос, обращаясь сразу и к сэру Эвину, и к Родри: – А теперь вы оба слушайте меня! Вот что я решила. Родри и сэр Эвин разом повернулись к ней и замерли. – И, ты почтенный Тафари, тоже послушай, – продолжила Танька по-латыни. Аксумец, стоявший в стороне и задумчиво рассматривавший камешки под ногами, поспешно выпрямился и вопросительно уставился на нее. – Это Колесо, которому молятся в Аксуме, – медленно, старательно произнося латинские слова по классическим правилам, заговорила Танька, – не выдумка каких-то невежд, не умеющих задрать голову и посмотреть на небо. Оно и в самом деле висит в небе над полуденными странами. И оттого, что ты, – тут она повернулась к сэру Эвину, – накажешь сейчас моего слугу, это светило не погаснет и не перестанет смущать некрепкие в вере умы. Сказав это, она пристально посмотрела сэру Эвину в глаза и замолчала. – Так что же ты хочешь, великолепная? – мрачно откликнулся тот. – Боюсь, погасить Небесное Колесо не под силу никому из смертных. – Не погасить, – согласилась Танька. – Но можно остановить распространение ложного учения – или хотя бы сделать так, чтобы «колёсники» перестали приносить человеческие жертвы. – Как? – хмыкнул сэр Эвин. Тут же осекшись, он поспешно проговорил: – Прости за дерзость, великолепная... Ты всё правильно спросил, – невозмутимо ответила Танька. – Но я этого тоже не знаю. – Ну так и?.. – Сэр Эвин снова запнулся. – Зато у нас есть люди, смыслящие в «колёсной вере» куда больше, чем я, – ответила Танька. – Тафари, выросший в Аксуме под светом Колеса. Здравко – оруженосец моего брата, видевший жертвы, принесенные изуверами Гэбрэ Гэргэла. И... Танька хотела назвать еще и леди Эмлин, но в последний миг опомнилась. Кто знает, можно ли называть сэру Эвину настоящие имя и обязанности «госпожи Зои из Университета»! – И сэр Гундульф, имевший дело с «колёсниками» в Иберии, – быстро нашлась она. А затем решительно заявила: – Так вот, я предлагаю собрать совет. Прямо в сарае, где пока живут «инженерные девуш...» практикантки из Университета. Пригласить туда и этих троих, и вообще всех, кому найдется что сказать. И принять какое-то решение.
