Глава 46. О крысе и о фенеке
13 февраля 2026 г., 16:00
Конечно, находиться в тени оливковых деревьев, да еще и рядом с ручьем, было и приятнее, и безопаснее, чем под палящим дневным солнцем. И все-таки Моника не находила себе места. Очень уж тревожили ее сыновья. Особенно – Вул. С Ррузом было проще. После пережитого тот не отходил от нее теперь ни на шаг – всё время ходил по пятам как привязанный.
А вот Вул – тот, похоже, воспринимал происходившее как интересное приключение, как веселую игру. И, оказавшись в роще, сразу же принялся резвиться, как привык в Исуловом садике. А ведь тут был совсем не садик! Монике, почти не выбиравшейся из города дальше кладбища и часовни, окрестные козьи пастбища представлялись библейской пустыней, а разбросанные среди них оливковые рощи и заросшие олеандром овраги – дремучими лесами и зловещими горными ущельями. И конечно же, здесь просто обязаны были водиться всевозможные жуткие ядовитые твари! В причудливо изогнутых корнях деревьев Монике чудились смертельно опасные гадюки, под камнями наверняка прятались скорпионы, а в куртинках травы плели паутину черные пузатые бу сиа. И это не говоря о растениях: чего стоил один только ядовитый сок олеандров, которых тут росло видимо-невидимо! А что мешало оказаться здесь же коварному алезза́зу с обманчиво аппетитными ягодами или столь же опасному адарьи́су со жгучими листьями и похожими на морковь ядовитыми корнями, – растениям, о которых Моника не раз слышала, но которых ни за что не узнала бы сама!
Увы, втолковать всё это мальчишкам у нее никак не получалось. Оба старательно кивали по-детски нестрижеными черными головами в ответ – и тут же забывали об опасностях. Даже Рруз, который вроде бы всё время ходил за ней хвостиком, – и тот ухитрялся нарушать ее строгие запреты. Стоило Монике на миг отвлечься – и Рруз тут же забирался в олеандровый куст или переворачивал подозрительный камень. А уж о Вуле и говорить было нечего: Моника с ним и вовсе пропала бы, если бы не добрая Фула!
Да, Моника, сама тому удивившись, Фулу довольно легко простила. И дело, пожалуй, было не в том, что та, чуть не погубив несчастного Рруза, сама же его потом и спасла. Просто за годы, проведенные в доме Исула, Моника успела не просто привыкнуть к старой гречанке, но и сродниться с ней, словно та была членом ее семьи. К тому же искреннее раскаяние еще недавно упертой в своей вере «колёсницы» не могло не тронуть сердца христианки.
Ну а Фула, похоже, так себя и не простила. И, видимо, пытаясь искупить вину, сбивалась с ног, помогая Монике управляться с детьми. Вот и сейчас она старательно занимала песнями и сказками неугомонного Вула, отвлекая от подстерегавших его в роще опасных соблазнов.
Ну а Моника... После произошедшей на ее глазах стычки Эвина с рыжим плутом у нее опустились руки. Да, это никуда не годилось, да, никто не освобождал ее от материнских обязанностей, да, от нее не отходил ни на шаг до конца и не пришедший в себя Рруз, за которым тоже надо было следить. А ей в голову беспрестанно лезли совсем посторонние мысли. И, как ни прискорбно было это сознавать, предметом мыслей Моники всё время оказывался совершенно посторонний человек – чужестранец по имени Эвин. Еще утром этот человек казался Монике благородным моряком, сильным и добрым, готовым прийти на помощь терпящему бедствие хоть на море, хоть на суше – одним словом, воплощением ее давних, еще подростковых фантазий об идеальном мужчине. Увы, на поверку Эвин оказался точно таким же, как большинство завсегдатаев «Нереиды»: грубым и жестоким забиякой, привыкшим решать все споры кулаками. Ну разве заслуживал тот рыжий парень, пусть и странноватый, но явно желавший добра, такого обращения с собой? А Эвин даже не пожелал его выслушать! И теперь Моника сторонилась Эвина и стыдилась своих недавних мечтаний. Хорошо хоть, тот почел за благо убраться с ее глаз – то ли понял, что перешел за грань допустимого, то ли просто почувствовал перемену в ее настроении. Впрочем, не всё ли равно это теперь было!
– Имми! – Рруз сильно дернул Монику за подол, разом вернув ее из раздумий в реальный мир. – Слышишь, имми? Там папа Эвин опять ругается!
И это сказанное сыном «папа Эвин» вдруг резануло уши, больно царапнуло по сердцу. С трудом сдержав стон, Моника закусила губу.
– Имми... – настойчиво повторил Рруз. – Ну имми!
Опомнившись, Моника поспешно наклонилась к нему. Спросила ласково:
– Что, ягненочек мой?
– Дядя с красными волосами опять пришел, – деловито сообщил Рруз. И тут же, безо всякой паузы, спросил: – Имми, а почему папа Эвин бьет дядю?
– Потому что он нехороший, – не особо задумываясь, ответила Моника. В следующий же миг она спохватилась: очень уж ее ответ получился двусмысленным! Но исправиться уже не успела.
– Кто нехороший? – немедленно откликнулся Рруз. – Дядя нехороший?
– Нет, ягненочек. – Моника торопливо покачала головой. – Дядя хороший. Это папа Эвин нехороший.
И опять она мысленно схватилась за голову. «Папа Эвин» – угораздило же повторить за ребенком такую глупость! А Рруз смотрел на нее широко распахнутыми глазами и явно чего-то ожидал.
– Ну что ты еще хочешь? – пробормотала Моника, из последних сил скрывая досаду в голосе.
– Имми, а папа... – тут же оживился Рруз.
– Подожди, ягненочек... – перебила его Моника. – Слышишь?..
Что ж, отвлечь Рруза ей удалось: тот сразу же замолчал и сосредоточенно завертел головой. Но вот на что можно было бы перенаправить его внимание? Как назло, в голову Монике ничего не приходило. Хриплый звон цикад, шелест листьев, бульканье воды в ручейке, даже тревожное чириканье вспугнутой птицы – всё это было слишком обыденным, слишком скучным.
Спасение пришло, откуда она его не ждала. Со стороны дороги внезапно послышался девичий голос, звонкий и певучий. Голос, который было невозможно перепутать ни с чьим.
– Вот! – радостно воскликнула Моника. – Слышишь, ягненочек? Сама дочка заморской базилиссы к нам идет!
Увы, дочерью императрицы Оловянных островов заинтересовать Рруза не удалось: сосредоточенное внимание на его лице тут же сменилось разочарованием.
– Девчонка... – уныло протянул он. И тут же оживленно продолжил: – А вот папа Эвин...
– А знаешь, какие у нее ушки? – снова перебив его, торопливо проговорила Моника. – Длинные, остренькие, совсем как у фенека! Хочешь посмотреть?
Рруз с сомнением посмотрел на нее, задумался. И наконец нерешительно кивнул.
* * *
Об идее своей Моника пожалела очень быстро. И даже не потому, что показывать ребенку высокородную госпожу, словно уродца в ярмарочном балагане, было явно не дело. Просто пока они с Ррузом, продираясь сквозь крапиву и валежник, шли через рощу на голос Этайн, их успели опередить. И сделал это не кто-нибудь, а тот самый человек, которого Моника хотела бы видеть сейчас меньше всего. Выяснилось это, когда они преодолели примерно половину дороги до опушки. Сначала Моника слышала только голос Этайн, потом к нему примешалось два мужских голоса, вроде бы незнакомых, а потом... А потом Моника отчетливо различила впереди голос Эвина – неуверенный, виноватый, оправдывающийся: – Ба́зав эн эгли́ро по́пэз и хи на́ур, магнифи́ка... – Имми, имми!.. – тут же оживился Рруз. – Папа Эвин! Не раздумывая, Моника прикрыла ему рот ладонью. – Тс-с-с... А сама замерла в нерешительности. Фразы Эвина, произнесенной на его родном языке, она, разумеется, не поняла. Но одно знакомое слово все-таки уловила. – Магнифика... – задумчиво произнесла Моника. – Великолепная... – Фи-ка... – эхом откликнулась ей птица с верхушки оливы. И тотчас же, вынырнув из-под ладони, обиженно хныкнул Рруз. – Тс-с... – безотчетно повторила Моника. Затем, спохватившись, осторожно погладила сына по голове. – Всё хорошо, ягненочек... Только не шуми, пожалуйста. Рруз и в самом деле послушался – прижался к Монике, уткнувшись лицом ей в бедро, и притих. Но еще через мгновение его голос, звонкий и веселый, раздался снова. И не рядом, а в отдалении, у самой опушки рощи – там, где только что разговаривали Этайн и Эвин: – Лликотен ваур! Лликотен ваур! Сначала Моника оторопела. Затем сообразила: да это же Вул кричит! «Спутала... – растерянно подумала она. – Никогда прежде такого не бывало!» А затем растерянность у нее сменилась тревогой. Почему Вул не сидит с Фулой на полянке, не слушает ее сказки? Что он вообще делает рядом с Эвином? Чуть поколебавшись, Моника ухватила Рруза за руку. И решительно проговорила: – Пошли ушки смотреть!* * *
– ... и вообще всех, кому найдется что сказать. И принять какое-то решение! Закончив фразу, Танька облегченно выдохнула и устало прикрыла глаза. Короткая речь, которую она сейчас произнесла, отняла у нее больше сил, чем самый трудный из когда-либо сдававшихся ею экзаменов. И перед внутренним ее взором как наяву предстали сначала затерянная среди поросших лиловым вереском гор зеленая долина, затем каменный дом за зубчатой крепостной стеной, а затем просторный зал под расписанным узорами высоким потолком. И в зале этом за длинным столом расселись представители самых разных королевств и народов. Здесь были и высокий ясноглазый сид с такими же, как у Таньки, заостренными ушами, и почтенный белобородый старец, и статный рыцарь, удивительно похожий на сэра Талорка из Фортриу, и коренастый широкоплечий бородач в серебристой кольчуге... – Имеззу́йен! Имеззуйен! – разом вернув Таньку в реальность, раздался из глубины рощи тоненький детский голосок. – Имми, имеззуйен! И тут же оживился прижимавшийся к Таньке ребенок. – Рруз! – радостно закричал он. – Рруз! О том, что у Моники двое сыновей-близнецов, Танька помнила. И все равно опешила, услышав настолько одинаковые голоса. Да и внешне выскочивший из кустов черноголовый мальчишка оказался как две капли воды похож на своего брата. А мальчишка стремглав подбежал к Таньке и, потянув руку к ее лицу, весело захихикал: – Айекте́р, айектер! – Айектер! – тут же подхватил второй из братьев. Растерявшись, Танька попятилась, сделала шаг, другой – и вдруг беспомощно замерла. Детские голоса завораживали ее, туманили сознание. Еще через мгновение она почувствовала, что у нее кружится голова, а в груди разливается сладкая истома. – Идите ко мне, маленькие... – пролепетала Танька заплетающимся языком, медленно опускаясь на колени. И тут близнецы накинулись на нее. Нет, не как победители на поверженного врага. Не как охотники на добычу. Скорее – как щенята, вздумавшие поиграть с большой добродушной собакой. Один мальчишка обнял Таньку за шею и, весело вереща, повис у нее на плечах. Другой больно ухватил за ухо, принялся его теребить – но защищаться почему-то не нашлось ни сил, ни желания. И оба кричали наперебой: – Айектер, айектер, айектер! – Рруз! Вул! – с трудом пробившись сквозь блаженный дурман, долетел до Танькиного сознания испуганный женский голос. – Тура́ хбес-и́т! И тут же резкий, тяжелый запах пряных трав защекотал ей ноздри, окончательно возвращая в реальность. Танька с усилием разлепила зажмуренные глаза, задрала голову. И увидела склонившуюся над ней Монику: белое как снег лицо с темными линиями и точками у глаз и на подбородке, выбившуюся из-под красной накидки прядь смоляно-черных волос... – Прости их, великолепная... – сбивчиво, тяжело дыша, проговорила Моника. – Они неразумные совсем... С этими словами она протянула руки к одному из близнецов – кудрявому, пухлощекому, ласково обнимавшему Таньку за шею. Кажется, это был тот самый ребенок, который первым повстречался Таньке, который декламировал ей стишок про ослика и рассказывал о бабушке Фуле... Непроизвольно Танька мотнула головой. – Нет-нет... – испуганно пробормотала она. – Не отнимай его у меня, пожалуйста!.. Он хороший... Моника моргнула, удивленно приоткрыла рот. – Как это, великолепная?... Это же мои дети! – Твои, – беспомощно кивнула Танька. – Конечно, твои... И ощущение теплого уюта, только что обволакивавшее ее, тотчас же исчезло без следа.* * *
Конечно, препятствовать Монике Танька не стала – ни словом, ни действием. Ну не могла же она не вернуть матери ее сыновей! Та и забрала обоих – не задумавшись, не усомнившись в правильности своего поступка. А Танька так и осталась сидеть на земле – осиротевшая, одинокая, лишившаяся единственной радости и совершенно обессиленная. Воспоминания о пережитом за день путались в ее голове, рождая в воображении причудливые, нелепые и даже жутковатые образы. Моника что-то говорила ей, но смысл вроде бы хорошо знакомых латинских слов ускользал от Таньки, не долетая до ее сознания. А по Танькиному лицу одна за другой сбегали к губам и подбородку горячие соленые капли. Родри вдруг подошел к Таньке, склонил перед ней лохматую, как у вымокшего под дождем воробья, голову. – Что с тобой, госпожа? Звучание родного языка подействовало благотворно. Не то что бы Танька совсем успокоилась, но слезы капать у нее перестали. – Не бери в голову, – с трудом, еле ворочающимся языком вымолвила она в ответ. – Всё хорошо. И вдруг ни с того ни с сего брякнула: – Приходи на совет! Вообще-то уж кого-кого, а Родри приглашать на столь серьезный разговор Танька не собиралась. И, говоря совсем уж честно, в мыслях своих обратилась сейчас к совсем другому человеку – к тому, о котором после ночного позора запрещала себе даже думать. Вот и вырвались у нее неуместные слова – а вернуть их, конечно же, не было никакой возможности. – Приду, госпожа! – Родри растянул было разбитые губы в довольной ухмылке, но тут же страдальчески сморщился. – Тьфу ты, больно-то как! Затем он воровато огляделся по сторонам и, снова склонившись к Таньке, продолжил вполголоса: – Я знаешь что придумал...* * *
Что с племянницей базилиссы случилось неладное, Моника поняла не сразу. Да оно было и немудрено: занятая мыслями о сыновьях, она тревожилась лишь о том, чтобы те не навлекли на себя гнев высокородной девицы. Но великолепная на детей не рассердилась ничуть, и Моника, почувствовав это, быстро успокоилась – хотя бы в этом отношении. А успокоившись – подхватила Рруза и Вула и отправилась прочь с поляны, вглубь рощи. Находиться рядом с Эвином ей было невыносимо. Далеко уйти, однако, она не успела. – Эй, Моника! – неожиданно раздалось у нее за спиной. Остановившись, Моника с недоумением обернулась. И обнаружила в нескольких шагах от себя рыжего британца. Она даже не особо удивилась, что тот окликнул ее по имени. Годы, проведенные в попине, сделали такое обращение для нее вполне привычным и ничуть не обидным. Но вот дальнейший разговор изрядно Монику озадачил. – Обожди, – произнес британец на ломаной, но бойкой латыни. – Есть у меня к тебе одно дело. – Дело?.. – неуверенно переспросила Моника. Внезапно ею овладело смутное предчувствие чего-то совсем нехорошего. – Ага. – Британец невозмутимо кивнул. И как-то очень уж подозрительно отвел в сторону глаза. Моника нахмурилась, пожала плечами. – И что же ты хочешь? Британец немного помялся, попереминался с ноги на ногу. А потом вдруг показал взглядом на Рруза. – Можешь ребятишек госпоже одолжить? Тут Моника чуть не задохнулась – сразу и от изумления, и от возмущения. В следующее мгновение она прижала к себе Рруза, а Вула крепко-накрепко ухватила за руку. – Ты с ума сошел, чужестранец? – Да не бойся ты, – ухмыльнулся британец в ответ. – Она хоть и сида, но не вредная. Вернет их целехонькими. А потом еще и словечко вашему базилевсу замолвит – и за них, и за тебя. И он по-свойски подмигнул Монике. Увы, общего языка с ней он не нашел. Преданий Оловянных островов Моника, разумеется, не знала, и слово «сида» не говорило ей ничего. Но слова британца напугали ее не на шутку. Особенно – его странное обещание вернуть детей «целехонькими». А что, могло бы быть и иначе? Тотчас же в памяти у Моники всплыл жуткий рассказ Фулы о событиях в Исуловой молельне. А потом пришла догадка, от которой ей сделалось не по себе. Кто знает, какому богу сейчас молятся на этих самых островах! Говорил же в одной проповеди отец Донат о засилье в тех краях злобных язычников. Да пусть даже там и не язычники – толку-то! Взять хотя бы армян: вроде ведь христиане, а, по слухам, тоже жертвы приносят... Так что от британца Моника в ужасе отпрянула – и, подхватив детей, устремилась прочь с поляны, под полог деревьев. Где-то там, в глубине рощи, пряталась от жары Фула – привычная, заботливая, безопасная... – Эра Моника!.. – раздалось вдруг за ее спиной. Непроизвольно Моника обернулась. И обомлела. Медленно, пошатываясь, не обращая внимания на попадавшиеся на пути куртинки жгучей крапивы, к ней приближалась Этайн. Господи, в каком же виде она была! Только сейчас Моника разглядела, во что превратилось еще недавно новенькое платье благородной чужестранки. Теперь его подол ниже колен был изодран в лохмотья, да и рукава выглядели немногим лучше. Бесстыдно оголенные руки и лодыжки Этайн были испещрены царапинами, некоторые из них кровоточили. Пожалуй, даже самые опустившиеся из обитательниц «веселого квартала», пытавшихся иногда пробраться в попину, не выглядели столь ужасно и столь непристойно. Подобное позволяла себе разве что полусумасшедшая нищенка Сабина, из года в год выпрашивавшая подаяние у паперти ликсусской «куберовской» церкви. В довершение этого сходства, взгляд Этайн и в самом деле казался не вполне осмысленным – хотя всё-таки и не безумным. – Ну-ка назад! – шепнула Моника сыновьям. – Быстро! Вопреки обыкновению, дети не послушались. Вул обиженно хныкнул, Рруз молча покачал головой. Тогда Моника просто шагнула вперед, закрыв их спиной. – Эра Моника... – снова позвала Этайн. Нет, опасной она определенно не выглядела. Если что и читалось в ее широко распахнутых неправдоподобно больших глазах, то не угроза, а боль и отчаяние. Это было странно и даже нелепо: ведь только что она была счастливой и умиротворенной, а ничего с того времени вроде бы не изменилось! Мгновение Моника пребывала в полном замешательстве. Затем безотчетно показала Этайн на ее голое, совершенно не прикрытое тканью колено. «Ну вот зачем я лезу не в свое дело, – тут же спохватившись, подумала она с досадой. – Еще рассержу ее, чего доброго!» Но Этайн не рассердилась. Ойкнув, она торопливо скомкала подол, тщетно пытаясь прикрыть прореху. А затем, жалобно посмотрев на Монику, сбивчиво заговорила: – Не бойся меня, эра Моника, – я бы не причинила им никакого зла, правда-правда... Но все-таки мне их не отдавай... А слугу моего, – внезапно полиловев, Этайн показала на рыжего британца, – не слушай! Я его ни о чем таком не просила! – Да я и не боюсь, и не слушаю... – растерянно пробормотала Моника в ответ первое пришедшее на ум. Этайн вздохнула, отрешенно кивнула. А потом вдруг улыбнулась. – Ну и правильно. А то если все глупости слушать... Не задумываясь, Моника покладисто поддакнула. И в тот же миг ужаснулась своей неосторожности. Ну нельзя же так бездумно соглашаться со всем, что говорят владетельные особы! Те-то могут ждать в ответ совсем другого! Правда, тут же она сообразила: должно быть, племянница базилиссы говорила все-таки не о себе, а о рыжем британце. Так что на всякий случай Моника поспешно уточнила: – Ну да, великолепная, не слушаю я его. – Меня тоже не слушай, – вздохнула Этайн. – А то я, чего доброго, и тебя на совет позову. Нет, с головой у чужестранки все-таки определенно было неладно. Ну что это еще за совет такой, на котором нашлось бы место для трактирщицы! – Что ты! – Моника испуганно попятилась. И тут на лице Этайн появилось выражение глубокой задумчивости. – А это ведь мысль... – тихо произнесла она. И вдруг оживилась: – Послушай, эра Моника... Ты ведь в доме Исула живешь, так? Значит, должна много знать о «колёсной вере»... Тут сердце у Моники и вовсе упало. Не хватало еще, чтобы безумная девица вовлекла ее в какие-нибудь опасные сумасбродства! Так недолго и детей сиротами оставить! – Ты лучше Фулу позови, – испуганно проговорила она. – Фула в таких делах уж точно больше моего смыслит. Я-то от этой веры всегда в стороне держалась. Конечно, Моника тотчас же спохватилась. Не дело было подводить старую гречанку, давно сделавшуюся почти что членом ее семьи! Но, увы, исправить она уже ничего не могла. А Этайн к совету и в самом деле прислушалась: уши свои фенечьи навострила, шею вытянула, медные брови сдвинула. – Фула?.. – протянула она задумчиво. – А ведь и верно! Мысленно Моника схватилась за голову. Но вслух так ничего и не сказала.* * *
То, что с ней происходит неладное, Танька, в общем-то, понимала. Но поделать с собой, увы, ничего не могла. «Почему я такая? – вертелся в ее голове горький, мучительный вопрос. – И вообще кто я – разумное создание или зверь, живущий одними лишь страстями?» Эта терзавшая ее боль требовала какого-то выхода, какого-то отвлечения. Не на размышления о чем-то другом – это и не помогало, и вообще не очень получалось – а на действия. И за новость о выходке Родри, в самом деле дикой и опасной, Танька бессознательно ухватилась как за спасительную соломинку. Тогда-то из глубин ее памяти, из историй, сочиненных Профессором – университетским мэтром, жившим когда-то давным-давно в другом, бесконечно далеком от нее мире, – и всплыла идея Светлого Совета. А всплыв – тут же завладела ее воображением. «Мы вместе, конечно же, что-нибудь придумаем, – убеждала себя Танька, борясь с не отпускавшими ее тяжелыми мыслями. – И если не остановим «колёсников» совсем, то обезопасим от них хотя бы этот город!» Скорее всего, будь Танька в состоянии по-настоящему обдумать эту идею – она бы ее отбросила как красивую, но несбыточную мечту. Ну не было рядом с ней ни мудрых опытных политиков, ни стратегов, умеющих выстраивать планы, просчитывая всё на много шагов вперед. Вот только для того, чтобы сосредоточиться на размышлениях, у Таньки не нашлось сейчас ни терпения, ни сил. «В конце концов, Христос вообще собрал себе команду из рыбаков да мытарей – и ничего, справились!» – быстро придумала она себе оправдание. И, разумеется, всё сразу же пошло у нее не так. Первым делом Танька умудрилась пригласить на совет Родри – и тут же об этом пожалела. Уж чего-чего, а разумных предложений по борьбе с «колесной» верой она от него не ждала – в отличие от свар и дурацких, неуместных шуток. Больше того, после истории с «епископством» ей вообще не хотелось иметь с ним дела. И добро бы она на этом остановилась – так нет же! «Ну вот зачем я к Монике полезла: мало у нее и без того забот!» – укоряла себя Танька. А тем временем ноги несли ее в самую середину рощи – туда, где еще недавно звучал знакомый с детства мотив греческой песенки. «Я только задам Фуле пару вопросов – и оставлю ее в покое!» – раз за разом повторяла она мысленно, не слишком веря собственным словам. Память Таньку не подвела: с направлением она не ошиблась. И, выбежав на очередную прогалину, чуть не налетела прямо на старую гречанку, остановившись всего в паре шагов. – Матушка Фула... – осторожно позвала Танька. Фула медленно повернула к ней морщинистое лицо, подслеповато сощурилась. И вдруг, охнув, всплеснула руками. – Что с тобой, госпожа? – воскликнула она на своем странном, непривычно звучащем греческом языке. – И переодеть-то тебя не во что: всё в доме осталось! – Ничего страшного, матушка... – торопливо проговорила Танька. – Сейчас это не самое важное... Старуха вздохнула, недовольно покачала головой. – Как же, «не самое важное»... – проворчала она. – Там же парни были – молодые, любопытные... И тут у Таньки подкосились ноги. Кровь прилила к ее лицу, огнем опалив щеки. «Господи, я же и перед сэром Эвином в таком виде показалась, и перед Родри... – запоздало ужаснулась она. – Позор-то какой!» А еще через мгновение в голову ей пришла новая мысль, еще более страшная: «Да кто же теперь со мной и говорить-то всерьез захочет!» – Вот что, госпожа, – сквозь шум в ушах прорвался в ее сознание деловитый голос старухи. – Ты посиди пока здесь, а я к молодой хозяйке сбегаю, накидку у нее попрошу. Завернешься в нее – глядишь, и ничего будет. – Да-да, спасибо, матушка... – пряча глаза, пролепетала Танька. – Принеси, пожалуйста... – Я быстренько, госпожа. – Фула ободряюще улыбнулась и неторопливо, шаркающей походкой двинулась по тропинке в сторону опушки. Когда Фула окончательно скрылась за деревьями, Танька медленно опустилась на землю. Усевшись прямо на колкие камни, она свернулась в комок и обхватила голову руками.* * *
Как бы ни хотела Моника предупредить Фулу о своей оплошности, на ее поиски она, конечно же, не бросилась. Ну нельзя же было оставлять детей без присмотра! Впрочем, будь даже сыновья Моники в полной безопасности, вряд ли бы та покинула сейчас поляну по доброй воле. И уж тем более она не присоединилась бы ни за что в своих поисках к Этайн. Та теперь Монику пугала – и обликом, и странными речами, а особенно – желанием собрать «совет против колесной веры», выглядевшим безумной одержимостью. Так что когда Фула сама вышла к ней из-за деревьев, Моника облегченно перевела дух. И тут же растерялась. Скрывать свою ошибку ей казалось неправильным. Виниться перед простолюдинкой Фулой – мешала гордость. Так и не найдя нужных слов, она замерла в молчании. Поэтому Фула заговорила первой. – Госпожа, – робко вымолвила она, опустив глаза. – Чужестранка у тебя накидку просит... Надо же ей чем-нибудь прикрыться! Моника недоуменно посмотрела на нее. – Но... Почему у меня?.. И тут же, смутившись, замолчала. Ну а к кому еще было Этайн обратиться? К Фуле, прятавшей седые волосы под ветхим и, по правде сказать, не слишком чистым покрывалом? Или, может быть, к мужчинам? Так ни у Эвина, ни у рыжего британца не было, пожалуй, ни одного подходящего для девушки предмета одежды! А пока Моника пребывала в раздумьях, к Фуле стремглав бросились дети – сразу оба. – Фула, Фула! – радостно закричал Вул. А Рруз просто обхватил руками колени старухи и зарыл лицо в складках ее выцветшей грязно-соломенной туники. «Вот так!.. – обиженно поморщилась Моника. – Одна чуть ребенка изуверам не отдала, другой вообще непонятно что от детей надо – а сыновья так и норовят сбежать к ним от матери...» Вслух она этого, конечно, не озвучила, а молча сняла с плеч верхнюю накидку и протянула Фуле. Та почтительно приняла ее и, мягко отодвинув всё еще прижимавшегося к ней Рруза, слегка поклонилась. А потом настороженно посмотрела на Монику и спросила: – Случилось что-то, госпожа? На тебе лица нет. Разумеется, в своих постыдных завистливых мыслях Моника не призналась. Зато внезапно вспомнила кое-что другое, причем по-настоящему важное. И, пряча глаза, торопливо проговорила: – Прости, Фула. Я пообещала Этайн, что ты расскажешь ей про церковь Четверых. Фула, похоже, даже не сразу поняла услышанное. Некоторое время она недоуменно смотрела на Монику и молчала. А потом нахмурилась и покачала головой. – Нет, госпожа, – твердо заявила она. – Уж прости, но что было – то прошло. Даже вспоминать не хочу. Чуть подумав, Моника кивнула. – Как знаешь. Про себя она облегченно вздохнула. Совесть у нее была теперь более или менее чиста. Ну а Фула пусть решает сама, как ей поступать. Фула исподлобья посмотрела на Монику, опять немного помолчала. А затем мрачно буркнула: – Пойду отнесу. И, развернувшись, она неспешно двинулась по тропинке. Некоторое время Моника задумчиво смотрела ей вслед. А потом вдруг закричал Вул: – Фула, куда ты?! Лучше спой песенку! Про ослика! В следующее мгновение он вырвался из рук Моники и побежал за Фулой вдогонку. Моника рванулась было за ним, но не успела сделать и шага. – Имми! – позвал ее Рруз. – Ты куда? Охнув, Моника остановилась. Обернулась торопливо. – Что, ягненочек? Рруз невинно посмотрел на нее и неожиданно объявил: – Имми, а я тоже к бабушке Фуле хочу! И тут у Моники потемнело в глазах. Пропажа сына, лишь чудом закончившаяся благополучно, потом уход из дома, бессонная ночь в часовне, горькое разочарование Эвином – всё это и так тяжким грузом лежало на ее душе. А теперь еще и дети – ее кровиночки, ее драгоценности, ее ягняточки – дружно предали ее, предпочтя гречанку-еретичку! Ну как, как могло такое случиться! Неужели Фула приворожила их к себе каким-то колдовским способом? Ну а почему нет? Она же еще недавно поклонялась Колесу – вдруг «колёсники» научили ее чему-нибудь такому! Ничего из этого вслух она, конечно же, не сказала – как не выказывала и прежде своих обид сначала мужу, а потом Исулу. Однако сдержать свою боль внутри все-таки не сумела. И, позабыв всегдашнюю свою гордость, жалобно, беспомощно взмолилась: – Оставь их мне, не отбирай, ну пожалуйста! Фула, уже успевшая к тому времени зайти под полог рощи, остановилась. Удивленно обернулась. И воскликнула с недоумением: – Всемилостивейший с тобой, госпо... Христос с тобою! Разве ж я у тебя деточек отбираю? И эта ее фраза, искренняя и доброжелательная, неожиданно привела Монику в чувство. – Прости, милая Фула, – пробормотала Моника смущенно. – Не знаю, что на меня нашло... Фула лишь махнула рукой в ответ. – Полно тебе, госпожа... Затем она погрозила узловатым пальцем мальчишкам – сперва Вулу, а потом и Ррузу – и распорядилась: – Ну-ка идите к имми, ягняточки! И мальчишки, как ни странно, сразу же ее послушались.* * *
– Вот, госпожа. – Поклонившись, Фула протянула сложенное несколько раз темно-синее полотнище. – Это тебе хозяйка передала. Кивнув, Танька приняла накидку. И сразу же ноздри ей защекотал хорошо знакомый запах пряных трав. «Моникины благовония, – невольно отметила она про себя и тут же мысленно вздохнула: – Ну вот, еще и одежду у нее отобрала...» – Спасибо, матушка, – поблагодарила Танька. Тут же спохватившись, она поспешно добавила: – Спасибо и тебе, и эре Монике за заботу! Фула вдруг всплеснула руками, мотнула головой. – Что ты, госпожа! – испуганно проговорила она на здешней латыни с заметным греческим акцентом. – Да за что тут благодарить-то?! – Ну как же? Вы же мне помогаете... – пробормотала Танька и, почему-то смутившись, замолчала. Фула как-то странно посмотрела на нее и вдруг вздохнула. А Танька совсем растерялась. – Что случилось, матушка? – спросила она встревоженно. – Я тебя чем-то обидела? И похоже, совсем перепугала Фулу. Та вдруг застыла как вкопанная. Лицо ее, еще мгновение назад бронзовое от густого южного загара, разом сделалось мертвенно-серым. – Всемилостивейший с тобой, госпожа! – пробормотала она, запинаясь. – И Четверо подле Колесницы его... – Четверо подле колесницы? – непроизвольно переспросила Танька. Фула тихо, почти беззвучно охнула и медленно осела на землю. Мгновение Танька стояла в растерянности, осознавая происходящее, а потом испуганно бросилась к ней. Когда она склонилась над Фулой, та неподвижно лежала на боку, прижавшись щекой к каменистой, покрытой редкими былинками земле. Глаза у старой гречанки были закрыты, а лицо ее сделалось совсем бледным и приняло зловещий землистый оттенок. С испугом Танька справилась довольно быстро – по крайней мере, по ее собственному ощущению. И, сразу же, закатав Фуле рукав, принялась ощупывать ее запястье в поисках пульса – как учила тетя Бриана на медицинском практикуме. Только вот одно дело найти пульс у здорового и бодрого однокурсника и совсем другое – уловить его биение на иссохшей старческой руке. Зато когда Танька все-таки отыскала у Фулы пульс – сразу же облегченно перевела дух. Пульс оказался хотя и слабым, и замедленным, но ровным, а это было, конечно же, добрым знаком. «Обморок, – облегченно подумала она. – Всего лишь обморок». И стала действовать, как полагалось в таких случаях: перевернула Фулу на спину и подложила ей под ноги свернутую накидку – ту самую, доставшуюся от Моники. Фула и в самом деле довольно скоро пришла в себя. Сначала она шевельнулась, потом что-то невнятно пробормотала и наконец открыла глаза. – Госпожа... Да как же это я так?! – тотчас же проговорила она испуганно. – Ничего страшного, всё уже в порядке... – не придумав ничего лучшего, поспешно откликнулась Танька. На самом деле она плохо понимала, что было причиной приключившегося с Фулой. Жара? Но ведь Фула – местная жительница, по крайней мере уж точно южанка, привычная к здешнему зною. Или, может быть, переутомление от пережитого за последние дни? Но ведь самое дурное вроде бы уже осталось позади. Или дело в пугающем облике самой Таньки – в ее синюшном лице, в чудовищных звериных ушах? Между тем Фула медленно приподнялась на локтях. Испуганно посмотрела на склонившуюся над ней Таньку. И вдруг проговорила, потупив глаза: – Прости, госпожа, это я по старой памяти... Грешна была, нечистый дух меня попутал... Тут Танька окончательно перестала что-либо понимать. – Да что же ты, матушка, так себя винишь? – спросила она с недоумением. – Ты же не сделала ничего дурного! Фула неожиданно вздохнула, затем виновато опустила глаза. – Да я же Четверых помянула, будь они неладны... Грех-то какой, помилуй меня Господи... И она неуверенно перекрестилась дрожащей рукой. А у Таньки в голове наконец-то всё сложилось. Правда, легче от этого ей не стало. И даже не нашлось нужных, правильных слов, которыми можно было бы утешить несчастную старуху. – Всё уже позади, матушка, – вымолвила Танька неуверенно. – Это самое главное. И это было всё, на что ее хватило. Ну не могла же она сказать Фуле, что много лет поклонения «Колесу» – сущий пустяк! Особенно – после недавнего рассказа Здравко о зверствах блеммиев в коптской церкви. Видимо, слов этих и в самом деле оказалось недостаточно. Фула тяжело вздохнула и угрюмо покачала головой. Глаза ее невидяще устремились куда-то вдаль. – Нет, госпожа, – медленно произнесла она. – Грех на мне тяжкий. Никакой батюшка не отпустит. – Но почему? – спросила Танька. Вырвалось это у нее совершенно непроизвольно. Уж конечно, она ни за что не решилась бы сейчас докучать и без того пребывающей в расстроенных чувствах Фуле расспросами о «колесной вере». – Потому, госпожа, – вдруг отозвалась старуха. – Ведь говорили мне, что вера эта ложная, а Пророчица – никакая не пророчица... Много кто говорил – и хозяйка молодая тоже, Исулова невестка... Неожиданно Фула всхлипнула и замолчала. Затем она опустила голову, сразу сделавшись удивительно похожей на задумчивую сивиллу со старинной вазы, хранившейся в университетском музее. Лицо старой гречанки приняло обманчиво спокойное выражение, и только одинокая слезинка медленно катилась по ее впалой морщинистой щеке. – Не стоит плакать, матушка... – неуверенно вымолвила Танька и, тут же смутившись, оборвала фразу на полуслове. – А и правда, госпожа, – вдруг согласилась Фула. – Нечего мне, старой, сидеть тут, как курица на яйцах, да слезы лить попусту. Давай я лучше тебе одеться помогу. Не успела Танька опомниться, как Фула поднялась на ноги – и сразу же принялась за дело, словно и не лежала только что в обмороке. Первым делом она подхватила с земли накидку и ловко обернула ею Танькины бедра поверх изорванного платья. Проделав это, Фула связала узлом края полотнища и обошла растерянно стоящую Таньку вокруг, осмотрев ее со всех сторон. – Вот и славно, госпожа, – удовлетворенно объявила она наконец. – Теперь и на людях показаться можно. – Спасибо тебе, матушка... – сгорая со стыда, пролепетала Танька. – Было бы за что, госпожа, – откликнулась Фула и вдруг ласково, умиротворенно улыбнулась. И тогда Танька неожиданно для себя решилась. – Матушка... – робко вымолвила она. – Помоги мне, пожалуйста, еще и в другом. Фула удивленно посмотрела на нее, подслеповато прищурилась. – Да в чем же, госпожа? Шить-то я не могу: глаза совсем уж не те стали... – Нет-нет! – поспешно мотнула головой Танька. – Ничего мне зашивать не надо. Расскажи лучше о вере в Четверых. Ну пожалуйста! А затем для пущей убедительности она добавила: – Может быть, это поможет спасти заблудшие души. Вздохнув, Фула опустила голову. Некоторое время она неподвижно стояла нелепой сгорбленной статуей. А потом наконец произнесла: – Много я тебе рассказать не смогу, госпожа. Не обучена я такому. Сама верила, а вот чтобы другим пересказать – этого не умею. Да и грех это большой – лживые речи повторять, добрых людей в соблазн вводить. – Сейчас ты можешь такого не бояться, матушка, – покачала головой Танька. – Я соблазну точно не поддамся. И неожиданно для себя добавила: – Я ведь знаю об этом Колесе правду. Фула вздрогнула. Вскинула на Таньку глаза. Недоверчиво нахмурилась. – Да, знаю, – подтвердила Танька. – И правда эта, скорее всего, совсем не похожа на то, чему... Она хотела сказать «чему учит „колесная вера“», но не договорила. Внезапная мысль пришла ей в голову, заставив замолчать на полуслове: «Да ведь я буду сейчас выглядеть как проповедница еще одной веры! А Фула уже обожглась на ереси». И поэтому Танька сказала совсем другое: – Поверь, матушка, я знаю, может быть, и не всю правду, но уж точно ее кусочек. Но я не смогу защитить даже этого кусочка правды, если не буду знать лжи «колёсников». Фула в ответ снова вздохнула, затем пожала плечами. Сквозь бронзовую кожу ее щек неожиданно проступили яркие пятна румянца. – Что тебе рассказать-то, госпожа? – произнесла она тихим голосом. – Расскажи про всё, – тут же оживилась Танька. – И про «колесного» бога, и про четырех ангелов, и про само Небесное Колесо! А главное – отчего люди так охотно принимают их веру? И сразу пожалела об этом. Фула вдруг потупилась, покачала головой. – Не могу я так, – виновато промолвила она. – Прости, госпожа: мысли у меня в голове все перепутались. Мысленно Танька схватилась за голову. Ну как она могла вести себя так глупо, так назойливо! Да Фула только-только пришла в себя – не до расспросов ей сейчас! – Прости меня, матушка... – торопливо проговорила она. И, окончательно махнув рукой на все свои надежды, выдавила из себя: – Ну раз не можешь об этом говорить – тогда и не надо... Последние слова Танька произнесла совсем через силу. Горький ком подкатил к ее горлу, а перед глазами всё стало расплываться. Быстро отвернувшись от Фулы, чтобы та ничего не заподозрила, Танька хлюпнула носом и закусила губу от досады. – Госпожа... – внезапно прорвался в ее сознание голос старой гречанки. – Послушай меня... С трудом сдержав вздох, Танька снова повернулась к Фуле. И не поверила своим ушам. – Не кручинься ты так, госпожа, – продолжила та. – Расскажу я тебе всё, что смогу. Дай мне только с мыслями собраться. – Спасибо, матушка, – поспешно проговорила Танька и замолчала. Торопить Фулу она, конечно же, не решилась.* * *
– Имми, имми! – Что, ягненочек? – Моника склонилась к Ррузу, ласково улыбнулась ему. Тот вдруг насупился. Пробубнил недовольно: – А куда Фула ушла? Я к Фуле хочу. – Фула накидку чужестранке понесла, – терпеливо принялась объяснять Моника. – Чужестранке одеться надо, у нее платье порвалось. Нельзя же в рваном платье ходить, правда? – В рваном платье – нельзя, – послушно согласился Рруз. И тут же спросил: – А что такое чужестранка? – Чужестранка? – растерянно повторила Моника. К тому, чтобы рассказывать прямо сейчас о северных островах и их странных жителях, она была точно не готова. Да и много ли знала сама она об этих островах? Моника попыталась напрячь память, но так и не смогла вспомнить ни одного города, ни одной реки. А из жителей Оловянных островов в голову ей пришел один лишь Эвин, о котором, конечно же, совсем не хотелось вспоминать! И тогда Моника выбрала самый простой ответ. – Чужестранка – это Этайн, – ответила она. И тут же пояснила: – Девушка, у которой уши как у фенека. – А, – удовлетворенно кивнул Рруз. – Понятно. Но не успела Моника облегченно перевести дух, как оживился Вул. – А я тоже к Фуле хочу! – вдруг закричал он. – К Фуле и к фенеку! Имми, пойдем к фенеку! Конечно, радости от этого Моника не испытала. Хуже того, в душе ее с новой силой вспыхнула ревность к Фуле – несправедливая, неуместная, но от этого не менее мучительная. И в довершение всего, к этой ревности примешался еще и страх. Поди знай, чего ждать от недавней «колёсницы» и от чудаковатой чужестранки с жуткими ушами! А вдруг Фула и Этайн сговорились и решили отнять у нее детей? Страх этот, конечно же, был и беспочвенным, и нелепым – Моника прекрасно это понимала. Но избавиться от него была не в состоянии. И размышляла сейчас лишь об одном: как удержать Вула и Рруза при себе, как их отговорить! Может быть, Моника и сумела бы что-нибудь придумать, но не успела. Внезапно за спиной у нее хрустнула сухая веточка, и тотчас же совсем рядом послышался вкрадчивый голос Эвина: – Послушай, эра Моника... И мысли ее разом переменили направление. Фула и Этайн, еще мгновение назад казавшиеся подозрительными и опасными, внезапно сделались в ее глазах меньшим из зол. Да лучше уж побыть какое-то время рядом с ними, чем снова оказаться в обществе Эвина! А дети – ну что ж, она будет крепко их держать! – Ладно, – шепнула Моника сыновьям. – К фенеку – так к фенеку.* * *
Преследовать Монику Эвин не стал – так и остался на поляне. Не потому, что в нем взыграла гордость. Впрочем, что греха таить: не обошлось и без нее. И все-таки, пожалуй, он смог переступить бы через себя и повиниться перед гордячкой, если бы это дало хотя бы крошечный шанс на примирение. Но сейчас надежды на исправление ситуации не было ни малейшей. Во всяком случае, именно так говорил Эвину опыт молодости – тот, из-за которого он до сих пор так и не обзавелся ни женой, ни законными детьми. Женщина может гневаться, кричать на мужчину, попытаться поднять на него руку – и все равно втайне мечтать о нем. Даже ледяное презрение – и то может оказаться неискренним. Но вот если взгляд ее станет по-настоящему равнодушным – значит, всё! Поначалу Эвин охлаждение к нему Моники всерьез не воспринял. Ну с какой бы стати ей вздумалось по-настоящему вступаться за этого рыжего типа – скользкого, вконец изолгавшегося, да еще и нечистого на руку! Куда больше было похоже, что Моника после ночи, проведенной в часовне, вспомнила о своем христианстве и решила показать себя милосердной. Увы, похоже, он все-таки заблуждался. Потому что Моника больше не стала его ни упрекать, ни увещевать, ни бранить. Она просто взяла детей за руки и повела прочь, от Эвина подальше, – словно не человеком тот был, а опасным животным вроде бодливого быка или кусачего цепного пса. И ничего, кроме страха, в ее взгляде он на сей раз не увидел. Даже презрения – и того не оказалось. Некоторое время Эвин молча наблюдал за вяло колышущимися под легким ветерком ветвями олив. Затем он заковыристо выругался себе под нос, разом помянув обитателей и исконного бриттского Аннона, и христианской преисподней. Увы, на душе у него от этого легче не стало. – М-м... – простонал он, сморщившись, словно от зубной боли. – Угораздило же!.. И в тот же миг в воображении его как наяву нарисовалась носатая рожа ненавистного мошенника – облезшая от южного загара, разукрашенная синяками всех мыслимых цветов и оттенков и всё равно щерящаяся в наглой ухмылке. Невольно Эвина передернуло. «Шею бы гадине свернул!» – подумал он с ненавистью. И тут же услышал у себя за спиной хорошо знакомый голос, вкрадчиво произнесший с омерзительным думнонским акцентом: – Достопочтенный сэр... Пожалуй, Эвин ни за что бы не объяснил, почему он не врезал сразу же рыжему негодяю промеж глаз. Но вот не врезал. Вместо этого он буркнул, не оборачиваясь: – Это ты, крыса? Ну что тебе еще надо? – Может, и крыса, – откликнулся тот, тут же переменив тон. – Крысы – звери умные, я их уважаю. Но вообще-то меня Родри зовут. И я не абы кто, а помощник само́й леди Этайн. Считай, ее правая рука. Тут Эвин опешил. Похоже, нахальство рыжего мошенника перешло все мыслимые границы. – Слушай, сэр офицер, – продолжил между тем рыжий. – Вот охота тебе было со мной сва́риться? Ну и чего ты добился? Губа-то моя авось заживет, а вот вернется ли к тебе твоя вдовушка? Услышав такое, Эвин чуть не задохнулся от ярости. Мало того, что мерзавец ударил в самое больное место, так еще и назвал Монику «его вдовушкой»! В этом было нечто двусмысленное и даже зловещее. Скрежетнув зубами, Эвин резко обернулся. – Ах ты кры... – Он не договорил. Ни тени страха не появилось на облупленной носатой роже рыжего. Лишь наглая, самоуверенная ухмылка. И это оказалось настолько неожиданным, что Эвин растерялся. Весь запал его разом пропал. А рыжий вдруг поднял руку. И спокойно произнес: – Эй, сэр офицер! Послушай меня, не ерепенься. Дело ведь скажу. Эвин поморщился. Процедил раздраженно: – Ну что тебе? – А это уже другой разговор, – ухмыльнулся рыжий. И невозмутимо продолжил: – Я ведь ненадолго здесь. Скоро сида дальше поедет и меня с собой заберет. А вот ты здесь останешься. Один как перст. Даже без трактирщицы. – А хоть бы и так, тебе-то что? – буркнул Эвин с раздражением. И неожиданно для себя беспомощно признался: – Что я сделать-то могу? – А нечего было кулаками размахивать, – хмыкнул рыжий. И, подмигнув, продолжил: – Ну так как, тебе помогать или нет?
