Глава 47. «Добрый безумец»
8 марта 2026 г., 10:50
Думал ли Уфрин еще вчера, что проведет эту ночь не в гелиографической башне, не на привычном ложе в углу маленькой каморки – его жилища, а заодно и лаборатории, – а в незнакомом сарае на окраине города! Что он будет слышать вокруг себя не храп солдат и не пьяное бормотание бродящего по башне Куриана, а нежные голоса юных девиц – но голова его будет кружиться не от предвкушения приятного общения с ними, а от усталости и недомогания. И это при том, что одна из девушек к тому времени уже украдет его сердце!
А теперь он сидел с понуро опущенной головой, прислонившись к грязной, затянутой паутиной каменной стене. Сидел неподвижно, погрузившись в не отпускавшую его ноющую боль в поврежденном плече и почти не воспринимая происходившее вокруг. Приглушенный девичий шепот, шуршание платьев, потрескивание огня в масляном светильнике – всё это сливалось в его сознании в непрерывный однообразный шум, тихий и убаюкивающий. Но задремать, да и вообще расслабиться, никак не получалось. Стоило только неосторожно шевельнуть правой рукой – и нытье в плече тотчас же сменялось жгучей болью, недолгой, но мучительной. И это несмотря на мудреную повязку из ткани и дощечек, которую ему соорудила полненькая девушка с ямочками на пухлых румяных щечках.
А неподалеку от Уфрина, на расстоянии вытянутой руки, устроился на ворохе тряпья его новый знакомый – парнишка-чужестранец с трудно выговариваемым именем Здравко. Он неподвижно лежал на спине, устремив взгляд в потолок, но, судя по всему, не спал. Во всяком случае, глаза его были открыты и поблескивали в полумраке.
Тревожить Здравко не хотелось: тот ведь еще сильнее пострадал от горцев – а значит, нуждался в покое. Вот Уфрин и молчал, хотя на языке у него вертелось множество вопросов. Пока наконец не клюнул носом, тут же простонав от резкой короткой боли.
– Случилось что? – немедленно встрепенулся Здравко. – Больно?
– Рука о себе напомнила, – признался Уфрин с неохотой. – Даже подремать не выходит – не то что заснуть... – и, смутившись, продолжил: – Ты сам-то что не спишь?
– Да я и рад бы, – хмуро произнес Здравко. – Не спится мне. Ни в какую. За девчат тревожно. Они хоть и боевые, но все равно... А я сейчас боец никакой – даже вдохнуть толком не могу.
Уфрин задумчиво кивнул. Затем на всякий случай уточнил, хотя и без того догадывался об ответе:
– А тут мужчин, что, больше нет?
– Есть. – Здравко недовольно поморщился. – Да толку-то! Воин из них только один был, так и то ушел куда-то – и с концами. А остальные... Олаф, парень хромой, – он больше по лекарской части. А рыжий – вообще никчемный. Одно слово: пустомеля.
– И где они? – полюбопытствовал Уфрин. – Ну эти двое.
– Лекарь тоже ушел, – равнодушно откликнулся Здравко. – С госпожой Танькой. А рыжий – поди знай, где его дрекавцы гоняют.
Уфрин недоуменно посмотрел на него.
– Дрекавцы? Хм...
– Ну да, – кивнул Здравко. – Рыжего тут вообще одни только девчонки и видели. С корабля-то его раньше нас высадили. Да и вообще без него спокойнее.
– Понятно... – протянул неопределенно Уфрин. На самом деле он мало что понял из столь невразумительного ответа. Но продолжать расспросы не стал. Голова у него едва соображала, мысли в ней путались.
– Одно хорошо, – продолжил между тем Здравко. – Хотя бы эти убрались... – Ненадолго он замолчал, видимо подбирая нужное слово, а потом наконец произнес: – Гости незваные.
Это было похоже на правду. Снаружи было тихо, и только где-то вдалеке однообразно высвистывала раз за разом свое унылое «сплю-у» ночная сова.
– Угу, – кивнул Уфрин. А затем добавил осторожно: – Вроде бы.
И он снова замолчал. Шевелить языком у него уже не было сил.
Похоже, сон все-таки стал одолевать Уфрина. Голова у него отяжелела, а веки сделались и вовсе как свинец. Некоторое время он еще сопротивлялся дремоте, боясь ненароком опереться на поврежденную руку, но довольно быстро сдался.
И тогда ему явилась Илет – точно такая же, как во время их первой встречи. Нагая, с жемчужно-белой кожей и распущенными черными как вороново крыло волосами, она стояла посреди обсерватории, облокотившись на рабочий стол Иосифа, и загадочно улыбалась.
– Это ты? – беззвучно, не смея шевелить губами, спросил Уфрин. Но Илет его все-таки услышала.
– Я, – ответила она. А затем устремила на него небесно-голубые глаза, загадочно прищурилась и вдруг рассмеялась.
Уфрин с недоумением посмотрел на нее, потом зачем-то одернул на себе тунику – и проснулся.
Он находился вовсе не в обсерватории, а всё в том же сарае. Судя по всему, было утро, а может быть, даже уже близился полдень: сквозь оконный проем на земляной пол падал солнечный свет. С улицы доносились заполошные вскрики горлицы, сразу и жалобные, и тревожные. Казалось, птица смеялась над ним – точь-в-точь как Илет в недавнем сновидении.
А наяву Илет рядом с ним не было – ни нагой, ни одетой.
Первым делом Уфрин приподнял голову. Затем, отделившись от стены, выпрямил затекшую спину. Машинально шевельнул рукой. И стиснул зубы, с трудом сдерживая вскрик. Вывихнутое плечо, хотя и перестало ныть, за ночь, конечно же, не прошло – и на неловкое движение отозвалось тупой, но ощутимой болью. И тут же перед его внутренним взором пронеслись картины прошлой ночи: медный кружок «колёсника» на бычьей шее бородача; славянин, раскручивающий пращу; перекошенное лицо громилы, изрыгающего проклятья на грубом горском наречии...
«Угораздило же... – с досадой подумал Уфрин. – Из-за каких-то атласских дикарей оказаться с покалеченной рукой!»
И безотчетно произнес славянское слово, врезавшееся в память:
– Прашка...
Он даже помнил, что Здравко называл так пращу – простенькую ручную катапульту из веревки и куска кожи. Но сейчас это слово – шипящее, непривычное, полузнакомое – показалось Уфрину ругательством.
«Сейчас Здравко откликнется», – вдруг пришло ему в голову. И сразу же сделалось неловко, словно он произнес что-то запретное.
Однако никто ему не ответил – лишь за окном в очередной раз ехидно гугукнула горлица. И тут Уфрину сделалось не по себе. Уж не случилось ли со Здравко совсем дурное?
«Да жив он, – попытался успокоить себя Уфрин. – Спит, наверное». Но тревога так и не отступила.
Наконец Уфрин отодвинулся от стены и осторожно, стараясь не шевелить больной рукой, поднялся на ноги. А встав – первым же делом глянул на ворох одежды, служивший Здравко ложем.
И застыл в недоумении. Ложе было пустым.
Первым чувством Уфрина оказалось облегчение: жив, выходит, – просто вышел! В конце концов, сейчас и ему самому не помешало бы выбраться на улицу и дойти до ближайшего куста.
А потом вернулась тревога – причем очень быстро. Так все-таки сам ушел Здравко или его унесли? А если сам – то не сделалось ли ему плохо на улице? Поди, там уже жара вернулась – а у него, похоже, еще и ребро сломано!
И Уфрин поспешно двинулся к выходу.
Снаружи оказалось совсем светло. Солнце успело подняться довольно высоко и уже начинало припекать. Пока, впрочем, дневной зной еще не наступил. Со стороны порта веял легкий прохладный ветерок, приятно обдувая плечо Уфрина, уже не нывшее, как ночью, а пылавшее жаром. Уфрину чудилось даже, что под рукавом его туники прячется не живая плоть, а кусок черного базальта, раскалившийся под полуденным солнцем.
С трудом переставляя ноги, Уфрин добрёл до зарослей колючего зизифума и, укрывшись в них, наконец облегчился. Собственная беспомощность повергала его в отчаяние. Даже справиться с туникой – и то оказалось проблемой.
Выбравшись из кустов, Уфрин сделал несколько шагов в сторону моря и остановился. Безотчетно он обвел взглядом пустошь, словно ожидал увидеть бездыханные тела вчерашних горцев. Но вокруг предсказуемо оказались только камни, полынь и колючие кусты. Однако от этого вида, казалось бы унылого и безрадостного, почему-то сделалось легче на душе.
Развернувшись, Уфрин направился обратно к сараю. Под лучами утреннего солнца тот выглядел совсем иначе, чем в вечерние сумерки: он сделался меньше и перестал казаться мрачным и зловещим. Почти сразу же взгляд Уфрина зацепился за темный силуэт горлицы на крыше. Похожая на длиннохвостого поджарого голубя, птица неторопливо разгуливала по коньку, время от времени издавая громкие ухающие звуки. Голос ее, сразу и насмешливый, и жалобный, совсем не походил на умиротворенное воркование городских сизарей. И при этом горлица, казалось, была единственным живым существом поблизости – не считая спавших в сарае девушек. Как ни вглядывался Уфрин в россыпи желтовато-бурых камней и серо-зеленые кусты, он так и не высмотрел нигде ни птицы, ни зверя, ни человека.
Занятый мыслями о поврежденной руке, он даже не сразу понял, что́ именно насторожило его, что побудило осматривать окрестную пустошь. И лишь очутившись у са́мого сарая, возле дверного проема, наконец сообразил, в чем дело.
Здравко не было нигде – ни в постели, ни на улице.
В первый миг Уфрин растерялся. Затем в голову ему пришла постыдная догадка: а что, если парень попросту перебрался на женскую половину, поближе к молодым девушкам? Мысль эту, впрочем, он сразу же отбросил. Ну кто бы стал искать любовных утех, будучи совсем недавно жестоко избитым, со сломанным ребром! К тому же – Уфрин почему-то в этом не сомневался – девушки точно не обрадовались бы непрошеному визиту и подняли бы шум.
Так что вариантов оставалось немного: Здравко либо ушел куда-то совсем далеко, либо находился там, где его не было видно. Например, за сараем.
Туда-то Уфрин и отправился. Пройдя вдоль стены, он завернул за угол, затем сделал еще несколько шагов. И невольно остановился. Место это было ему памятно: именно тут один из строителей-горцев повалил и избил ногами Здравко. Впрочем, сейчас о ночных событиях, пожалуй, уже ничто не напоминало. Даже чахлые, почти безлистные кустики полыни, росшие как раз на месте вчерашней стычки, – и те не выглядели ни поломанными, ни даже примятыми. И, конечно же, здесь тоже не оказалось ни души.
«Интересно, куда делись вчерашние незваные гости? – вдруг пришло Уфрину на ум. – Убрались к себе на элеватор? Или, может быть, повели в орденский госпиталь раненых?» Второе тоже выглядело вполне правдоподобным: раненые среди горцев и в самом деле имелись. По крайней мере, один был точно: тот верзила с медным кружком на шее, которого Здравко подшиб камнем из пращи.
За этими размышлениями Уфрин даже не заметил, как вновь пустился в путь. Опомнился он лишь далеко за сараем, в шагах пятидесяти от его тыльной, лишенной окон стены. И обнаружил себя стоящим перед пологим спуском в заросшую всё тем же зизифумом низину. По какой-то причине это место очень пришлось по нраву колючим кустам, и они заполонили здесь собой всё пространство. Один лишь большой продолговатый валун возвышался над их непроходимыми зарослями, словно лодка посреди светло-зеленых волн.
Но не сам валун привлек внимание Уфрина. На его серовато-бурой плоской поверхности было расстелено что-то белое: то ли простыня, то ли длиннополая одежда наподобие городской женской туники или амазигского асельхама. А это означало, что кто-то не поленился продраться к камню сквозь густые, усаженные острыми шипами ветви. Но кто это мог быть – неужели Здравко или какая-нибудь из девушек-инженеров? Уфрин попытался представить себе, как Здравко, не имея возможности даже глубоко вдохнуть, с усилием раздвигает ветви, пробиваясь сквозь колючие кусты. Вышло настолько неправдоподобно, что он тут же с сомнением покачал головой. Да и ради чего ему было бы делать такое? Неужели чтобы просто посушить свои вещи?
Некоторое время Уфрин задумчиво рассматривал открывшийся перед ним вид – и нежно-зеленые волны зизифума, и камень, и широкую полосу загадочной ткани. Затем, так и не найдя объяснения увиденному, он безотчетно оторвал взгляд от валуна и огляделся вокруг. Увидел хорошо знакомую, тысячи раз виданную картину: серо-зеленую пустошь, синюю полосу океана, возвышающуюся на холме гелиографическую башню, похожую на маяк... В сущности, башня и в самом деле строилась так, чтобы заодно и светить кораблям, – правда, на ней давно уже не зажигали маячных костров.
Сначала мысли Уфрина пошли по накатанной колее: копоть на линзах, поиск бездымной смеси для освещения, опыты Йоси и, наконец, загадочная вспышка на башне... Снова в воображении его полыхнуло ослепительно-яркое пламя, столбом рванувшее в небо под чарующий звук песни Илет.
А в следующий миг его вдруг осенило. «Сигнал! Кто-то нарочно расстелил на камне белую ткань, чтобы ее заметили!»
Над тем, кто мог бы это сделать, Уфрин особо не задумался. Или Здравко, или кто-то из девушек – никаких других вариантов в голову ему просто не пришло. А раз человек подает знак – значит, он просит о помощи!
Колебался Уфрин недолго. Будить спящих девушек он не собирался уж точно. А поврежденное плечо – не нога: да, болит, но ходить не мешает. И он осторожно, стараясь не делать резких движений, двинулся вниз по склону.
Поначалу кусты, попадавшиеся ему на пути, спускаться особо не мешали. Были они низкими, росли редко, и Уфрин без труда проходил между ними, не царапая ног. Однако чем меньше оставалось идти до камня, тем их заросли становились выше и гуще. Вскоре кустарник стал доходить до пояса, а ветви его окончательно сомкнулись. Может быть, Уфрин и попытался бы пробить себе путь дальше, будь у него всё в порядке с плечом, – но сейчас, с рукой на перевязи, воевать с зизифумом ему было не под силу.
Так что поневоле пришлось остановиться. Очень быстро вся решимость Уфрина куда-то испарилась, а сама затея добраться до валуна стала казаться ему совершенной глупостью. «“Здравко или кто-то из девушек...” – мысленно передразнивал себя он. – Слушай, дражайший, ну кого ты хотел обмануть? Да Илет ты тут искал – а никакого не Здравко! А что ей делать ни свет ни заря в колючих кустах – не рассветом же любоваться!»
Уфрин еще раз посмотрел на злополучный камень, на растянутый по нему белый асельхам, затем безотчетно скользнул взглядом по кустам...
И чуть не присвистнул от удивления. Сплошной желтовато-зеленый ковер зизифума пересекала широкая, явно совсем недавно протоптанная тропа. Видно было, что кто-то ломанулся к камню прямо через кустарник, беспощадно калеча хрупкие ветви и не обращая внимания на шипы.
Конечно, ни хрупкой Илет, ни жестоко избитому Здравко такое было бы не под силу. Уфрин понял это сразу. Но возвращаться все-таки не захотел. Разочарование сменилось у него странным азартом. Да, он пришел сюда напрасно – но не пускаться же в обратный путь, так и не разгадав загадки! К тому же кто знает: может, и в самом деле здесь зовут на помощь?
Так что отступил Уфрин всего лишь на пару шагов. Затем, свернув вправо, он осторожно, высматривая проходы между кустами, двинулся в сторону тропы, ведущей к валуну. Вскоре он выбрался на нее и по чужим следам решительно направился к камню.
Уфрин не ошибся: предмет одежды, растянутый по ровной, как столешница, поверхности валуна, и в самом деле оказался асельхамом. Проношенный до дыр и почти добела выцветший на солнце, он был поистине огромного размера. Невольно Уфрину вспомнились великаны из легенды – те, что будто бы построили когда-то давным-давно исполинский каменный круг возле Тингиса. А из-под молоденького арганового деревца, каким-то чудом выросшего среди сплошных зарослей зизифума, доносился громкий самозабвенный храп, вполне достойный подобного великана.
Вскоре Уфрин обнаружил и источник этих звуков. Из-под широких, распластавшихся по земле ветвей арганы торчали грязные мозолистые ступни с растопыренными пальцами. Волосатые лодыжки, бронзовые от загара, терялись в гуще мелких листочков. А в глубине низенькой приплюснутой кроны раздавались протяжные всхрапывания. С удивительной правильностью они повторялись через равные промежутки времени, словно издавались не живым человеком, а механизмом наподобие кузнечных мехов.
Конечно, всё это совсем не походило на беспокойный сон раненого или больного. Но Уфрин, успевший основательно настроиться на роль благородного спасителя, уже не смог остановиться. Сойдя с тропы, он приблизился к деревцу и осторожно, стараясь не зацепиться за ветки больной рукой, склонился над ним. Некоторое время он стоял неподвижно, задумчиво разглядывая ноги спящего и не зная, что предпринять дальше.
– Эй, добрый человек... – внезапно послышался у него за спиной незнакомый вкрадчивый голос.
Вздрогнув от неожиданности, Уфрин резко выпрямился – и тут же зашипел от боли, обожегшей ему плечо.
– Плохо, ой плохо, – продолжил между тем незнакомец. – Совсем беда с нашим господином Амекраном – никак не встает! И красноголовый ушел – всё не идет обратно и не идет!
Придерживая пылающее плечо здоровой рукой, Уфрин медленно обернулся. И остолбенел.
Перед ним стоял высоченный широкоплечий мужчина, почти голый, в одной лишь грязной набедренной повязке, с бычьей шеей и коротким ежиком курчавившихся волос на некогда бритой голове. Широкий плоский нос и пухлые губы выдавали в мужчине изрядную примесь крови южных дикарей. А на его загорелом, заросшем густой черной бородой лице сияла лучезарная улыбка, никак не вязавшаяся ни с его грозным обликом, ни с недавними жалобными стенаниями.
Мгновение Уфрин растерянно пялился на незнакомца. Затем, собравшись с мыслями, осторожно спросил:
– Кому плохо, почтенный?
Но ответа на свой вопрос не получил.
– О! – вдруг радостно воскликнул мужчина. – Добрый человек, а я ведь тебя знаю!
Уфрин с недоумением уставился на него. Сам он определенно видел этого человека впервые.
– Ты к нам на ливатор заходил! – продолжил тот и улыбнулся еще шире.
Тут Уфрин и вовсе растерялся.
– Я? – пробормотал он недоуменно. – И что за «ливатор» такой?
– Ятти меня кличут, – гордо объявил между тем мужчина. – Ятти, младший сын Идира... Мельника Идира знаешь?
Всё еще недоумевая, Уфрин покачал головой. Идиров и в Ликсусе, и в Лептисе Магне он знал добрый десяток, но мельников среди них не было ни одного.
Брови Ятти вдруг сдвинулись домиком, словно у обиженного ребенка.
– Ну как же, добрый человек... – разочарованно промолвил он. – Мельника Идира все знают! Батюшка Августин – знает. Почтенный Исул – знает. Господин Амекран – и тот знает...
На миг Ятти замолчал, а затем угрюмо посмотрел на Уфрина и произнес странно дрожащим голосом:
– А ты, выходит, не знаешь?!..
Уфрин невольно попятился: в словах Ятти ему почудилась угроза. Но тот и не подумал на него нападать.
– Как же так?.. – обиженно пробормотал он, а затем повторил: – Его же все знают...
Тут Уфрин наконец понял, с кем имеет дело. Таких безобидных людей не от мира сего называли «добрыми безумцами», их полагалось не обижать и даже немного почитать. Сам он, правда, прежде никогда с такими, как этот Ятти, не встречался и не слишком понимал, как с ними себя вести.
– А я вот не знаю, – немного подумав, сказал он. – Извини, приятель.
Ятти хмуро кивнул в ответ, вздохнул. А затем с глубокомысленным видом заявил:
– Ты как красноголовый. Красноголовый тоже мельника Идира не знает. И батюшку Августина не знает. А почтенного Исула знает.
По правде сказать, Уфрин не придал услышанному особого значения. Да и вообще поддерживать этот разговор он не испытывал ни малейшего желания. Мало ли о чем может вещать человек с рассудком малого ребенка! Гораздо больше Уфрина сейчас занимало собственное плечо. Ну и, разумеется, храпевший под арганой великан, судя по размерам ног, еще более громадный, чем Ятти.
Но и обижать безобидного «доброго безумца» Уфрин, разумеется, тоже не хотел. Поэтому он все-таки изобразил некое подобие заинтересованности.
– Ну да, – глубокомысленно кивнул он. – Уж трактирщика Исула-то все знают!
– У почтенного Исула вкусная рыба и вино, – тут же воодушевленно откликнулся Ятти. – И Моника.
Услышав это, Уфрин невольно улыбнулся. Очень уж забавно это прозвучало: Ятти в одной фразе собрал все удовольствия, о которых мечтал простой крестьянин, солдат или моряк: еда, вино и красивая женщина. Правда, вдовушка Моника, помогавшая трактирщику в попине, славилась не только редкостной красотой, но и совершенной неприступностью.
– Красноголовый говорил, он господина Амекрана вылечит, – настойчиво продолжил между тем Ятти. – А не вылечил. Ушел – и не приходит.
И он жалобно посмотрел на Уфрина большими, навыкате, глазами.
«Эх, меня бы кто вылечил...» – мысленно вздохнул Уфрин. Но, разумеется, промолчал. На то, что безумец ему посочувствует, он не рассчитывал – да и много ли толку было бы от такого сочувствия!
– Добрый человек, а ты можешь полечить господина Амекрана? – спросил вдруг Ятти.
Уфрин честно покачал головой. «Добрый безумец» сейчас казался ему кем-то вроде ребенка, пусть даже огромного и бородатого, – а детей обманывать не полагалось.
Ятти шмыгнул носом, понуро опустил голову. А потом вдруг тихо, но отчетливо всхлипнул.
Этого Уфрин не выдержал.
Руками, понятно, он не развел: помешало несчастное плечо. Но вздоха уже не сдержал.
– Ну что там с этим господином Амекраном случилось? – спросил он хмуро.
Ятти сразу же оживился, смуглое бородатое лицо его засияло счастливой улыбкой.
– Не просыпается, – быстро проговорил он. – Никак не просыпается!
В тот же миг обладатель огромных ступней, лежавший под ветвями арганы, издал особенно громкий храп и пробормотал что-то невнятное.
– Слышишь, добрый человек? – тут же горестно воскликнул Ятти. – Красноголового не было – господин Амекран говорил: руке больно. Красноголовый пришел, красноголовый ушел – теперь господин Амекран не говорит ничего и не просыпается!
И он простер могучую, бугрящуюся мускулами руку в сторону арганы.
Не удержавшись, Уфрин с сомнением хмыкнул. На предсмертные стоны доносившийся из-под ветвей безмятежный храп определенно не походил.
– По-моему, он просто спит, – заявил он. А затем, подумав, добавил: – Любезный друг, у тебя доброе сердце, но ты зря беспокоишься.
В ответ, однако, Ятти энергично мотнул головой.
– Господин Амекран так не спит! – воскликнул он взволнованно. – Никогда не спит! И у господина Амекрана рука болит. Парень в господина Амекрана камень веревкой бросил, руку поломал.
Тут Уфрин невольно нахмурился. «Прашка», – вновь всплыло в его памяти странное славянское слово, тотчас же обернувшись неприятной догадкой относительно «господина Амекрана». Да уж не тот ли это самый громила, которого Здравко подбил из пращи?!
– Полечи господина Амекрана, добрый человек... – вновь назойливо затянул Ятти. Уфрин мрачно посмотрел на него, в очередной раз увидел налитые силой мышцы – и нехотя кивнул. Испытывать на прочность дружелюбие скудоумного гиганта определенно не стоило.
– Ладно, – вздохнул он. – Попробую.
Ятти радостно закивал, лицо его снова расплылось в улыбке. А Уфрин совсем помрачнел. Мало того, что «господин Амекран» казался ему крайне подозрительной личностью, так еще и угораздило взяться лечить его, совершенно не смысля во врачебных делах.
Некоторое время он хмуро слушал храп и рассматривал торчавшие из-под арганы волосатые ноги. Затем отыскал глазами сарай, еще немного подумал. И наконец повернулся к Ятти.
– Вот что, любезный друг, – произнес он твердо. – Будешь помогать. Делай что скажу!
* * *
В это утро Дэл поднялась совсем рано, еще до рассвета. А спать – и вовсе не спала. Такое с ней случалось и прежде – даже во времена учебы в Кер-Сиди, не говоря уже о долгих неделях морского путешествия. На «Дон» она, случалось, и вовсе бодрствовала ночи напролет. Плохо помогали даже успокоительные снадобья доброго мэтра Кая, которыми тот щедро снабдил ее после истории со ступором. В прошедшую ночь, впрочем, ей и в самом деле было не до сна. Шутка ли: столкнуться нежданно-негаданно с целой толпой озверевших дикарей! А Дэл не только отбилась от них, но даже сумела сразить одного из врагов толстой дубиной: не убила, конечно, но оглушила уж точно! Вот только храброй воительницей – ни легендарной Боудиккой, ни даже вполне живой и осязаемой леди Эмлин – она себя не ощущала совершенно. И чувствовала себя после той схватки ничуть не лучше, чем две другие ее участницы, Фи и Брид. Жаловаться на недомогание, впрочем, она не смела – ни Илет, ни даже сестре. В конце концов, она была целая и невредимая, только перепуганная – в отличие двух юношей, раненных по-настоящему. И почти весь остаток ночи пролежала на тряпичном ложе тихо как мышка, стараясь не шуметь, но не смыкая глаз. Когда за окнами стало светлеть, Дэл окончательно поняла, что уже не заснет. Тихонько отодвинувшись от прижимавшейся к ней и безмятежно посапывавшей сестры, она бесшумно поднялась на ноги. Затем Дэл на ощупь отыскала свои башмачки и, держа их перед собой, медленно двинулась к выходу. Видела она сейчас только смутные светлые пятна на месте окон и дверного проема, зато отчетливо слышала, как ворочалась и жалобно постанывала во сне одна из девочек – как ей думалось, скорее всего, Брид или Фи. По темному, еще не подсвеченному рассветными лучами помещению она шла мелкими, осторожными шажками. В воображении ее непрестанно рисовались ползающие под ногами опасные африканские твари – ночные змеи, скорпионы, ядовитые пауки – которых она до сих пор ни разу не видела, но о которых много слышала еще в Кер-Сиди. Пожалуй, по доброй воле Дэл предпочла бы сейчас дождаться рассвета, однако оставаться в постели ей сделалось совсем невмоготу. Так, крадучись, она выбралась наружу и, держась рукой за стену и по-прежнему опасаясь наступить на змею или скорпиона, направилась за угол сарая. Впрочем, в глубине души она еще больше боялась наткнуться в полумраке на совсем другое опасное существо – двуногое и очень сильное. События прошедшей ночи ее по-прежнему не отпускали. Дэл уже почти добралась до угла дома и совсем было перевела дух, когда в сумерках перед ней зыбко обозначился темный силуэт. Отпрянув, она непроизвольно прижалась к стене и задержала дыхание. – Это я, домникелла Брид... – послышался знакомый голос Здравко, и Дэл облегченно выдохнула. – Я не Брид, я Дэлит, – поспешно откликнулась она громким шепотом. – Дэлит? – озадаченно переспросил Здравко и тут же сам себе ответил – А, понял! У тебя сестра такая же, как ты. На мгновение он замолчал, а потом вдруг спросил – почему-то не по-латыни, а по-гаэльски: – Что ты ходишь ночью одна? Гаэльский язык Дэл немного понимала: научилась в свое время от Брид и Фи. Но совершенно не ожидала услышать его в устах варвара-славянина. И поэтому растерялась. – А ты? – пробормотала она, невольно перейдя на тот же язык. – Всё тебе скажи! – хмыкнул Здравко в ответ. – Вот и я тоже, – всё так же непроизвольно выпалила Дэл – и тотчас же почувствовала, что щеки ее запылали. – Подожду тебя, – коротко откликнулся Здравко, а затем добавил: – Там сразу за углом яма, не споткнись. Смутившись еще больше, Дэл рассеянно кивнула. «Хорошо, что темно, – мелькнула в ее голове спасительная мысль. – По крайней мере, он не видит моего лица». А по сердцу ее уже разливалось непривычное, неизведанное прежде тепло.* * *
Предупреждение о яме оказалось как нельзя кстати: не узнай Дэл о ней заранее – влетела бы непременно. А так – обошлось. Осторожно обойдя опасное место, Дэл еще долго брела сначала вдоль стены, а потом в том же направлении вглубь пустоши. И всю дорогу ей чудились под ногами змеи и зловещие ядовитые пауки, невидимые в темноте и потому особенно пугающие. Возвращалась она тем же путем, через пустошь напрямик, хотя в свете показавшегося наконец над горизонтом солнца было видно, что от места, куда она забралась, рукой подать до дороги. Но чтобы выбраться на дорогу, нужно было преодолеть подозрительную поляну, поросшую странной пахучей травой, – и на это Дэл так и не смогла решиться. К тому же теперь, когда сделалось светло, все страшные скорпионы с жалами на хвостах должны были попрятаться – по крайней мере, так ей объясняли перед африканским путешествием. Что ж, долговязый ирландец Рори с громким отчеством Мак-Артур – мэтр с естественного факультета, инструктировавший студенток-инженеров перед их отъездом, – похоже, не ошибся. Во всяком случае, Дэл ничего настораживающего у себя под ногами не заметила – кроме разве что черного коренастого жука, деловито катившего куда-то круглый комок навоза. Жук Дэл, конечно, не понравился – но и опасным не показался. Мало, что ли, она видывала навозных жуков на овечьих пастбищах родной Камбрии? Никому от них отродясь неприятностей не бывало! А за углом сарая стоял, привалившись к стене, Здравко. Занятая мыслями об опасных существах, подстерегавших в Африке неосторожных путников, Дэл позабыла о его недавнем обещании – и едва с ним не столкнулась. – Ты? – спросила она, зардевшись. – Я же сказал, что дождусь, – улыбнулся Здравко в ответ. А потом вдруг показал на поднимавшийся из-за пологого холма оранжевый диск солнца и торжественно, словно о каком-то необычайном явлении, объявил по-латыни со славянским акцентом – странным, но теперь казавшимся Дэл таким милым: – Видишь, рассвет уже! – Вижу, – ответила Дэл, почему-то перейдя на шепот, и помимо воли тоже улыбнулась. Замерев, они молча смотрели друг на друга. Как зачарованная, Дэл вглядывалась в лицо еще недавно совсем незнакомого юноши, и помимо воли в памяти ее запечатлевались и его ввалившиеся от бессонной ночи глаза, и темные синяки под ними, и протянувшаяся через скулу и щеку длинная царапина. Как же хотелось ей сейчас протянуть руку и ласково провести ладонью по черным как вороново крыло волосам Здравко, поправить свесившуюся на его лоб непокорную прядь! Но вместо этого она стояла неподвижно, затаив дыхание, а сердце сжималось от сострадания и неизведанной прежде нежности. – Идем? – прервал вдруг Здравко молчание. – Идем, – откликнулась Дэл тихим, едва слышным эхом. И, не задумываясь, совершенно непроизвольно, сама протянула ему руку.* * *
Уфрин спешил. Будить девушек ему не хотелось, но и оставлять надолго лежащего под арганой храпящего гиганта он тоже не решался. Хорошо, если тот и в самом деле спал, – но ведь этот Ятти, каким бы скудоумным он ни был, мог и не ошибиться! Рассказывали же солдаты, побывавшие в дальних походах, будто бы в полуденных землях, за Великой пустыней, люди иногда заболевают загадочным «сонным» недугом! И не просто заболевают, а еще и умирают. А этот Амекран – кто знает, где он бывал прежде, откуда явился в их богом забытый Ликсус... Внезапно Уфрин нахмурился. Затем обернулся. Задумчиво посмотрел на уныло плетущегося за ним Ятти. Тот уже успел изрядно отстать, но и не думал прибавлять шаг – словно не сам только что умолял помочь больному. Но не неторопливость Ятти занимала сейчас его, а имя, которым тот называл спящего. «Амекран... – мысленно повторил Уфрин. А затем, невольно усмехнувшись, добавил: – Ливатор». И всё встало на свои места. Элеватор! Вот почему это имя, не самое распространенное среди амазигов, казалось таким знакомым! Перед мысленным взором Уфрина как наяву встала недавняя картина: черные камни мостовой, низенький человечек с задранной головой и торчащей из-под остроконечного капюшона жидкой бородкой – а перед ним высоченный тучный здоровяк, выкрикивающий грязные, богохульные ругательства одно за другим... Именно этот здоровяк – «почтенный Амекран», как именовал его человечек, – и послал Уфрина вместо сарая невесть куда: к недостроенному пустому амбару, возле которого его ждали лишь огромный черный ворон да пара тощих шакалов! Уфрин резко остановился, обернулся. Плечо тотчас же полыхнуло уже знакомым огнем – словно факел полыхнул внутри. – Амекран, говоришь? Так это вы напали на девушек? Дальше он говорить уже не мог: перехватило горло. Не от боли – от догадки. А ведь это именно он, Уфрин, своими расспросами надоумил работяг с элеватора устроить набег на молодых чужестранок! Ятти вскинул голову, широко осклабился. Мотнул головой. – Девки – сладкие! – заявил он радостно. – Веселые, ласковые! «Как же, ласковые... – мелькнуло в голове у Уфрина. – Веселые!..» Как наяву в его воображении представилась нагая Илет, беспомощно бьющаяся в лапищах рычащего от вожделения безумца. – Ты... – через силу выдохнул он. Договорить не смог: язык по-прежнему ему не повиновался. Но это и не потребовалось. Ятти вдруг остановился, радостная ухмылка исчезла с его лица. Рот у него, однако, остался приоткрытым, а широкие кустистые брови приподнялись и сдвинулись к переносице. – Добрый человек, что ты сердишься? – произнес он жалобно, словно обиженный ребенок. На мгновение Уфрин опешил. Затем сообразил: да ведь скудоумный Ятти ничего не понимает! А может, даже и верит, что в сарае его в самом деле ждут ласковые и веселые девицы, как в лупанарии. Вздохнув, он махнул рукой. Подумал раздраженно: «Сейчас опять скалиться будет, дурачина!» И снова промолчал. Однако ошибся. Хмуриться Ятти перестал, но и не повеселел. Вместо этого он опять уныло заканючил: – Добрый человек, а добрый человек... Полечи господина Амекрана! Уфрин снова вздохнул. А затем неуверенно кивнул. Правда, обращаться за помощью к девушкам ему все равно не хотелось. Даже несмотря на то, что среди них точно были студентки-лекарки. Неохотно Уфрин сделал еще несколько шагов в сторону сарая. «Ладно, – убеждал он себя, плетясь по каменистой, поросшей редкими жесткими прутиками тропинке. – Я-то тут при чем? Скажу девчонкам всё как есть – и пусть сами решают!» А потом он услышал голоса. Двое – юноша и девушка – негромко переговаривались по-латыни. Девушки он не узнал. Понял лишь, что это не Илет: уж ее голос он не перепутал бы ни с чьим! Зато насчет юноши сомнений у него не возникло: Здравко, конечно же! Выходит, не так уж ему и плохо: вон, даже с девушкой любезничает! И опять Уфрин вздохнул – уже третий раз за короткий промежуток времени. На этот раз – определенно от зависти. – Эй! – позвал он, невольно ощутив легкое чувство злорадства. – Дело есть! Срочное! Оба голоса разом смолкли. Затем из-за сарая показалась черноволосая голова Здравко. – Как там? – деловито спросил Уфрин, кивнув на дверной проем. – Спят еще? Мгновение Здравко молчал. Потом неуверенно произнес: – Да, по-моему. – Там... – Уфрин немного помялся, подбирая нужное слово, – в общем, человек нашелся. Здравко озадаченно посмотрел на него. Спросил недоуменно: – В сарае? – Нет, тут неподалеку, – поспешно пояснил Уфрин. – Лежит в кустах – то ли раненый, то ли больной, то ли спит просто. – Хм-м... – протянул Здравко. Больше произнести он ничего не успел. Потому что из-за того же угла сарая вдруг выскочила невысокая щуплая девушка с распущенными волосами цвета беленого льна. – Вот он точно раненый, – запальчиво заявила она, показав пальцем на Здравко. – Незачем ему в кусты! Пусть сначала отлежи... Оборвав фразу на полуслове, девушка замерла. Личико ее, еще миг назад румяное от волнения, разом сделалось мертвенно-бледным. – Ой... – выдохнула она громким шепотом. – Кто это? – Сейчас разберусь, – тут же откликнулся Здравко. – Не бойся. С этими словами он двинулся навстречу Уфрину. А еще через мгновение девушка бросилась за ним следом. Опешив, Уфрин попятился. И тут же уперся в какое-то препятствие. Непроизвольно он резко обернулся – и увидел прямо перед глазами обросший жесткими спутанными волосами подбородок Ятти. Пахну́ло резким, кислым запахом пота. На этот раз плечо даже не огнем ожгло. Боль, обрушившаяся на него, была тяжелой, как дубина, и острой, как наконечник копья. Казалось, она надвое разорвала спину, пронзила шею. Уфрин застонал и согнулся, ударившись лбом в косматую, усыпанную сенной трухой грудь великана. – Добрый человек... – пробормотал тот недоуменно. – Ты что дерешься, добрый человек? – Да не дерусь я... – прошипел Уфрин сквозь зубы и рухнул на колени. И тотчас же боль окончательно накрыла его, разлившись по всему телу, яркими искорками замельтешив в глазах. – Здравко!.. – истошно закричала девушка. – Пе́диух а ме́йзио! Биз эн ды хлаз ди!
