Глава 51. Противостояния
10 мая 2026 г., 12:00
Вот уж где меньше всего хотел оказаться Родри – так это на суде. Даже просто праздным зевакой. На Придайне он знакомства с правосудием всегда счастливо избегал, хотя подчас бывал на волосок от поимки. И совершенно не стремился изменить этой доброй привычке здесь, в Африке. Тем более что уже умудрился сделаться, по местным меркам, страшным преступником.
Что в этой стране могут посадить на кол всего лишь за ношение медяшки с завитками, Родри уже знал: госпожа просветила. А о том, что полагалось за проповедь «колесной веры» и за совращение в нее добрых христиан, он даже спрашивать боялся. Но понимал: уютным местечком у весла на галере ему было бы уж точно не отделаться.
И тем не менее сейчас он направлялся именно на суд. Не один – с верным Тафари. Рисковавшим ничуть не меньше: тот по его милости сделался мало того что «колёсником», так еще и беглым солдатом. И конечно, оба они по доброй воле не пошли бы туда ни за что. Но разве мог Родри оставить госпожу один на один с судейскими крючкотворами! Ну а Тафари – тот возомнил, что без него будет никак не обойтись, и увязался следом. По правде говоря, Родри непрошеному помощнику совсем не обрадовался. Однако прогонять его тоже не решился – да оно, пожалуй, и не получилось бы.
Собственно говоря, именно Тафари-то и узнал о том, что госпожа собралась идти в преториум. Показываться на глаза вигилам беглый солдат благоразумно опасался, так что подслушивал разговоры, укрывшись за сараем. А потом принес таившемуся в кустах Родри новость, грянувшую как гром среди ясного неба.
Отговорить госпожу Родри, понятное дело, не стал и пытаться. А когда увидел несчастного Ятти со связанными руками, то и сам его пожалел. И вот теперь он плелся, приотстав на безопасное расстояние от солдат и вигилов, по щербатой каменной мостовой. Уже осталась за спиной зловещая Булгарская башня – а впереди на холме виднелась еще более мрачного вида крепостная стена. И чем меньше оставалось до нее идти, тем поганее становилось у Родри на душе.
А вот Тафари, наоборот, по мере приближения к городу становился всё более жизнерадостным. Коверкая латынь, он увлеченно рассказывал об окрестных местах, то расхваливая городские питейные заведения, то притворно сетуя на всё усиливавшуюся рыбную вонь, – хорошо хоть песен не распевал. Глядя на него, Родри кривился, но молчал.
Предместье, где жили гноильщики рыбы (другого названия этому роду занятий Родри подобрать не смог), они на всякий случай обошли стороной. Улицы там были узкие, а жители – неизбалованные зрелищами. Продираться сквозь толпу зевак Родри не улыбалось совершенно. Тафари, мало-мальски знавший этот конец Ликсуса, долго вел его задворками – мимо овчарен, огородов и огромных чанов, полных зловонной рыбной жижи. Запах возле чанов стоял столь сильный и столь отвратительный, что Родри проходил мимо таких мест, зажав нос рукой. Поначалу он лишь вполголоса поминал дьявола и Арауна, но возле особенно большого и особенно благоуханного чана наконец не выдержал.
– Слушай, ну вот какого чёрта?! – воскликнул он, обращаясь к безмятежно улыбающемуся Тафари. – Здесь у вас что, люди совсем зажрались? Это ж надо: хорошую еду невесть на что переводить!
– Ну так а что с ромеев взять! – хмыкнул тот в ответ. – Ты бы, абуна, видел, что они тут едят: и сыр плесневелый, и гадов морских, и даже, страшно сказать, свиней!
Услышав такое, Родри, по правде сказать, изрядно удивился. Ну ладно плесень, ладно даже мидии с крабами, но свиньи-то в чем провинились? Поначалу он даже решил, что неверно понял аксумца. Впрочем, чуть подумав, от догадки этой Родри отказался. Тафари по-латыни говорил вполне бойко – пожалуй, даже лучше, чем он сам.
Уточнять насчет свиней он на всякий случай не стал. Но в памяти для себя эту странность отложил. Неужели, размышлял Родри, кто-то наложил на бедолагу Тафари такой дурацкий танэд? Догадка эта казалась ему вполне правдоподобной. Вон гаэльскому герою Кухулину нельзя было есть собачатину – так почему бы не быть такому же запрету и на свинину? Правда, собак гаэлы – по крайней мере, жившие на Придайне, – не ели и безо всяких танэдов.
Сам Тафари, впрочем, от своего танэда явно не страдал, да и вообще больше не заговаривал о еде. Пожалуй, это было хорошо: у Родри маковой росинки не было во рту с того самого времени, как он вырвался из башни. Под ложечкой у него сосало еще с раннего утра, и от этого противного чувства не избавляла даже стоявшая вокруг вонь рыбной тухлятины. Родри крепился, но о съестном старался не думать.
– Потерпи немного, абуна! – словно подслушав его мысли, подал голос Тафари. – Вот доберемся до Верхнего города – я тебе там такую харчевню покажу!
«Куда ты пойдешь, беглый солдат?! – хмуро подумал Родри. – К стражникам в лапы?» Вслух он, правда, ничего не сказал. А про себя решил, что в крепость не возьмет Тафари с собой ни за что – для его же блага. Тем более что в любом случае ожидала их там совсем не харчевня, а заведение куда менее приятное. «Поручу парню какое-нибудь неотложное дело, – прикидывал он, украдкой поглядывая на своего не в меру веселого спутника, – Авось ему станет тогда не до харчевен!»
Правда, никаких идей насчет поручения для Тафари в голову Родри упорно не приходило. Впрочем, время у него, похоже, имелось: до нависавшего над предместьем холма с крепостью было явно еще идти и идти. К тому же Родри, почти не знавший города, ни за что не нашел бы нужной дороги среди сплошных глиняных заборов и кончающихся тупиками извилистых переулков. Тафари же вел его довольно уверенно, а если иногда и сворачивал не туда, то быстро спохватывался.
Так они шли сначала по тележной колее, потом по узкой тропинке, потом по покрытой чахлой травой целине. Вокруг теперь не было ни деревца, ни постройки, ни даже высокого забора. Тени не было тоже. У Родри давно пересохло во рту и болела голова. А из-за ослепительно яркого солнца он не мог поднять глаза и брел, не отрывая взгляда от земли.
А потом под ногами у него внезапно появилась булыжная мостовая.
– Вот, абуна, – гордо объявил Тафари. – Дорога! Та же самая!
* * *
Чувство, которое Гундульф испытывал, выйдя из каморы Куриана, было не просто досадой: он едва сдерживал в себе клокотавшую злость. Надо же было потерять столько времени на пустые разговоры! Он даже сумел втолковать этому вконец опустившемуся, полуживому от похмелья дураку, что́ от него требовалось – вот только это оказалось слишком поздно. Мало того, что домну Этайн никто не остановил, так пропала еще и Эми! Привратник, разумеется, тоже оказался дураком – что ж, могло ли быть иначе при таком командире! Гундульф потратил кучу времени всего лишь на то, чтобы выяснить сторону, в которую направилась Эми, выйдя из башни. И конечно же, когда он наконец выскочил на дорогу, там никого уже не было. Но направление Гундульф теперь все-таки знал. И не теряя времени двинулся вниз по дороге – прямо к видневшемуся в отдалении огромному зданию с угрюмой безликой башней – не то дворцу, не то храму, не то военному укреплению.* * *
Вблизи здание показалось Гундульфу странным и очень неприятным. Громадное, выше толедских крепостных стен, сложенное из серого грубо отесанного камня, оно походило на гробницу древнего исполина. К гробнице прилепилась угловатая башня самого зловещего вида: без окон, без бойниц, без украшений. И уж конечно, это был не дворец и не храм: Гундульф не мог даже помыслить, чтобы кто-нибудь осмелился здесь жить или творить молитвы. Фортом это сооружение тоже быть не могло: Гундульф не увидел вокруг него ни рва, ни надежной стены – лишь простой глинобитный забор, пусть и высокий. И из-за забора этого не доносилось ни человеческих голосов, ни лязга железа, ни стука конских копыт. Лишь черно-белая длиннохвостая сорока взлетела с него при приближении Гундульфа и унеслась прочь с тревожным стрекотом. Встреча с шумной и суетливой птицей в этом и без того неуютном месте показалась Гундульфу дурным предзнаменованием. «Надо убираться отсюда!» – подумал он, невольно ускоряя шаг. И внезапно остановился. Возле дубовых ворот – на удивление новых, словно совсем недавно поставленных – в дорожной пыли отчетливо виднелись следы. Свежие. Человеческие. И по-женски небольшие. Эми! Гундульф не усомнился в этом ни на мгновение. Возле створки ворот следы обрывались: значит, Эми вошла внутрь. А вот вышла ли она обратно, Гундульф понять не смог. Начиная от середины створки дальше вдоль забора тянулась мостовая. На выпуклых крупных булыжниках, из которых она состояла, следов было уже не рассмотреть. Раздумывать Гундульф не стал. На миг коснувшись железного навершия спаты – для защиты от злых сил, – он решительно толкнул створку. Та легко подалась и с негромким скрипом распахнулась. Подавшись вперед, Гундульф осторожно заглянул внутрь. Взору его открылась площадка, вымощенная черными тесаными камнями. Слева тянулся, почти упираясь в серую бугристую стену здания, штабель потемневших от времени досок. По правую сторону ржавой грудой громоздились железные конструкции причудливой формы и непонятного назначения. А впереди в стене, как раз напротив ворот, виднелась деревянная двустворчатая дверь. «Кузница здесь, что ли?» – с недоумением подумал Гундульф. Затем он еще раз окинул площадку настороженным взглядом и шагнул в ворота. И тотчас же тишина взорвалась звуками. Вспорхнув с забора, с суматошным криком унеслась прочь маленькая бурая птичка. Почти сразу же за дверью в здании что-то громко лязгнуло, затем оттуда же послышался надсадный старческий кашель. «Не так уж, оказывается, тут и безлюдно», – отметил про себя Гундульф. И медленно, стараясь ступать бесшумно, двинулся к зданию. Возле входа он остановился. Осторожно приложил ухо к двери. И замер, прислушиваясь. За дверью кто-то ходил. Шаги были медленные, шаркающие, негромкие. Иногда они затихали совсем, но каждый раз вскоре возобновлялись. «Старик, наверное, – размышлял Гундульф. – Тот самый, который кашлял. И, похоже, он там один. Были бы еще люди – разговаривали бы между собой». Он еще немного подождал, но так и не услышал ничего нового: изнутри здания всё так же доносились покашливание и тихие размеренные шаги. Наконец, более или менее уверившись в правильности своей догадки, Гундульф слегка приоткрыл дверь. Сразу врываться внутрь он все-таки не стал: остерегся. Мало ли что могло поджидать его в этом подозрительном здании! К тому же старик старику рознь: далеко не всегда на памяти Гундульфа они были мирные и безобидные. За время васконского похода ему не раз довелось в этом убедиться: в горных селениях и окружавших их лесах воинов Вамбы встречали с оружием и старики, и женщины, и подростки... Впрочем, вспоминать о тех временах Гундульф не любил. Но так или иначе, а в дверь он проскользнул осторожно, стараясь не издать ни единого звука. И тотчас же оказался в полумраке огромного зала. Свет пробивался сюда лишь сквозь приоткрытую дверь и видневшиеся высоко над головой крошечные прямоугольники окон. Чтобы осветить такое большое помещение, этого явно было мало. Гундульф не видел сейчас ничего в двух-трех шагах от себя. Шагнув в сторону, Гундульф прислонился к стене и снова замер. Нечего было и думать обследовать здание, пока глаза не привыкли к полумраку. Оставалось только одно: ждать и слушать. Однако слушать было нечего: в зале стояла полная тишина. Никто больше не шаркал ногами, не кашлял, не лязгал железом. Казалось, Гундульф остался здесь единственным живым человеком. И означать это могло только одно: старик, недавно расхаживавший по зданию, теперь затаился. Потому что уйти отсюда, скорее всего, было некуда. А в привидения Гундульф не верил. Некоторое время он продолжал стоять у стены, тщетно вслушиваясь в царившее вокруг безмолвие. Между тем глаза его медленно, но верно приноравливались к темноте. Постепенно Гундульф стал различать в полумраке предметы: опрокинутую скамью, приставленную к стене длинную лестницу, большую пузатую бочку рядом с ней... А потом далеко в глубине зала послышалось тихое шуршание. От неожиданности Гундульф вздрогнул. А в следующий миг вновь застыл, напряженно вслушиваясь в вернувшуюся тотчас же тишину. «Человек? – гадал он. – Или мышь?» Чуть погодя шуршание повторилось. Затем послышался уже знакомый кашель. Непроизвольно Гундульф дотронулся до эфеса спаты – но тут же отвел руку. Явной опасности он для себя пока не видел и хвататься за оружие раньше времени не хотел. Снова сделалось тихо. Переведя дух, Гундульф осторожно огляделся по сторонам. Оказалось, глаза его совсем привыкли к темноте: они различали уже не только бочку и лестницу, но и швы между камнями стен, и черный зев прохода в дальней стене. Теперь стало возможно обследовать помещение. Гундульф осторожно двинулся вдоль стены, направляясь в сторону прохода. Время от времени он останавливался и немного выжидал. Было по-прежнему тихо: загадочный старик больше о себе не напоминал. Примерно на середине пути каменные плиты под ногами закончились, сменившись неожиданно мягкой землей. Невольно Гундульф опустил взгляд – и сердце его екнуло. На земле, прямо возле его ноги, виднелся уже знакомый след маленькой ноги. Больше сомнений у него не оставалось. Здесь побывала Эми, причем совсем недавно. И, возможно, находилась в этом зале до сих пор. – Эми! – позвал он, разом позабыв и о прячущемся старике, и о собственной осторожности. – Эми! Никто не ответил на его крик. Но у дальней стены, рядом с черным пятном прохода, с земли поднялось что-то темное и бесформенное – то ли человек, то ли зверь. Осмыслить увиденное Гундульф не успел: воинская выучка сработала быстрее. Сорвавшись с места, он бросился к шевелящемуся впереди расплывчатому силуэту, на бегу выдергивая спату из ножен. Разумеется, никакого плана действий у Гундульфа не было – да и когда было ему составлять планы? В голове у него вертелась лишь одна мысль, короткая и простая: «Если что – рубану!» Однако пустить спату в ход ему так и не пришлось. Вблизи непонятный силуэт оказался стариком – тщедушным, лысым и сгорбленным, закутанным в местный балахон с капюшоном. А еще – безоружным, по крайней мере с виду. При приближении Гундульфа старик попытался сбежать, благо до прохода в стене ему было подать рукой. Но не успел: споткнулся на пороге. Во мгновение ока Гундульф настиг его. Рывком приподнял за шиворот. Рявкнул грозно: – Где Эми? А ну отвечай! Старик с усилием обернулся. Уставился на него выпуклыми, блестящими в полумраке глазами. – Эми? Какой такой Эми? – скрипучим голосом пробормотал он. – Я плохо понимаю тебя, воин. Зато Гундульф его латынь понял без труда – даже несмотря на гортанный акцент, обычный у местных ливийцев. – Эми – моя жена, дубина! – рыкнул он в ответ. – Женщина с короткими волосами, в штанах... Говори, живо! – Ах женщина... – откликнулся старик неожиданно ласковым, вкрадчивым голосом. – Так бы ты и говорил, почтенный, а то... – Где она? – Так ушла. – Голос старика сделался совсем елейным – во всяком случае, так показалось Гундульфу. – Нет ее здесь. – Куда? – Не знаю я... – пробормотал старик и вдруг жалобно взмолился: – Отпустил бы ты меня, почтенный!.. Поморщившись, Гундульф разжал пальцы. Старик по-прежнему ему не нравился и по-прежнему не вызывал ни малейшего доверия. Но что еще ему оставалось делать? Будь тот крепким и здоровым – Гундульф не стал бы с ним церемониться – вытряхнул бы всё что возможно. А бить немощных стариков он не привык. – Иди, – буркнул он хмуро. – Радуйся, что я добрый. Обретя свободу, старик немедленно устремился к темному проему в стене. Сгорбленный, длиннорукий, двигавшийся боком, он внезапно напомнил Гундульфу огромного неуклюжего краба. Проводив старика взглядом, Гундульф сплюнул от досады. Похоже, ему оставалось только одно: изучать следы. А хорошим следопытом себя он не считал. Для начала он осмотрел землю у себя под ногами. Увы, если чьи следы он и обнаружил, то только собственные. Поморщившись, Гундульф сделал шаг в сторону. Снова посмотрел под ноги – и на сей раз не увидел ничего, кроме плотно утоптанной гладкой земли. – Дьявол... – выругался он. – Всё вытоптали! Еще пару мгновений он растерянно смотрел себе под ноги. Затем непроизвольно скользнул взглядом по ближайшей стене. И вдруг удивленно присвистнул. – Оп-па... – пробормотал Гундульф себе под нос. – Ничего себе! А на стене красовался огромный, не меньше чем в человеческий рост, круг, выложенный тщательно подобранными камнями. И в середине этого круга отчетливо виднелись две темные изогнутые полосы – одна над другой, словно разорванная буква S. Две спицы Небесного Колеса. Знак «колёсников» Гундульф опознал сразу. Похожие ему доводилось видеть еще у себя на родине – там, правда, они встречались редко. Зато в Ликсусе он уже успел повстречать их несколько раз на стенах домов и на заборах. Правда, до сих пор ему попадались только грубые изображения, наспех выцарапанные на глине или намалеванные охрой по известке. Этот знак выглядел совсем иначе: он явно был результатом долгой и кропотливой работы. Мало того, выложили его, скорее всего, еще во время строительства. Ну не могли же «колёсники» вмуровать такие большие камни в уже готовую стену! И при этом здание выглядело совсем новым. Запах свежего дерева и извести, лестница у стены, штабель досок перед входом – всё говорило о том, что здесь совсем недавно работали строители. Скорее всего, те же самые, что вмуровали в стену знак Колеса. Осознав это, Гундульф мысленно схватился за голову. Угораздило же его отпустить этого похожего на краба старикашку! И угораздило поверить его словам – наверняка лживым от начала и до конца, как принято у «колёсников». «Ушла», «не знаю» – ага, как же! А теперь его, поди, ищи-свищи! Будет он и дальше шастать по городу, смущая умы доверчивых людей... И ведь не один он тут такой: поди, вся артель каменщиков молится Колесу! А никто об этом и не знает! Теперь Гундульф наконец догадался о назначении этого чудовищного, уродливого здания: конечно же, это был храм «колесников», каким-то невероятным образом построенный возле самого города, перед самым носом у имперских властей! «В город! Срочно к префекту вигилов!.. – вспыхнуло у него в голове – Нет, прямо к препозиту!» Но и покинуть это чудовищное здание Гундульф тоже не мог. А вдруг, несмотря на заверения старого «колёсника», Эми все-таки здесь? Вдруг она в плену? К тому же это «колесо» в стене так похоже на алтарь... Что, если эти изуверы хотят принести Эми в жертву?! Мысль об алтаре и жертве решила всё. Сорвавшись с места, Гундульф со всех ног бросился назад – прямо к зловещему темному проему.* * *
Битый час уже Эвин околачивался в этих дурацких термах – голышом, даже без полотенца, которым можно было бы прикрыть срам. Мыться ему тоже было нечем. На то, чтобы пройти внутрь, хватило монетки, щедро выданной рыжим прохиндеем, но вот на банные принадлежности денег у него уже не нашлось. Вот и приходилось ему, как тюленю в зверинце, проводить время в бассейнах, перебираясь то из «холодного» зала в «горячий», то из «горячего» в «холодный» – впрочем, вода в них по ощущениям была почти одинаковой. Вытираться Эвину было нечем, и с него лило ручьями. Посетители подозрительно косились на него – голого, давно не бритого, наверняка дурно пахнущего – и брезгливо морщились. Но вопросами, по счастью, не докучали. Конечно, никакого удовольствия от такого купания Эвин не получал. Впрочем, не ради наслаждений он сюда и явился. Рыжий назначил ему тут встречу и какой-то важный разговор – как он понял, о Монике. Вот только время шло, а рыжий всё не появлялся и не появлялся. И чем дольше Эвин его ждал, тем больше укреплялся в неприятной догадке: похоже, тот и не собирался сюда приходить, а просто зло подшутил над ним. И ведь с самого начала можно было обо всем догадаться – а он, как последний глупец, доверился мошеннику! Однако заставить себя наконец убраться из злополучных терм Эвин был не в состоянии. Он уже всё понимал, мысленно проклинал и себя, и рыжего обманщика – но все равно помимо воли продолжал надеяться на чудо. Из последних сил сдерживая клокотавшую внутри ярость, он с отвращением смотрел на безмятежно плещущихся вокруг горожан, как на подбор немолодых и полнотелых, – наверняка местных чиновников или негоциантов, – а перед глазами его как наяву стояла Моника – прекрасная и возвышенная, словно Богородица, и столь же недосягаемая. – Господин, – прорвался в его сознание негромкий голос с легким греческим акцентом. – Массаж не желаешь? Всего половина фолла – и ты словно заново родишься. Вздрогнув, Эвин вскинул голову. Склонившись к воде, прямо перед ним стоял смуглый парень в одной лишь узкой набедренной повязке – явно служитель-алипт. Вообще-то названная алиптом цена, насколько помнил Эвин, была вполне разумной. Но сейчас для него, безденежного, это предложение прозвучало как издевательство. Грязное ругательство, завертевшееся на языке, Эвин все-таки сдержал. Но и на доброе слово тоже не расщедрился. – Парень, – буркнул он. – Шел бы ты со своим массажем к кому другому! Алипт сразу сник. – Как знаешь, господин... – понуро пробормотал он и медленно двинулся вдоль края бассейна – туда, где возле самого бортика блаженно улыбалась над водой лысая щекастая голова. Эвин провожал его тоскливым взглядом. Массаж он не любил и не понимал, услугами алиптов и без того никогда не пользовался. Но чувствовать себя нищим, не способным оплатить пустяковую услугу, было невыносимо. – Эй, Костас! – воскликнул кто-то совсем рядом. Алипт остановился. Затем резко обернулся. Откликнулся на певучем александрийском греческом языке: – Что там еще стряслось? Эвин вздрогнул. Внезапное предчувствие охватило его. Сейчас случится что-то очень важное для него! Снова в его воображении нарисовалась Моника – парящая над водой, в золотом сиянии, с ребенком на руках... Он моргнул, отгоняя виде́ние, сразу и притягательное, и кощунственное. – Да там на улице толпа... – послышался сбивчивый юношеский голос. – Говорят, опять «колёсников» поймали... Прямо мимо нас ведут! – Нам-то что до этого? – Алипт пожал плечами, затем на миг нахмурился. – А толпа почему? – А там еще девка какая-то диковинная, – торопливо проговорил голос. – Лицо синее, волосы красные, глаза как у кошки – и на голове петас. Говорят, августа заморская, аж с Оловянных островов! И тут Эвин встрепенулся. Неужели рыжий сумел каким-то невероятным образом подстроить ему эту встречу? В этот миг Эвин в самом деле поверил, что великолепная в силах вернуть ему Монику. Из бассейна он выскочил сломя голову, с ног до головы окатив выплеснувшейся водой чернобородого толстяка, неосторожно оказавшегося на пути. Под сочную латинскую брань Эвин пронесся через зал и, шлепая босыми ногами по каменным плитам, влетел в раздевалку. Вытираться Эвину было нечем, обсыхать – некогда. Быстро отыскав свои штаны и тунику, он торопливо натянул их прямо на мокрое тело и, распихивая посетителей, бросился к выходу. Ему повезло: процессия еще виднелась в конце улицы, неторопливо, словно гусеница, уползая за поворот. Великолепной, правда, Эвин в ней не увидел, но не нашел в этом ничего удивительного. Вряд ли та стала бы тащиться в хвосте толпы, позади всех. Так что раздумывать он не стал: со всех ног понесся вдогонку. Бежать оказалось неожиданно труднее: дорога шла на подъем, а покрывавшая ее мостовая была неровной и щербатой. Пока Эвин догнал процессию, он успел три раза споткнуться, лишь чудом устояв на ногах. Процессию он догнал уже перед самым поворотом. И сразу же, расталкивая бранящихся зевак мокрыми локтями, стал пробиваться сквозь толпу вперед. Великолепную он узнал, когда до той оставалось шагов десять, – по стройной фигуре и по спадавшим из-под шляпы на спину медно-рыжим волосам. Но этих-то десяти шагов ему и не дали спокойно преодолеть. – Куда прешь?! – вдруг рявкнул на него один из зевак – высокий широкоплечий мужчина с оливковым лицом и черными курчавыми волосами. – Тут без тебя тесно! И, обернувшись, он остановился у Эвина на пути, перекрыв проход. – Потом посмотришь, – процедил он на латыни с чудовищным африканским выговором. – Ишь какой прыткий! Не успев вовремя остановиться, Эвин налетел на него, уткнувшись лицом в разящее тухлой рыбой плечо. «Оливковый» даже не шелохнулся: видимо, был уже готов к столкновению. – Ты еще и драться?.. – прошипел он. – Да я тебя... В былые времена Эвин ударил бы его не задумываясь. Но сейчас не посмел. Удержали вспыхнувшие в памяти картины недавних событий. Сначала – разбитая губа рыжего, сочащаяся кровью. Потом – презрительный, ледяной взгляд Моники. Между тем великолепная быстро удалялась. Теперь от нее было уже не десять шагов, а все двадцать, а то и больше. А воняющий рыбой «оливковый» всё так же стоял на его пути и злобно ухмылялся. Кулаков Эвин в ход так и не пустил. Вместо этого он громко, отчаянно закричал: – Леди, леди!.. Голоса вокруг разом притихли. Великолепная обернулась и, щурясь, посмотрела куда-то вдаль. – Это я, леди! – вновь подал голос Эвин. – Я был... Он хотел крикнуть: «Я был старшим офицером на “Дон”», – но не смог. Внезапно перед его глазами как наяву встала корабельная палуба: добела отдраенные доски, сияющая закатным солнцем медь, бухта пенькового каната возле фальшборта... Он даже почувствовал знакомый, ни с чем не сравнимый корабельный запах – смолы, ворвани, влажного дерева и угольного дыма. «Дон» со своей паровой машиной была очень необычным кораблем и пахла тоже по-особому. От этого яркого виде́ния Эвина бросило в жар. Кровь ударила ему в голову, а язык словно прилип к нёбу. Но даже того, что он успел прокричать, хватило для того, чтобы его заметили. Великолепная вдруг охнула и всплеснула руками. – Сэр... – выдохнула она. – Эвин ап Никлас? Это вы? Не в силах вымолвить ни слова, Эвин поспешно кивнул. А в следующий миг случилось нечто совсем неожиданное: словно позабыв о своем высокородном происхождении, великолепная сама устремилась к нему. – Пустите же меня к нему!.. – выкрикивала она, продираясь между оборванцами, оказавшимися на пути. – Ну пожалуйста! Шляпа сбилась ей на спину, рыжие волосы разметались по плечам, из-под пышной пряди за виском предательски выбился наружу заостренный кончик уха. Зеваки, раскрыв рты, пялились на нее, показывали пальцами, но все-таки нехотя расступались. Наконец, отодвинув в сторону опешившего «оливкового», великолепная прорвалась к Эвину. – Как вы тут, сэр? – торопливо заговорила она: – Нашли себе пристанище? Здесь очень жарко днем, будьте осторожны... «Не знает, – мрачно подумал Эвин. – Ничего не знает. Ни о таверне, ни о часовне, ни о Монике». И сразу же пришло горькое отрезвление. Ну с какой стати он решил, что великолепная слышала о его беде и хочет ему помочь! Да хоть бы и хотела – ну что бы она смогла сделать? Приказать Монике его простить? Ага, послушалась бы она! Да ее не заставили бы это сделать ни леди Хранительница, ни здешний базилевс! – Всё у меня в порядке, великолепная, – буркнул Эвин. И тут же понял, насколько нелепо прозвучали его слова. Ага, а звал он ее сейчас, конечно же, для того, чтобы поздороваться и поговорить о погоде! – У вас-то самой здесь всё в порядке? – чуть подумав, выдавил он из себя. Щеки великолепной слегка полиловели. – Спасибо, сэр, – быстро проговорила она. Ответ показался Эвину странным. «Ни да, ни нет», – невольно отметил он про себя. Но уточнять, разумеется, не стал. – Видите? – продолжила между тем великолепная, махнув рукой куда-то себе за спину. – «Колёсников» поймали. На суд вот иду. «Точно же! – вспомнил Эвин. – В термах о них тоже говорили. Но великолепная-то тут при чем?» И снова ничего не стал спрашивать. Он вообще плохо понимал, как следует разговаривать со столь важными особами. Даже мысленно не смел называть ее иначе как великолепной – хотя не раз видел, как молодая сида непринужденно болтала то с соседкой по каюте, то с сыном начальника гленских верфей, а иногда даже с мэтром Каем – корабельным врачом и священником. Да, сгоряча он окликнул ее – но сейчас, немного переведя дух, уже удивлялся своему нахальству. – Тут, оказывается, их много, – вновь заговорила великолепная. – И это ужасно. Потому что они и в самом деле очень опасны. Мысленно Эвин вздохнул. Великолепная явно была занята собственными мыслями, и ни до чего другого, в том числе и до его горестей, ей не было никакого дела. – Вы хотите посмотреть суд над ними? – произнес он больше для того, чтобы отвлечься от ощущения неловкости и досады. Великолепная мотнула головой. Брови ее вдруг сдвинулись, губы плотно сжались. – Нет, – коротко ответила она. – Хочу вмешаться. Защитить невинного. Это было неожиданно. Эвин оторопел. Настолько, что потерял контроль над своими мыслями. Усталость, отчаяние, тщетная надежда на помощь – всё смешалось в его голове. – А как же Моника?.. – непроизвольно пробормотал он. И, конечно, тотчас же спохватился. «О Господи! – промелькнуло в его голове. – Ну зачем я ей это сказал? Яcно же, что сида лишь посмеется надо мной!» – Моника? – удивленно переспросила великолепная. – Ты знаешь трактирщицу Монику из портовой таверны? Но ей ведь ничего не грозит: она христианка! Отпираться было бессмысленно. Эвин кивнул. – Да, – признался он. – И... Говорить про свои чувства и про ссору Эвин все-таки не решился. – Я все-таки тревожусь за нее, – чуть подумав, произнес он. – Да, она христианка, но жила в окружении «колёсников». Ей могут поставить это в вину. Вообще-то Эвин попытался слукавить. Но, сказав эти слова, внезапно сам их испугался. Похоже, встревожилась и великолепная. Неожиданно она побледнела, затем быстро крутанула головой, вывернув ее назад, словно птица. А еще через мгновение вновь повернулась к Эвину. – Прости, я очень спешу сейчас, – торопливо проговорила она. – Боюсь отстать от толпы и не найти преториума. Но... Было бы замечательно, если бы ты пошел со мной и рассказал всё по дороге. Насчет «отстать» великолепная, конечно, ошибалась: хотя основная часть толпы успела удалиться шагов на сто, возле нее осталось не меньше десятка зевак. А то, что она согласилась выслушать Эвина, показалось тому удачей, о которой он еще мгновение назад не смел и мечтать. Радости своей Эвин постарался не показывать. Почтительно склонив голову, он сдержанно произнес: – Разумеется. Затем он сделал небольшую паузу и добавил: – Благодарю вас, великолепная. Та как-то странно посмотрела на него, но кивнула. А потом деловито произнесла: – Тогда давай поспешим. Некоторое время они нагоняли ушедшую вперед процессию. Великолепная явно торопилась. Хотя она и не переходила на бег, но шла так быстро, что Эвин едва поспевал за нею. А за ними, не отставая, следовали любопытные горожане – по большей части мальчишки-подростки, бегло переговаривавшиеся между собой на местной ломаной латыни. Слух Эвина нет-нет да и выхватывал из их гомона более или менее понятные слова и даже целые фразы. Похоже, зеваки обсуждали не столько «колёсников», сколько великолепную – в основном ее одежду и внешность. Слушая их, Эвин злился про себя, но молчал. Понимал: если он вмешается, то словесной отповедью не ограничится. А пускать в ход кулаки он теперь опасался. Украдкой Эвин поглядывал на великолепную. Та оставалась невозмутимой, только на щеках у нее нет-нет да и вспыхивал странный лиловый румянец – то ли от услышанного, то ли просто от быстрой ходьбы. А шли они действительно быстро, да еще и по жаре. Эвин, едва успев обсохнуть после термов, вновь взмок – теперь уже от пота. Хвост процессии удалось догнать довольно быстро. Эвин замедлил шаг и совсем уже было перевел дух. Великолепная, однако, на этом не успокоилась. – Нам надо дальше, вперед, – тяжело дыша, проговорила она. – К вигилам, к пленникам. А то еще на суд не прорвемся! Эвин покладисто кивнул. По правде говоря, он по-прежнему не понимал намерений великолепной – но, разумеется, спорить с ней не собирался. А та неожиданно подала ему руку. – Идем же! Держись за меня, а то потеряем друг друга. Растерявшись, Эвин и в самом деле принял протянутую ладонь. Та оказалась совсем маленькой и очень горячей. Ускорив шаг, великолепная потянула Эвина за собой. Худенькая и напористая, она легко пробивалась сквозь толпу, втискиваясь в узкие промежутки между людьми. Эвин едва поспевал за ней. Он тяжело дышал, пот заливал ему лицо, разъедал глаза. А вслед им обоим неслись возмущенные крики и ругань. Эвин уже совсем сбился с ног, когда великолепная наконец замедлила шаг. – Всё, догнали, – объявила она. – Видишь? – и показала на две высокие фигуры, возвышавшиеся над толпой. У самой у нее на лбу не было ни капельки пота. Если бы не частое, сбивчивое дыхание, Эвин, пожалуй, решил бы, что она совсем не устала. Но удивился он все равно – хотя и постарался этого не показывать. – Вот эти двое и есть арестованные, – пояснила между тем великолепная. И тут же уверенно объявила: – Тот, который повыше, ни в чем не виноват! Теперь Эвин удивился еще больше. За время общения с Моникой и Фулой он успел узнать о «колесной вере» достаточно много. И считал ее последователей не просто еретиками, а убийцами-изуверами, несомненно заслуживающими самого жестокого наказания. Не смущало его даже знакомство с добросердечной Фулой, явно не обидевшей за свою жизнь и мухи. – «Колёсник» – и не виноват? – не удержался он все-таки. Щеки великолепной вдруг вспыхнули лиловым огнем. – У него рассудок – как у трехлетнего ребенка, – быстро проговорила она. – И он никогда никому не желал зла. А «колёсником» оказался потому, что над ним провели обряд. Думаю, он даже не понимал, что́ это означало... Поверь, он действительно безобиден! И тут Эвин растерялся. До сих пор мир казался ему очень простым: всё в нем делилось на хорошее и плохое, на правильное и неправильное. И хорошему человеку в этом мире, конечно же, полагалось молиться правильному богу – то есть христианскому. То, что можно оказаться еретиком и преступником просто по неведению, Эвину никогда не приходило в голову. – Ну не знаю... – пробормотал он неуверенно. И неожиданно поймал себя на том, что до сих пор держит свою высокородную спутницу за руку, словно подружку. Смутившись, Эвин поспешно разжал ладонь. – Извините, великолепная... – пробормотал он. – Пустяки! – отмахнулась та освободившейся рукой. – Главное – что мы теперь их не потеряем. Нам... – то есть мне, конечно же, – непременно надо попасть на этот суд. Иначе, боюсь, его никто не защитит! Непроизвольно Эвин пожал плечами. Затем, опомнившись, заставил себя кивнуть. Он по-прежнему не понимал желания великолепной защищать «колёсника» – тем более, по ее же словам, непроходимого тупицу. Между тем они продолжали уже не столь быстро, но все равно продвигаться вперед. Вскоре Эвин поравнялся с одним из вигилов – худощавым загорелым мужчиной с хмурым лицом. Тот немедленно повернул голову и уставился на него. От взгляда вигила, сразу и настороженного, и презрительного, Эвину сделалось не по себе. «Ну да, теперь я совсем в оборванца превратился, – подумалось ему. – Уже и стража интересуется». – Почтенный воин, – внезапно долетел до его слуха голос великолепной. – Скажи, смогу ли я попасть на суд над этими людьми? Невольно Эвин бросил взгляд на вигила. Тот широко раскрытыми глазами смотрел на великолепную. Затем брови его сурово сдвинулись. – Что-о? – презрительно протянул вигил. – А ты, девушка, собственно говоря, кто такая? – Я? – растерянно переспросила великолепная. – Британка, студентка... Вигил широко ухмыльнулся. – Ну вот! Студентка! – хмыкнул он. И назидательно продолжил: – Тебе хоть известно, кому позволено находиться на судебных процессах? Может быть, ты служишь в курии Ликсуса, британка? Или тебя, девушка, рукоположили в священники? Эвин, услышав такое, оторопел. С ужасом он посмотрел на великолепную. Та, закусив губу, чуть прищуренными глазами смотрела на вигила. Лицо у нее было бледно-голубым, словно высеченным из морского льда. Конечно, он ожидал отповеди. Но великолепная молчала: то ли не находила слов от возмущения, то ли растерялась. Зато в самом Эвине медленно, но верно закипала ярость. Сдерживался он из последних сил. – Запомни, чужестранка, – самодовольно продолжил вигил. – Здесь тебе не ваш варварский север. Мы наследники Рима и чтим его законы! И тут терпение Эвина лопнуло. – Ты хоть знаешь, кто перед тобой, невежда? – взорвался он. – Дочь святой и вечной Августины, базилиссы Рима и Хранительницы правды Британии! Родная племянница вашей Анастасии! А Британия чтит законы Рима ничуть не меньше, чем ваша погрязшая в ересях Африка! – И он махнул рукой в сторону «колёсников». – Сэр Эвин! – испуганно крикнула великолепная. – Не надо, умоляю! Однако остановиться Эвин уже не смог. Возмущение переполнило его, и, наверное, даже сама леди Хранительница не смогла бы его сейчас урезонить. Сжав кулаки, он двинулся на вигила. – Тебе правду сказать, наследник Рима? – прошипел он сквозь зубы. – О том, какие нравы царят среди ваших чиновников, не говоря уже о легионерах? Или, может быть, о том, как прямо под твоим носом, блюститель закона, изуверы приносят в жертву детей? На миг вигил ошеломленно замер. Но тут же пришел в себя. И, взмахнув дубинкой, двинулся на Эвина. Машинально Эвин хлопнул себя по бедру, пытаясь нащупать эфес палаша. Но палаша не было. И не могло быть. Оружие осталось на «Дон», у Гарвана. Эвин попятился, вполголоса выругался. От дубинки вигила Эвин сумел уклониться. Отскочив в сторону и оттолкнув оказавшегося на пути зеваку – кажется, это был всё тот же «оливковый», – он замер, готовый к рукопашной схватке. – Что, африканец, так правда не понравилась? – крикнул он насмешливо вигилу. – Ну давай! Один на один! Кто кого? – Не надо, пожалуйста... – беспомощно пролепетала великолепная. А еще через мгновение к вигилу подбежал его напарник – низенький, но широкоплечий мужчина, тоже вооруженный дубинкой. – А ну стоять! – выкрикнул он. Эвин в ответ лишь ухмыльнулся. Бежать он и так не собирался, да и драться тоже раздумал. Неожиданная идея осенила его. С двумя вигилами все равно не справиться, а чести он и без того уже лишился. Что ж, если пропадать, так хоть с пользой! Для великолепной. – Я сдаюсь, – объявил он. И не удержавшись, добавил: – Из уважения к законам Рима. Времени вигилы терять не стали – скрутили его тут же. Низенький сноровисто связал Эвину руки. Затем толкнул его к «колесникам». Приказал коротко: – Шагай с ними! Эвин обернулся. Отыскал глазами великолепную. – Эй, леди! – выкрикнул он. – Ты теперь свидетельница! Не зевай, пользуйся случаем!
