Синдром любви к человекомясу

Стадия зеркала

1

      25 февраля.       «Ещё одна спокойная неделя. Ещё одна коровья безмятежность. Я купил в Индию Духа билет, и ничто теперь не сможет потревожить мой рассудок»… - так я думал прежде… До этого дня. Я буду ещё долго помнить этот день, какой бы непродолжительной ни была жизнь в моём травоядном распоряжении.       Ведь у каждого хищника есть одна очень гадкая черта - скрытность. Они искусные лгуны. Льстецы, я бы даже сказал, ведь нет ничего слаще для зверя легенды, где гласиться о вечно пустых зарослях. Так же и с днями. Есть дни-хищники. Они начинаются, как и любой, из повседневных, а осознаёшь их истинную натуру и свою беспомощность перед ними, - в их злых зубах. В зубах, что оставляют в твоей голове сильнейшие и даже роковые шрамы. Благодаря которым ты помнишь каждую треклятую минуту таких дерьмовых, от начала и до конца, дней.       Эта пятница была такой. Она обманула меня своим лёгким утром. Однако лгала, правда, отвратительно. Ведь напала на меня ещё до обеда.       Время: 10:21.       Я сел в метро, в самый конец вагона. Смотрел в окошко на пройденный путь. Желания слушать музыку не было. В ушах: только стук о рельсы. В голове: сборище всяких мыслей. Мысли были скорее возвышенно-бытовые – сегодня Костя должен был дать зелёный свет нашей с ним намеченной работе. Вот я и гадал, как это будет.       Время X: 10:22.       И как-то так произошло, что за неразберихой этих творческих дум, я пропустил первый истошный вопль этого урода. Урода, что своим растаявшим лицом бросил меня в дрожь.       Откуда чудовище взялось в вагоне, я не знаю. Сволочь обратила на себя внимание повторным криком: - ПОМОГИТЕ!       Я не смог не обернутся на этот призыв. Но как увидел, сразу выбросил всё творчество из сердца вон.       Я увидел, как в этих развалинах рта колосится вой. Тающие глазницы смотрели в серо-утреннее лицо одного из пассажиров буквально в паре сантиметров. Существо безуспешно выло на сидящего, пытаясь из него хоть что-то выудить. Убедившись, что не выходит, тварь обратилась к следующему. И очевидно... что она должна была таким макаром дойти и до меня.       Я отвернулся в ужасе, пытаясь не обращать на себя внимания. Его никто не видел! Никто! Кроме меня!       Что делать? Надо было попробовать притворится невидящим. Но это было не просто - грудь, в попытке убежать, оказалась на пару сантиметров ближе к потолку. Сердце колыхнулось. Виски взмокли.       Хорошо, я смог бы себя убедить, что ничего не было. Смог бы попытаться заложить мольбы своими наушниками. Вот только тех пару секунд обзора хватило, чтоб тварь вновь возникла перед глазами.       Это существо… Было в процессе таяния. Были какие-то человеческие признаки, по типу... всего телосложения. Однако с такими температурами тела человек точно не должен жить. Но похоже этому выродку было тяжело коснеть. Иначе не выл бы таким дурным голосом.       Его кожа сползла. Обвисая очень сильно, она по кусочкам оторвалась. Ему было больно. Моим ушам тоже. Он тяжело походил. Крикнул, как-то всхлипывая – связки видно тоже растаяли. Его позвонки обнажились, смотря на сзади сидящих.       Глянув одним глазком, заметил, как тот изрыгнул кровавый комок. Похоже это был какой-то орган.       Время Y: 10:23.       Расслабляющая музыка. Она не расслабила. Глаза, упёртые в пол - не помогли. Он провыл оттуда прямо в меня. «Аквариум - Рок-н-ролл мёртв»: отвратна. Теперь будет ассоциироваться с этим мёртвецким взглядом. - П-П-ПО-О-ОМОГИ-И-И М-М-НЕ!!! С-С-СУКА, ВЗГЛЯНИ НА МЕНЯ! – провыл он, сидя на корточках передо мной.       «Надо. Смотреть. Сквозь. Надо. Оставаться. Безмятежным» - всё, что мне пришло в голову.       Пот. Гной. Мясо. Всё с него стекло. Жарко. Мой пот стал густым - на хлеб хоть мажь. Его глаза. Они вытекли. Оторвались. Прямо на пол. Как на сковородку. Они зажарились на полу, как чёртова яичница. Брови сгустились над глазницами. Вонь. Словно кто-то забыл на мангале шашлык. Сука, съел бы его кто! Убрал бы от меня!       Ах. Точно. Он теперь не видит, но смог бы учуять. Метка! Понятно. Это и был БУРМ. Кот, сволочь! Даже не позаботился о моих знаниях. Я не знал, что будет так. Я не знал, как с ним бороться. И этих гаспи нигде не было. Я один!       ВРЕМЯ Z: 10:24.       Бурм что-то почуял. Или, может, от безысходности. А может оттого, что я последний в вагоне. Но он протянул свой костлявый палец ко мне. К моей руке. - П-П-ПОЖАЛУЙ-Й-ЙСТА! – крикнул он в надежде, что я его могу увидеть.       «Пожалуйста! Пусть он не тронет меня!..» - подумал я, но мысль эта оказалась тщетной.       Правая рука. Тыльная сторона ладони. Он к ней прикоснулся. Может, он и к другим прикасался. Но у других кожа такой реакции не высказывала. Рука начала плавится под его жаром. Покрываться волдырями. И он охнул в восхищении. Он всё понял. Он теперь знал, что я его вижу. Но я в попытке всё исправить на круги своя, притворился, что волдырей на моей руке нет, как бы ни было это тяжело. Без криков и извиваний в корчах, я с простым лицом отсел на соседнее сиденье, встал, и пошёл прочь - в другой конец вагона, надеясь на скорую станцию. Бурм только провернул свою башку на 170 градусов, в мою сторону, и воскликнул: - Т-ты-ы! ТЫ М-МЕН-Н-НЯ ВИД-Д-ДИШЬ!       И побрёл за мной. Медленно. Талые мышцы не позволили быстрее. Но всё же побрёл.       10:30.       Обычно в институт я иду по главным дорогам, по скверам. Но сегодня я был никакой. Сегодня я не смог являться собой.       Пройдя быстрым шагом мимо Первомайского сквера, минуя БЦ "Панораму", повернув после него направо, а потом ещё раз направо - я оказался во дворах. Прошёлся по ним, выискивая, чем бы таким приложить по этой сволочи.       10:45.       Сегодня была жуткая метель. Ничего не видно - одно сплошное молоко. Но среди этого белого месива он отобразился отчетливо. Ни с чем не спутал бы. Вот он – вывалился во двор мяса массы! Шагнул погибшим воином в мою сторону, жалости попросил - наебать меня пожелал! А я захотел испуг не показать - ретировался задом. Сказал про себя: "Да пошёл он к чёрту"! Взял прогнившую балку. Нашёл её во дворике, пока ждал его минут десять. Вроде окна были пустые - безумцем назвать не должны были. Посмотрел на этого убогого и диву дался.       10:46.       Уже были видны его глазные впадины. Прихромал ко мне. А я столбом! Чего ждал, не понятно! Бить надо было и бежать! Вот... Он встал передо мной. Дух перевёл. Хлюпнул басом: - Прости…       И я не стал слушать его зова... Зарядил балкой ему чуть выше бедра. Подумал, что пройдусь, как ножом по маслу. Хер! Ничего у меня не вышло. Балка застряла!.. Не поддалась. Сука своим мясом залила всю дощечку! Дерево воспламенилось. Я отпрыгнул в испуге. Мясо мотнуло головой на балку, потом на меня... И только потом завопило. Да так завопило!.. Тварь раскрыла свою пасть так, что нижняя челюсть оторвалась, рассыпав пару чёрных зубов. Язык наружу. Прямо на грудь. А та, вместе с брюхом, в порыве вопля разорвалась! Пополам! По вертикали! Показывая мне его жухлые лёгкие, сердце и висельные кишки!       Пытаясь сдержать сблёв, я ринулся прочь. Уши заложило. Никогда подобных звуков не слыхивал.       Всё, подумал я, атлант в испуге точно расправит плечи, и небо уже не над головой, а на ней. Помру, конец. Куда деваться!? Его не убить!       Так. Спокойствие. Главное, говорят, спокойствие. Это не может быть всё правдой. А если и правда, и я не смог его убить, так гаспи это сделают, наверни-ка. Если бурм правда – и гаспи правда. И наоборот. Значит, я не один! Не буду брошен я вот так! Кому-то бурм нужен. Или гаспи, или моим колёсикам, которые всё рвутся в бой с головными аномалиями. А пока ничего не понятно, мне просто нужно было переждать. Главное, выжить до того, как придёт «помощь». А пока надо было замести следы! Да-да-да, следы! Точно, именно они! Мои вредные, злосчастные следы. Я буду вас запутывать. Запутать! Точно! Да! И в институт. Мне больше некуда было деваться.

2

      11:15.       Русский язык. Пара. Лампа кабинета задала унылую светотень. В ней препод стала устрашающей. Теперь отчётливо было понятно, что она слезла с картин постсоветского мачизма. Может она бы и ринулась в бой с этим бурмом, остановив его коннизм на ходу. Но это навряд ли. Побезумнее моего будет. Ведь…       Она рассказала про топосы и лопосы со всей учёной степенью. Рассудила про вещи, символы, тотемы, знаки. Я попытался понять эту неразрывную ковалентную связь. Прозвучали слова «домашнее задание» и «дневник речевого наблюдения». Понял. Пошла нахуй эта Наталья Валерьевна.       Отвернулся от её попыток быть настолько же важной, как и мастера. Мне похуй. Всем похуй на её предмет. Но она на пенсии и профессор. Похуй трижды: притворяемся, что нам жутко интересно.       Однако сегодня я был никакой. Сегодня у меня быт чьего-то корма, но не житие собой. Я отбросил всё притворство ради выживания собственного рассудка.       Единственное, что я сделал бывшим собой - это пробежался глазами по присутствующим и отметил в журнале.       Сегодня, в эту звенящую февральскую вьюгу, кажется, у всех плавились лица.       Полчаса просидел за партой неподвижно. Хотел бы выбраться за пределы этого эшафота. Полчаса и ничего - ни помилования, ни казни. Полчаса. Слишком долгое ожидание. Так можно и помешаться в попытках понять - где я мог проебаться в своих следах? Где я сделал мало кругов? Мог ли я оставить следы на рельсах, у подъездов или же перелезая через забор? Успела ли метель меня спасти?       Метка. Однако есть метка. И не понятно, как с её помощью он меня может найти, и может ли вообще?       Пока я понял только одно: отсутствие глаз ему никак не мешает, иначе бы не таращился так на мои волдыри.       Кстати, надо было бы их спрятать в рукаве. От греха подальше. Ещё не понятно даже, а могут ли их увидеть люди?       Была правда – видели бы. А так не ясно… я обратился мольбой ко всем богам, которых смог вспомнить, чтоб всё это было плотом только моей головы. Пожалуйста! Нет бурма! Нет волдырей! Я попросил за уж сильно внушительные галлюцинации. Может, это препарат не сработал? Какая жуть! Да, возможно, не сработал. Все врачи всегда лечат наугад – они палками стреляют в небо… Надо было сегодня же сбегать к врачу. Надо было бежать к врачу. Надо. К врачу. Скорее…       11:20.       Всё однажды проходит через стадию зеркала. И если ты, как артист, настоящий и живой, то твои действия и чувства обязательно отразятся в смотрящем. Это и есть зеркало. Оно проверяет тебя на реальность и правдивость. И следующий звук начал такую проверку.       Я всегда с детства боялся этого звука. Кажется, он по уровню тревожности где-то рядом с лебединым озером на советском телевиденье. Только он был всегда и везде. Прожитые года заставили к нему относится чуть спокойнее, хоть и до сих пор подпрыгиваешь с места в первую секунду. - ВНИМАНИЕ! ПОЖАРНАЯ ТРЕВОГА. ПРОСЬБА ПОКИНУТЬ ПОМЕЩЕНИЕ!       Все вдруг дёрнулись, забыв напрочь про свои дневники речевого наблюдения. Потом немного успокоились. Вспомнили про свою взрослость. Тем более в том семестре уже так сработала тревога, а это просто кто-то забыл блинчик в микроволновке цокольной столовой. - Так, дети. Спокойно, - сказала Наталья Валерьевна, привстав немного со своего учительского места. - Встаём со своих мест. Не толкаемся.       Мы, конечно, послушались этого зова. Собрались уже выходить. Наталья Валерьевна открыла нам дверь, пропуская вперёд. Как вдруг! С потолка пошла вода. Это была противопожарная защита. Пожар! Все запаниковали. Заметались. Начали кричать. Чуть саму руссичку не сбили с ног. Я так сильно за ними не торопился. Побоялся, что попаду под чьи-то ноги. Вышел последним из кабинета. В коридоре образовался затор. Протиснуться сквозь эту толпу было невозможно. Один из парней со второго Буратовского встал рядом со мной. Сказал спокойно: - Боже, идиоты! Чё панику разводят? - Не знаю, - ответил я задумчиво.       Я пытался понять природу этого пожара. Ведь это странно, что пошла вода с потолка, а дыма нигде не было. Но тут-то дым дал о себе знать откуда не ждали. Чёрные облака пошли прямо со стороны главного входа. Паникующие ринулись обратно. Прямо на меня. Как стадо. Разревелись, что есть мочи. Сбили меня с ног. Прошлись ногами по всему телу. Скоты! Суки! Сволочи! Я попытался защититься, пока один из сапогов не врезал по моей голове.       Не знаю сколько времени я так пролежал. Но когда я открыл глаза, людей уже не было. Я увидел только, как в открытом окне кабинета, где была у нас пара по русскому, выскочила чья-то спина. Явно не с нашего курса. Башка разболелась. В глазах муть. Я даже с самого начала и не понял, что ОН надо мной.       Да. Это бурм пришёл. Времени думать не было. Я тут же вскочил на ноги. Побежал от него в противоположную сторону. Быстрее к чёрному выходу.       Слава богу! Охранница оставила эту дверь открытой. Всем телом в неё влетел! Что аж перевалился через перила, стоящие позади двери. Свалился спиной в сугроб. Дым все лёгкие проел. Казалось, от кашля избавиться невозможно. Долго я так лежал. Всё придти в себя не мог. Кажется, солнце уже было в зените. Сколько я там в коридоре пролежал? Если пожар действительно и был - меня бы уже обыскались. Или пожарные вытащили бы моё бездыханное тело. Какого чёрта тут вообще происходило?       Не успел я опомниться, как этот урод вывалился из двери. Он подошёл ко мне. Я встал из сугроба в ожидании удара. Или укуса. Или заживо сожжения. Но что-то не то. Он какой-то спокойный. Встал. Посмотрел на меня. Проснуться от этой галлюцинации мне не дал. - Вытащи, - сказал он с таким трудом, будто дым не только мне легкие проел. Потом подождал пару мгновений. Что-то вроде опомнился, сложно было описать эмоцию по талому лицу. И икнул своё: - Пожалуйста.       Дощечка в его теле совсем обуглилась. Чуть ли в угли не превратилась. Но она явно доставила ему сильные неудобства. Я ничего не сказал. Хотя вопрос: "Как я это сделаю" - само собой возник.       Прежде чем я сделал эту процедуру, бурм засунул свою костлявую левую лапу себе в зубы, чтоб не выл как прежде. На ней совсем не осталось мяса, только кость, которая бессмысленно болталась. Он вообще весь плохой стал - хуже, чем прежде. Хотя грудь с брюхом заросли стёкшим мясом. Но челюсть пока и не думала вставать на своё законное место, потому он и взял её правой рукой, на которой остались хоть какие-то мышцы.       Я не придумал ничего лучше, как пнуть по инородной дощечке. Сначала с одной стороны. Потом с другой. Я ему тем самым разорвал правое бедро. Показалась кость. Но он не завыл, как раньше. Только промычал. Затычка ему явно в этом помогла. - Спасибо, - сказала галлюцинация, вытаскивая руку из зубов, - я этого не забуду.       Однако странно прозвучала последняя фраза. О чем он будет помнить - о том, что я ему такую помощь оказал, или о том, что по моей же вине эта доска и оказалась в нём? Не знаю. Но он на меня не накинулся, как паршивый зверь. Ничего не сделал. Вообще ничего.       Кажется, смерть надо мной он чинить не собирался...       С этой мыслью у меня словно один камушек с плеч упал. С облегчением я ещё раз посмотрел на этого пришельца. И ушёл с этой мелкой парковки - меня ждали люди у главного входа… а ещё поход к мозгоправу. А галлюцинация… бурм, то бишь, мирно поплёлся за мной. С этим я ничего поделать не смог.       Меня увидели на повороте. Тающего, конечное же, нет. Мне закричали. Кто-то кинулся обнимать. Было много слёз. Замечательно - пожар-таки был настоящий! Также из настоящего: пожарные уже давно приехали. А найти меня минут пятнадцать не могли. Ася Токарева поцеловала меня в лобик, словно чудо сейчас произошло. Я только сейчас заметил, что у меня шла кровь откуда-то из головы, может, из затылка; а ещё из рассечённой брови и нижней губы. Я был весь в грязи, в ссадинах... и в отметинах чьих-то сапог. Весь свитер испоганен. - Что с тобой вообще произошло? – спросила Ася, пытаясь успокоить свои руки, которые ходили ходуном и не давали меня приобнять. - Кто тебя так? - Да так, - ответил я, смотря с оскалом на стадо студентов, - в панике об стенку ударился.       Но мы с ней прекрасно знали, откуда у меня эти новые шрамы. И я, суки, с вами со всеми потом обязательно поговорю.