Синдром любви к человекомясу

      Время: 12:04.       Пары отменили. Режиссёрский показ тоже. Пожарные проверили всю Революцию 6 - институт и десятиэтажный дом, к которому наш корпус пристроен. До многоквартирника пожар не дошёл. Все студенты и преподаватели целы. МЧС приехали с расследованием.       Мы, то есть я, Ася Токарева, Слава и Костя, - пошли в травму. Не знаю зачем так много, ведь я, и Костя со своим сломанным носом, могли бы и сами справится.       С нами ещё хотел пойти Макс. Но его, как первого свидетеля, задержали у института для дачи показаний. Уходя, мы только видели, как к нему выстроилась очередь из корреспондентов. Кажется, теперь весь город прослышал об этом нетипичном пожаре.       А я-то знал, чем он нетипичен. Но что знали остальные? Они видели бурма? Да нет, не должны. Он за нами сейчас плёлся, а потел от него только я. А слышал его кряхтения тоже только я.       Погода прояснилась, но стало только холоднее... для всех остальных, конечно же. Я же снял пальто и свитер, в попытках не сбросить ещё один килограмм. - Что ты делаешь? – обеспокоенно, но всё же с наездом, спросила меня Ася. - Простыть собрался!? - Да жарко мне, - ответил я, отмахиваясь. Дурно прям было, хоть веер покупай, чтоб сбить это головокружение. - Отчего тебе жарко? – продолжила Ася, пытаясь выхватить у меня свитер и напялить на мою голову. - Да не знаю я! – ответил грубо, чтоб не приставала ко мне; боже ещё и затошнило к тому же. - Переволновался может! – продолжил я, пытаясь унять тошноту. – Я по голове получил! Сотряс! Может быть… Может от него и душно! - Бред какой-то! – она явно не хотела мне давать шансов на февральскую свежесть. - Ася! - сказал Костя, придерживая свой разбухший нос. - Отстань от него! Он там чуть не погиб. - А ты... – спросила она меня, не обращая внимания на Костю, - что вообще видел? Ты где пропал? - Пропал, я прямо в коридоре перед шестым кабинетом. Меня толпа чуть не задавила. Скотины! – после этих слов я сплюнул, и увидел немного покрасневший от моих оскалов сугроб. – Жуть какая! – ответил я покрасневшему сугробу. - Согласен! – поддержал меня Костя; тоже сплёвывая. - Суки мне дверью по носу зарядили! - Да тише вы! – попытался приструнить нас Слава. - Не кричите на всю улицу. Вы даже не видели от чего дым был, - мрачно заявил он, придавая всей ситуации многозначности. - Чего!? – крикнул Костя, не поняв таинственности Славы; для него она казалась напускной. - Да успокойся ты, - ответил Слава раздражённо. - Я не оправдываю тех, кто по вам прошёлся. Но... Я даже не знаю, как это объяснить.       Неужели он видел тающего монстра? Неужели правда? - Ну не томи уже! - продолжил разъярённый Костя. - В общем... - вздохнул Слава. - Аномалия, блять, какая-то. - После этих слов он посмотрел на нас всех, ожидая каких-либо возгласов, в частности со стороны Кости, но каждый из присутствующих навострил уши. Через мгновение он продолжил: - Помните с русского языка вышел Макс, затем я, и нас минут десять не было? Так вот, мы, конечно же, выходили покурить. До курилки не дошли, решили остановиться прямо возле входа, под лестницей. И чувствуем - что-то не то. Слышим крики. Люди бегут со стороны Максима Горького. Оттуда, из-за угла, дымок едва уловимый. Нихуя не поняли. Хотели подойти и видим! Как какая-то доска летит. Тут же остановились. Бычки выкинули. Стоим на стрёме. А доска самая обыкновенная, но летит, накренившись под углом, немного покачиваясь, и горит почему-то. - А вы что? – спросил я, выискивая в его рассказе тающего монстра, что сейчас за нами идёт. - А мы что... – продолжил он, вспоминая каждую деталь. - Хотим побежать обратно в институт. Но стоим. Столбом. Думаем, что хотя вроде и у сугробов побезопаснее будет. Может потушить сможем. А она на нас летит. Думаем, чё за херня. Ищем что-нибудь в руки взять. Не понятно, двигаться, не двигаться. Может ведёт себя как шаровая молния. В общем, хуй не ясен - бежим в сторону дома, что напротив инстика. Забегаем в арку. Прячемся за машиной. И на доску смотреть продолжаем, - тут Слава взвёл руку вверх показывая направление движения дощечки. - А та повернула на лестницу. И ко входу в институт. Повисела немного перед дверью. И потом начала подцеплять ручку двери. Открыть-то не смогла. Но дверь из стекла и пластика - она, блять, махом расплавилась. Сказать, что мы охуели - ничего не сказать. Страшно, пиздец, но побежали за ней. Макса отправил во внутренний двор, чтоб с той стороны чёрный вход открыл и людей из окон ловил. - Как вы, умники, собирались ту дверь открыть? – спросил Костя, выглядывая из предохраняющей руки нос. - Она на щеколду закрыта! - Слушай, я посмотрел бы на твою рассудительность в подобной ситуации!.. – отгрызнулся Слава, давая понять Косте, что это он тут «умник», однако было видно по его лицу, что он пожалел о своем поступке; конечно, ничего не произошло в итоге страшного, но ему было стыдно, что он отправил Макса на чёрный вход, ведущий во внутренний двор. - Понял я свою ошибку, только когда Макс убежал… - заключил он печально. - Я сам через главный вход. Балка уже в холле. Люди от неё в обратную сторону шарахаются. Вода с потолка течёт. Ловлю охранницу у стойки. Успокаиваю кое-как. Говорю, чтоб ключи взяла и двери с другой стороны открыла, рядом с парковочкой. Наверху. Ну и снизу, за решёткой, на цокольном, - Костя хотел ему вновь возразить про щеколду на дверях, но Слава его прервал: - Кость, не смотри на меня так! Я сам не ебу, почему те двери были не на щеколду закрыты! В общем, - продолжил он историю, - охранница вдарила как следует. Сам догнать не смог. Не думал, что с её габаритами, она так умеет. Открыла двери. И оттуда люди повалили, как из ведра... И только тогда она позвонила в пожарку. Мой-то телефон в кабинете остался. Ну ничего, он целёхонький. - Какая-то мистика-хуистика! – воскликнул Костя, негодуя, что вот этот бред является оправданием его сломанного носа. - Да я тебе серьёзно говорю! – ответил Слава. - Вон, Ась, подтверди! - Я ничего не видела, - сказала она растерянно, будто испугалась, что её в чём-то сейчас будут обвинять. - Я на паре в туалет ушла. Потом в танцзале на Буратовцев смотрела. А там, как толпа ринулась, было недалеко до одиннадцатого кабинета. И в окошко. - Вот тебе и вторая староста, - цокнул Костя. - Пары прогуливает! Хулиганка получается! Ай-яй-яй! - Блять, да всем похуй на эту руссичку! – вспылила она, оправдываясь. - Почему я должна из-за неё свой законный туалет пропускать? - Ну... что правда, то правда... Но я всё равно тебе, Славик, не верю, - заявил Костя. - Да тебе Макс может подтвердить, - ответил ему Слава, - он эту балку на телефон заснял! - Да!? Что ж, тогда потом дома посмотрим.       Мгновение погодя, после затишья, Ася вступила в разговор с новой темой, предварительно глянув в мобильник: - Ничего не сгорело, - прочитала она с телефона. - Только дверь входная расплавилась. И стены в коридоре копотью покрылись. Революция на выходные закрывается. Будут всё отмывать. - А остальные корпуса? – спросил Костя, забыв про трёпку со Славой. - Всё так же работают. У нас всё равно по субботам теория в «Энергии»… Завтра ещё будет тренинг с Анастасией Сергеевной. - Она уже приехала? – восхищённо спросил Костя. - Да. Буквально сегодня, - ответила Ася. - Это тебе уже деканат пишет? – спросил я её, немножко успокоившись после истории Славы; понятно было, что бурма никто всё-таки не видит, но что-то реальное в нём было – всё ещё страшно за свою голову, хоть и не так сильно, но если с ней всё в порядке… боже, может лучше бы это была галлюцинация? - Нет, - ответила Ася на мой вопрос про деканат, - Дарья Алексеевна написала. Почему она, в душе не чаю. Тебя решила видимо не тревожить... – тут она глянула на мой побитый вид. - Может, уже знает, что ты там последний остался? - Да, Дела... – приговорил я, пытаясь уложить всё в своей голове. - Что ж, спасибо, Слава! Благодаря тебе я смог выбраться через чёрный вход. - Да ладно! - скромно ответил он, намекая, что ему похвала всё же по душе. - Лучше скажи «спасибо» охраннице, что её инфаркт не хватил! Так бы фиг я в этих ключах успел разобраться. - Спасибо ей, - сказал Костя; он опять был чем-то недоволен. - Жаль тех скотов инфарктом не пришибло! - Костя, - сказал я ему уставшим голосом, - не души. Помалкивал бы лучше. А то вон как кровь из носа идёт. Глядишь, захлебнёшься ещё. - Ну да! – воскликнул он. - А я думаю, тебе стоит замолчать свой рот. А то вон как кровь из головы идёт. - Передразниваешь, сука? – со злой улыбкой переспросил я. - Парни, хватит скандалить, - встряла Ася. - Не лезь, - прервал её Слава, - всё нормально, сейчас договорятся.       Договорились мы с Костей просто: по условленной цене, которую в моменте же и придумали. И вот как это примерно было: - Нахер ты мне-то это всё высказываешь!? – сказал я ему с претензией, однако внутри такой дружбы, как у нас с Костей, не всегда понятно, где наезд, а где стёб, и даже нам с ним далеко не всегда понятна эта тонкая грань; мы просто давим такие истории до конца, не задумываясь. - Иди и базарь с теми, кто тебе по носу зарядил! - О! Я поговорю! – злорадно ответил он. - Я даже знаю кто это был! - Ну-ка, просвяти, - по-братски спросил я у него. - Мотя! – заявил он важно. - С Буратовского. Ну этот... который в цепях и в кожанке вечно ходит. - Во! – воскликнул я, довольствуясь найденной разгадкой. - С ним и поговоришь! И выторгуешь с него, в качестве компенсации, блок сигарет. Для нашей скромной общажки, - ну тут я совсем ушёл в отрыв в панибратстве. - Хуй ему. Сразу три блока потребую. - Слова настоящего бизнесмена! – с улыбкой похвалил я его.       После этого мы пожали руки. Заткнулись. И пошли спокойно дальше. - Ну вот и угомонились, - проговорил Слава; он знал о чём говорил – сам и со мной, и с Костей, и с остальными нашими соседями был в подобных диалогах. - Чего!? - воскликнула девушка, не знавшая ранее о таких бизнес-махинациях. - Что это за цены такие!? У него нос кривой! Может никогда не встать на место! А если встанет, так с горбом теперь будет! - Это они ещё задрали, - ответил ей Слава, довольствуясь нашей сделкой. - Обычно, когда они по лицам получают, то только за бесплатно... - И где же они так получают? - осторожно спросила Ася. - Ну, смотри: Фил, - Слава показал рукой на меня, - занимался боксом, этот, - уже на Костю, - рукопашкой. Я хоккеист. Денис борец. Гриша просто ёбнутый. К его компьютеру в принципе страшно подходить. А их у нас всего два. А курсовые иногда писать нужно. Нет... Всё не так дико. Мы все пытаемся в борьбу на кровати. Хуёво выходит, но всё же пытаемся. - Пиздец, - проронила Ася. - А Макс? - А Максимка единственный нормальный - ходит с заточкой.       После этого он захохотал во всю глотку. Мы с Костей его поддержали, как бы ни было нам от этого смеха больно. А как тут не смеяться? Ведь Слава так удачно создал в её голове образ боевых дикарей. Расскажем Дену с Гришей, так те для легенды ради, будут перед ней кулаками замахиваться. Пускай теперь оглядывается!       Время: 14:56.       Знаешь… Сложно сказать, что это за день вообще такой… Однако этот день про правду. Про зеркало, наверное, причём раньше оно было кривым, и только сейчас начало выравниваться. Сегодня не только я перестал быть собой, но и всё вокруг. Я никогда не видел, чтоб Костя, этот молодой Николай Дроздов, был так взбешён. Никогда не видел столь мрачного лица на Славе. А он, вообще-то, славится своей непринуждённостью. И Ася. Её утиное лицо, хотя точнее можно сказать - глаза, конечно, всё время показывают какую-то печаль Капулетти, которую она прячет за смешливой пластикой циркачки и за гримасами. Однако и она сдалась под гнётом этого дня. Теперь было видно, что она действительно насильно выдана замуж за великую трагедию, или хотя бы за тихую, пробирающую до самых кишок, тоску.       Каюсь. Мне было не до её тоски. Я пытался осознать всю правдоподобность происходящего. Но когда мы вышли из травмы, Костя со Славой ушли домой. На удивление я оказался куда более целым, чем Костя. И они решили, что я вполне способен проводить Асю до остановки. Вот они – английские джентльмены, идальго! И просто учтивые метросексуалы - натворили дел и оставили на бедного еврея палестинскую даму в беде.       Беда в том, что я хотел бы с ней разобраться быстро, дней за шесть, но разговора в ней накопилось лет на семьдесят. А поскольку не говорить с ней было в тягость, я всё же решился на своё: - Ась… что-то случилось? - Да. Конечно, что-то случилось, – тихо ответила она. - Ты переживаешь из-за этого пожара? – аккуратно продолжил я. - Нет!.. – не подумав, отмахнулась она. - Ну, то есть да… Вообще не только… - задумчиво проронила эти слова, но как глянула на меня, сразу приказала мне: - Господи, мне холодно на тебя смотреть! Оденься уже! - Ладно… Так в чём же дело? – спросил я, натягивая пальто. - Да я просто в шоке!.. Понимаешь… Вот эта вот… мразотность! – это слово ей далось особенно тяжело, ведь вынашивала она его явно не один день; напомню, что день у нас идёт за два, а месяц за целых три. - Она меня… - продолжила Ася, - я этого не ожидала… этой человеческой… жестокости что ли. - Ты про нашу с Костей ушибленность!? – облегчённо переспросил я. - Ась, все были в панике. Тут сложно было не врезать нам… - Да просто!.. – перебила она меня, - Я не ожидала такого именно от этих людей! Я была о них лучшего мнения… - И как же они заслужили такое мнение? – поинтересовался я, пытаясь скрыть собственную обиду. - Я не знаю! – отчаявшись крикнула она куда-то на асфальт. - Дура была, просто… Слишком долго была очарована этой театральной романтикой… а её кажись и нет вовсе…       Ася ещё несколько раз попыталась замаскировать своё негодование за словами «понимаешь, просто», но было понятно, что вообще ничего для неё не просто. - Тут как бы… - продолжила она, вздыхая, - Я же когда ходила на подготовительные курсы – всё виделось совсем по-другому. Прихожу, а все студенты с тобой здороваются... знакомятся чё-то, болтают с тобой, рассказывают что-то об учёбе. Когда были занятия по танцу, первокурсники, проходя по коридору, заглядывали посмотреть, как мы двигаемся. Однажды один из них вообще со мной в пару на вальс встал… И всё казалось каким-то доброжелательным… особенным это место было. В сентябре уже, Дарья Алексеевна рассказывала про Станиславского. Как тот говорил, что в театральном коллективы обязаны быть семейные отношения. Иначе тут никак нельзя быть! – пародирует она слова Дарьи Алексеевны, которые точно были произнесены не таким туполомным образом. - Вот твоя семья затоптала бы тебя, родную душу, оставляя задыхаться!? Оставила бы!? - Нет, - ответил я, улавливая её нить повествования. - Во-о-от! А эти оставили! – раздосадованно подытожила Ася. - И что же получается, вот эти все высокопарные речи херь полная!? Станиславский теперь не работает вовсе? Или может вообще никогда не работал!? А вот эта приветливость и доброжелательность? Это наёб этикета или что!? Нахера вот это притворство, если вам похуй на человека!? – тут она уже начала реветь; ситуация стала очень неудобной – мне было тяжело понять её слёзы. - Ась, это была просто… - сказал я, пытаясь остановить её рёв. - Нет, - снова перебила она меня, открывая маленький кармашек рюкзака с салфетками, - ты пойми! Я не сейчас это придумала! На эмоциях! Я давно наблюдаю за этим всем. Вижу, что что-то идёт не так! Что учёба – заёб полный! Что свобода, которая раньше виделась в театральном – наёб полнейший! Нет её! Кабала одна сплошная! – молнию на кармане заело, и она нервно затеребила собачкой. - Нет этого высокого полёта фантазии! Нет любви окружающих, которую мне внушили. Романтики в этом театральном нет! Но я всё продолжала думать, что так и надо. «Всё нормально»! А сегодня окончательно убедилась, что нет… не нормально. Блять, да к чёрту это всё! – рюкзак был брошен на асфальт, Ася отправилась туда же – в партер, на корточки; она закрыла ладонями лицо, успокаивала себя как могла. Вот теперь стало совсем неловко. Как поддержать – я не знал. Трогать в таком неврозе её явно не стоило. Курила бы – стрельнул бы ей табачку, а так совсем безобразие какой-то. Ещё этот бурм встал позади. У него со щеки упала капелька кожи. Похоже на слезу. Похоже. Но навряд-ли этот монстр может плакать. Спасибо, что хоть встали мы в безлюдном переулке, но всё же безобразие. Ладно, рубить так сплеча, подумал я, нечего ходить вокруг да около, и потому в лоб, но всё же аккуратно, спросил её: - Ты пытаешься сказать, что… хочешь отчислиться?       Ася резко умолкла. Кажется, её так напугала перспектива вернуться в свою родную деревню, что слёзы сами прекратили этот водопад. А может и само слово звучало для неё устрашающе. Она подняла голову, взяла рюкзак, спокойно оттуда вытащила салфетки и ответила: - Нет… - она высморкалась во влажную салфетку. - Пока нет… Я всё думаю над этим. Пока думаю. - И к чему пока пришла? - Пока понимаю, что я… не могу быть без сцены. Это пока и останавливает. - Ась, - начал я, аккуратно подбирая слова, - всё нормально. - Да какой тут нормально!? – воскликнула она, разводя салфетками. - Нормально всё, - сказал я успокаивающе, взяв у неё рюкзак, чтоб отряхнуть его от грязи; Ася же кивком сказала «спасибо». – Поверь мне, всё нормально. Паника вещь такая – сносит башню каждому. Я мог бы быть на их месте. - Ага, конечно! Ну, допустим, ты в этом и прав, - брезгливо ответила она. - А что же с остальным? Как же с этой учёбой? - А что с ней не так? – переспросил я, думая – накинуть рюкзак ей на плечи, или всё же оставить в руках. - Да я не могу! – прогундела она в нос из-за скопившихся в нём соплей. - Прихожу в институт и один идиотизм! Как же меня заебали одногруппники! Вот чё они всё время перед парами танцуют!? Включают музыку на всю и «тыц-тыц» по ушам!.. Ну что за идиотия? Ну что за детский сад? - Хм… может, сцены им не хватает? – проговорил я, уводя всё в иронию. - Да дети, блять, сплошные! – крикнула Ася не воспринимая мою иронию. - Ась, расслабься, - нет, всё же рюкзак стоило оставить в руках, так что я положил её салфетки в кармашек и повёл её дальше по дороге. - Тебе просто нужно отдохнуть. Мы все устаём. Кто-то вот танцует перед парами, например, сбрасывая тем самым напряжение. Кто-то орёт вечно. Передаём привет Кожиной. Кто-то дымит в курилках, как паровоз. Ну или пьёт… Все мы устаём друг от друга. И это логично! Нас, на одном только нашем курсе, тридцать человек! – воскликнул я, возводя палец вверх, обращая внимание на абсурдность данной цифры для данной нам жилплощади размером в каморку два-на-два. - И на все эти тридцать человек… боже, вспомни, где мы переодеваемся, страшно порой вспоминать... Нет места! Ну, конечно, устаёшь от всех. Конечно, личного пространства нет никакого!.. Знала бы ты, сколько раз Маша, переодеваясь, палила передо мной сосками. - Чё, серьёзно? – спросила удивлённо Ася; эта ситуация её немного приободрила. - Ну, народу-то дофига, - сказал я скромно, - и она между чужих ног, случайно забыв, что сейчас находиться не дома… ну и… и тем более она об этом не знает, так что не пали контору.       Ася рассмеялась. И слава Богу. Смотреть на её рёв больно… Из неё явно вышла бы хорошая драматическая актриса. Но она, конечно, этого не знала и потому всё время в ужимках. Нет, я видел её печаль, но не слёзы. Это откровение, признаюсь честно. - Чё смеёшься? – спросил я так, будто мне действительно неловко за то, что я видел чужие соски. - Мне вообще-то стыдно перед Машей. - Ну да! – залилась Ася смехом, видя мои потуги в благочестие. - Конечно! - Ай! Фиг с тобой! – отмахнулся я от неё рукой, но всё же улыбку попытался сдержать. - Думай чё хочешь, просто не говори ей об этом. - Хорошо, - ответила она весело. - И вот понимаешь, да? – продолжил я успокаивающий монолог. - У нас же неспроста пары с девяти до девяти. Артист – это, конечно, от природы, но мы должны кардинально изменить своё мышление. Для нас сейчас это великий труд – вот так взять и по щелчку стать другим человеком. Потому и меняем свои мозги. А на это надо много времени. И, конечно, нужно много проф. деформаций. Мы учимся бесстыдной профессии. И на сцене мы должны быть как дома – то есть в интимном пространстве. Вот тебе и мало места. Вот тебе и Маша, которая забыла отвернутся от всех, снимая футболку без лифчика. - А-а-а!.. – воскликнула Ася, - Я никогда об этом не думала! - Ну, вот, - довольно ответил я, - не с тупым человеком общаешься. - А семья? – спросила она. - А что семья? – переспросил я, остановив руку в кармане с пачкой сигарет. - Ну, это же херь полная, да? - Справедливости ради, Дарья Алексеевна ещё говорила, что вот эта театральная семья образуется только к третьему курсу. Семьи так просто не рождаются. А мы, Асенька, всего лишь полгода учимся. Всё будет. Не торопи события. - М-да уж… - задумчиво прогудела Ася. - Так что всё нормально. Просто отдохни. Сегодня как раз пораньше домой вернёшься. Ничего сегодня не делай. Забудь про всё. Отвлекись… А завтра уже огурцом.       Закончив свою речь, я почувствовал удовлетворение. Прям даже не ожидал от себя такой крутой закрученности и трезвости мысли. Решил наградить себя за это табачком (я только потом уже понял, что от бурмовской духоты с сигаретой у меня сушняк во рту образуется), зажёг. Отошёл на два шага от некурящей Аси, чтоб дым на неё не шёл. К слову, это хороший способ отстраниться, выстроить расстояние с человеком. Да и сейчас необходимый. Пускай побудет со своими мыслями в едином физ. пространстве. Но вечно задыхающаяся от дыма Ася так вовсе и не считала. И прямо на ходу набросилась на меня с распростёртыми руками. Обняла меня. И сказала: - Спасибо! - За что спасибо-то? – взбудораженно поинтересовался я. - За то, что поддержал, - пояснила она; после этих слов она снова обрела свою игривость, причём из объятий она меня не выпускала, и мне только и оставалось, что жонглировать своей сигаретой, дабы не поджечь ей волосы, - Но ты, конечно, - продолжила она, - мог и получше бы меня поддерживать. Хоть бы раз для приличия сказал, что они все пидоры? - Кто все-то? - Ну, группаши наши, или буратовцы хотя бы! - А я и не против, что они пидоры! – поддержал я её; в целом, я никогда не был против кинуть в кого-нибудь острое словцо. - Мне же прилетело по морде от них!       Ася захохотала и выпустила меня из объятий. Ей явно стало чуть легче. Хотя глаз её всё ещё был уныл.       Время: 15:15.       Сейчас был бы реж. показ. Триумф Кости – его возвращение в игру. Но не в этот раз. У меня сейчас был актёрский треннинг… на выносливость. Долго же не было этого автобуса. И хоть напряжение сошло на нет, я всё ещё продолжал потеть в этом треклятом пальто. И это не может не вызывать дискомфорта… - А что это у тебя? – спросила Ася, показав на мою тыльную сторону ладони правой руки. - Это волдыри, - неуверенно ответил я; всё-таки мои ранения другие люди видеть могут. - Больно? – спросила она, прикоснувшись к месту ожога. - Так, немного, - гордо ответил я, пытаясь уменьшить в её глазах мою боль и свернуть с этой темы. - Где ж тебя так угораздило? – тихо, и нежно, поинтересовалась она. - В пожаре, - соврал я. - Как странно… Огня ж почти не было… Неужели ты стукнулся об эту балку? - Я был без сознания. Не знаю. Может, тогда и дотронулся. - Что же ты в травме не показал? – Ася уже хотела меня упрекнуть за такую пренебрежительность к своему телу. - Как-то забыл… - ответил я скромно, сбегая от её упрёка; дело было, конечно, не в забывчивости – только лишь в страхе перед реальностью этих ожогов. - Ничего себе забыл! – обалдевши воскликнула Ася. - Нет, ты вроде умный, но порой такой дурак бываешь. - Ну, что есть, то есть, - с уставшей улыбкой ответил я. - Так, погоди, - она вытащила из сумки какую-то мазь, подала мне её и сказала: – На, держи. Мажь три раза в день. Тебе повезло, что у меня такая есть. Можешь себе не брать. - Ну, навряд ли эти волдыри пройдут. - Ну, да, шрам останется. Но пока болит – мажь. - Спасибо… - благодарно промямлил ей в ответ; было очень приятно получить такого рода заботу именно от неё, раньше она была куда отстранённей… Хотя, думаю, это ненадолго, пройдут ушибы и прощай, милая Ася – мы вновь две старосты, которые собачатся по организационным вопросам; ещё один автобус подъехал к остановке, и я в очередной раз спросил у неё: - У тебя какой автобус? - Да пятый, сколько можно повторять? – вспылила она, но как обернулась, увидев свой автобус, простила мне мою забывчивость. - О, вот и он! Пока!       Она меня обняла напоследок. Посмотрела на моё помятое, даже жухлое, лицо. На мою зашитую бровь с пластырем. Потом на руку. - Я рада, что всё обошлось только небольшими шрамами, - заключила она с улыбкой. - О, а я так как рад! – сыронизировал я. - У меня же их так мало!       Она улыбнулась мне ещё раз, и побежала к своему автобусу. Я решил немного постоять, проводив её взглядом. Потом уставшими глазами глянул на рядом стоящую филармонию. Слева от неё стояло здание мэрии. Небо снова затянуло. Пошёл снег. М-да уж, в этих широтах слишком часто меняется погода. Глядишь, к вечеру вообще лето будет. Но всё же… красиво.       Не хотелось никуда идти. Хотелось только бросить к чёрту думы про бурма, гаспи… Я хотел только поднять голову к небу. Поймать пару снежинок ртом. И закурить. Понятное дело, что это мгновение лишь небольшая передышка. - Хорошая она, - сказал бурм, провожая своей мордой автобус, - добрая… жаль, мусора в голове много. Хотя… я смотрю, у тебя его ещё больше.       И этого пробило на разговор! А как мне вообще общаться с вымышленным другом?.. Была у меня, конечно, идея. Бред правда, полнейший: я взял телефон, изобразив тем самым, что мне кто-то позвонил – алиби железобетонное. - Алё? – сказал я в трубку. - Ты чё? – спросил бурм. - Чего хочешь? – продолжил я невозмутимо. - А-а-а! Понятно, мы значит так разговариваем? Интересно придумал. - Зачем вообще нас подслушивал? - Так, а других не интересно слушать! – оправдался монстр за свой вуайеризм. - А у вас тут драма! интрига! И, по всей видимости, недопонятые чувства! – монстр оказывается ещё умеет и ехидничать. - Чё!? – недовольно крикнул я в трубку, поворачиваясь к нему спиной, что, конечно, логично – надо было поддерживать алиби телефонного звонка… да и противно на него было смотреть, откровенно говоря. - Чё за бред несёшь? - Несу, что вижу, - сказал он, пробивая словами мою спину. - Оттого и интересно вас слушать. Потому что комментарий оставить могу, - тут он несколько остановился в своих, с его точки зрения, потешных рассуждениях, и после небольшой паузы он задал интересующий нас обоих вопрос: - Ты можешь мне сказать, почему меня никто не видит? - Я то же самое хотел спросить, - ответил я в трубку раздражённо, ведь стало понятно, что и этот ничего не знал, и для него эта ситуация тоже являлась эксцессом. - М-м-м… - задумчиво промычал он, поправляя свою шаткую челюсть. - Интересно. Видно, не на все мои вопросы ты можешь ответить. Но у меня их накопилось так много, что я просто вынужден их все задать. - То же самое… - согласился я с тем, что мы оба заложники положения. - И когда будем решать вопросы? - Не знаю. Но явно не здесь, - ответил я осматриваясь по сторонам – нужно было найти укромное безлюдье.       Я демонстративно нажал на чёрный экран телефона, показав тем самым, что сбросил разговор. Выкинул окурок и сказал ему глазами идти за мной. Не то чтобы прям нужно ему было разрешение на слежку. Но всё же хотелось чувствовать, что это он делал по моей воле. Вспоминая тот случай с балкой, мне нужно было очень скоро проверить кое-что…       Время: 15:36. - Алё! – объявил я вновь начатый разговор, как только мы пришли в один безлюдный двор; удивительно как в этом городе сочетаются противоположности – казалось бы, центр, но даже и тут можно найти несколько-минутные забытые Богом места. - Я вот всё время слышу, что здесь говорят это «алё», - начал рассуждения тающий монстр. - Что это вообще значит? Алё? – спросил он, удостоверяясь, что я всё ещё с ним вёл разговор. - Я не знаю, - ответил я раздражённо в трубку. - Это просто такое приветствие по телефону. Типа, обозначаю, что я на связи и слышу. - «Телефон»… «на связи»… - задумчиво повторил он, при этом занял позу мыслителя; конечно, бурм не знал ни о Родене, ни о скульптурах древней Греции, - у него лишь болела спина, а челюсть брезговала сращиваться со всем остальным черепом, но в этой позе, говоря такие слова, он становился потешным, если такие эпитеты вообще применимы к тающим существам. - Что за выражения такие? – спросил он у меня. - Так, - проговорил я тихо и расчётливо, отмахиваясь от его образования, - мы здесь не за этим. - Хорошо, что нам здесь нужно? - Дотронься до неё, - ответил я, указывая на детскую, уже заржавевшую карусель. - Зачем? – спросил он в изумлении; его очень сильно поражала эта конструкция и он, как пришельца хотел рассматривать эту карусель, но дотрагиваться до неё побаивался. - Просто дотронься, - приказал я.       Бурм послушался приказа и взялся своей лапой за красно-рыжую ручку. - И что дальше? – спросил он, отвернувшись своей морды от детской забавы так, будто она сейчас взорвётся. - Дальше ждём.       Долго я сверлил глазами эту ручку карусели. Ничего не происходило. Металл как был цел, таким же и оставался. - А теперь, - объявил я, - убери лапу! - Это не лапа! – недовольно воскликнул бурм. – Рука, чёрт тебя дери! - Убери, говорю! – повторно приказал я. - Ладно… - он убрал свою лапу, посмотрел на ручку, посверлил её взглядом на подобии моего, но ничего нового не обнаружил. - И зачем нам эта штука? - Я вроде тебе не говорил, что мы можем сейчас друг другу задавать вопросы. Подожди немного!.. – я легонечко, словно к утюгу, прикоснулся к месту, где была его лаптя. - Так… Вроде не горячая. - Ну, конечно! – крикнул он, возводя своей костлявой левой лапой вверх. - Я чуть не замёрз пока держал эту… - бурм остановился, ведь не знал, как назвать эту конструкцию. - Что это, ручка? А это всё сиденья… - он опять дотронулся до того же места, надавил и карусель начала вращаться. - А почему они крутятся?.. – спросил он одновременно и в удивлении, и в животном страхе перед неизведанным. - Какой бред! – подытожил он в конце. - Так, - продолжил я, не обращая внимания на возгласы, - Дотронься снова… Вот здесь, чуть выше… - указал я ему, он выполнил приказ. - Угу… Ай, сука! – воскликнул я от внезапного жара, отдавшего по всей железной ручке, и убрал свой палец. - Что такое? – спросил бурм, пытаясь хоть что-то понять. - А вот теперь горячо!.. – объявил я, высчитывая, как нам поступать дальше. - Значит… так интересно… угу… теперь понятно. Правило такое! Не трогай… - хотел я сказать «предметы, с которыми взаимодействую я», но увидел, что он всё ещё держится за карусель, - ты лапу-то свою убери!.. – он отпрыгнул в сторону, но было уже поздно: - Карусель теперь вся подтаяла… - Прости… - виновато прогудел он. - Я должен за это извиняться? Я, сука, не знаю, что вы в этих случаях делаете! - Ничего не делаем, хер с ней, с каруселью! Просто помни – нельзя трогать то же, что и я! - Понял… - кивнул он в ответ. - Странно, но понял. А как долго нельзя трогать твои предметы? - В смысле мои? - Ну, твои! – пояснил бурм. - То есть те, что ты потрогал!.. Ох прости… Прости же, да? Я с этой температурой, сука, туго соображаю. - Чё ты извиняешься-то всё время? – раздражённо воскликнул я. - Ну, сука, прости, что извиняюсь! – ответил он на повышенных тонах. - Тут как бы все извиняются! А я не местный – подумываю ассимилироваться, а вы… ну ладно, то есть они меня все не видят! Вот как мне теперь обрести свой новый дом? Проститься же надо!? - Не надо ничего делать! Не надо извиняться! Не надо искать дом! И не надо так много пиздеть! Ты сам туго соображаешь и мне не даёшь. - Как не надо искать дом? – продолжил он, не понимая суть моих слов. - Я уже устал на холоде жить! - Ты бомжуешь что ли? – совсем без интереса спросил у него.       Бурм поднял целой рукой одно из нависших век, показывая глазную впадину: - Ещё раз, - попросил он пояснения. - Ах… Перевожу: бомж – бездомный. Бомжевать – значит жить без крыши над головой. - А-а-а, - понимающе произнёс он, убирая лапу от своего века. – Слушай, а звучит!.. «Бомжую»… «бомже-бурм»! Интересно. Ну, да! Я, сука, «бомжую»! - И сколько уже бомжуешь? – только лишь из вежливости спросил я, хотя давно пора было заканчивать этот разговор – устал я держать трубку, так что зажал её между ухом и плечом, а руку убрал в карман, и зря, однако, ведь она из-за бурма быстро вспотела. - Не знаю, - всхлипнул он даже и не пытаясь считать, - время такое растяжимое понятие. Мне кажется, что я целую вечность… «бомжую»! – последнее слово он раскатал по языку, пробую его на вкус, примеряя на себя: подходит оно или нет? - А по человеческим меркам? – спросил я, отвлекая его от пробы на вкус слова «бомжую»; не знаю зачем я это сделал, но может это как-то помогло бы выйти на правду о нём. - По че?.. А! Ну, как появился здесь, так и «бомжую»! Сколько это? Месяц!? Не знаю. - Ладно, хватит! Возвращаясь к нашим баранам… - бурм захотел спросить, что такое «бараны», но я поспешил спасти себя от пробы на вкус и этого слова: - Нет, я не буду пояснять что это! Короче… Я в душе не чаю, сколько по времени тебе нельзя трогать предметы, но опытным путём проверять не хочу. По крайней мере мы знаем, что минимум час. Или не час и тут работает совсем другой принцип… Сколько ты с балкой этой бегал? - М-м-м… может вечность? – улыбчиво ответил он. - Боже… - я схватился рукой за переносицу от столь тупого предложения; затем эта рука перешла к телефону – пора было это заканчивать: - Сколько хуйни из него идёт… - проговорил я под нос, убирая трубку от уха. - Что? – переспросил бурм. - День, говорю, долгий, - ответил я, уводя его в другую тему разговора. - Да, - согласился он. – Прям вечно долгий! Ну, так что? Может, объяснимся как-нибудь? - Пока не время, - ответил я. - Предлагаю вечером, когда будет меньше глаз. - Долго. Насколько это «меньше»? У меня уже и так глаза вытекли. Нет их! - Это выражение такое! - Однако сколько же бреда… - повторил он себе под стёкший нос, оглядывая такую же стёкшую карусель.