Синдром любви к человекомясу

Партнёры

      Было время, когда ночи были для сна… Глубокого сна без сновидений… спать… проснуться… без страха…       Устал? Нет, не очень. Но я снова бодрствовал. И опять именно в это время. И это вновь до самого рассвета…       Это, пожалуй, самый худший час ночи. Знаешь, как его называли? Нет? Старые люди называли его часом волка. Это час, когда умирает большинство людей. Когда рождается большинство детей. И в это время к нам приходят кошмары. И если мы бодрствуем… мы пугаемся. А пугаться мне было чего. Хотя бы своих неугомонных мыслей. У меня в голове взрывались руины прежних идей и образов. Полураспад сущности до первичной стадии.       Кажется, именно в это время их встретила смерть. Именно в этот час меня посетил впервые кот. Думаю, именно в этот час она хотела меня на спине во мраке. И если бы всё было успешно – я бы следил за движением каждого её нейрона, под выстрелы секундной стрелки ища пути отступления, проваливаясь в гроб кровати и цепляясь за простынь, как за белый флаг… Но этому дешёвому стечению обстоятельств не суждено было случится в один из таких часов, и, может быть, даже хорошо, но прекратить думать об этом не получалось.       Да. Я давно просыпаюсь именно в этот час. Он мне всё покоя не даёт. Ради избавления от него и стоит пить каждый вечер, но мне совесть пока не позволяет. Ведь каждый этот час я вспоминаю себя. Того самого прежнего, что глубоко спал без сновидений и страха. В это время я отдаю память о себе прежнему и панихиду по потерянному детству.       Но этот час волка был особенным. Я вспоминал все прежние потери, ужасы, что вломились с ноги в дом моего сердца. Но теперь чувствовал, что эти кошмары приносят мне что-то новое. Не знаю – смирение это или всё-таки прозрение. Называй меня как угодно – фаталистом, нытиком, алкашом и прочей убогостью – я соглашусь. Но теперь я хотел бы тебе заявить под храпящий аккомпанемент моего товарища: жизнь – вещь порой мерзкая, но я живу. И это хорошо. У меня есть товарищ, и даже не один. Я занимаюсь тем, что мне нравится. Хотя не знаю, моё ли это. В этот час меня часто посещала мысль, что мне нужно уйти. Но сцена лечит. Даёт мне жизни. И точно принесёт мне море любви. И это не отпускает. Это сохраняет меня. И самое главное… Да! Даёт мне понять, что я контролирую ситуацию. Раньше, выходя на сцену – всё было как в тумане, а теперь… теперь я могу следить за тем, что со мной происходит. Даже когда я играю лютейшую драму – внутри я смеюсь. Ведь я смог их всех разыграть. Смог им внушить, что слёзы настоящие. Ну, а гаспи… гаспи я внушил, что боюсь их. Но я же контролирую ситуацию? Они же не могут без меня обойтись? Тянутся ли они ко мне? Ответ: да, да и, может быть ещё раз, да. Наглеть не стоит. Да, не стоит. Надо брать хитростью. Я же так хорошо разыгрывал зрителя, значит смогу и их. Пока тузов в колоде не попадалось, а это значит, что я смогу прибрать их все к себе. Нет, наверняка смогу. И бурм… он мне в этом поможет. Странно с этим соглашаться, но этот тающий монстр, который просит называть его человеком, - мой союзник. Всё значит хорошо. Да, точно хорошо, ведь я не один.       Сна теперь ни в одном глазу не наблюдалось. Это была частая для меня практика – вставать в пять утра. Пошёл на кухню – налить кофе. Включил свет и увидел Костю, который что-то выискивал у себя в телефоне и выписывал себе в тетрадь. Рядом стоял холодный кофе и настольная лампа с тусклым светом, которую он перетащил из своей комнаты. - Я всё порой удивляюсь, - сказал он, протирая глаза от общего света, - как ты так рано встаёшь? - Генетика, брат, - сказал ему, выставляя чайник, - это всё генетика. Костя в драконьей манере кивнул, мол, ага, рассказывай мне тут про наследственность жаворонков, и отложил ручку. Оценил меня, выискивая – всё ли со мной в порядке. Видать слышал мои вчерашние вопли. Он не знал, как спросить, но всё же, аккуратно подбирая слова, начал этот разговор: - Я слышал… - проговорил он, намекая на мои слёзы. - Ты вчера вечером… кричал что-то. - Это настолько громко было? – непринуждённо спросил я, делая вид, что всё в порядке; хотя, выплеснув в грудь Славы всё, что накопилось, можно было предположить, что я пришёл в некий баланс; сложно сказать, пять утра, как ни крути, любой будет дезориентирован. - Ну да, - сказал он, опешив, - настолько. - Прости, если потревожил, - вставил я. - Ничего, я всё равно не спал, - поспешно ответил он, уходя от этой неловкой темы.       Костя – Иркутский парень, а если точнее, то он вообще с области, с Усть-Кута, где проживает двенадцать тысяч человек и где до самого Иркутска порядка тысячи километров на юг. Глушь, одним словом. И, отбыв там свой срок в восемнадцать лет, видя, что пацанская культура из девяностых процветает – ему сложно привыкнуть к толерантности большого города. И это естественно. Чего там с ним только не происходило. Однажды он рассказал, как его в шестом классе голой жопой на лёд посадили. Просто так, ради прикола, но объяснением тому служила проверка на вшивость. Надо ли говорить, что свою мягкую задницу он сорвал и больше месяца её восстанавливал? Говорить о том, что местные алкаши регулярно устраивали драки на углу его дома, вообще будет дурной банальностью. Поэтому здесь, в театральном, ему сложно привыкнуть к нормализации мужских слёз. Конечно, нам всем сложно к этому привыкнуть. Все здесь именовались уже устаревшим и неприглядным «пацан». Но у Кости это вызывает тройное непонимание. Единственный, наверное, кто с этим свыкся, так это Слава. Он в том году ещё поступил, и потом только к нам перевёлся. Поэтому он, как полуторакурсник, относится к этому снисходительно, ведь знает, что на сцене такой навык будет полезен. - У меня тут просто пятки горят, - сказал Костя, вновь уткнувшись в свою исписанную тетрадь; он пытался собрать некий пазл при помощи своих чернил. - Всё работа? – спросил я, засыпая в кружку с кипятком растворимый кофе. - Пока гениальный этюд не принесу – не успокоюсь, - заявил он. - Хороший настрой! – поддержал его я. - Это самое… - Костя вновь стал аккуратен в словах, однако даже и не думал убирать взгляда от своих схем. - Фил, ты там?.. – хотел он спросить «ты там нормально», но я его прервал. - Да всё хорошо! Нет, реально. Просто накопился стресс. Мне надо было его выплеснуть. - Понимаю, - согласился он. - У тебя вчера такое случилось… Прости, что я вчера такой невежливый был. Но сам понимаешь, - показал на свой заклеенный нос, - мне тоже досталось, я бесился как мог. - Да нормально всё, - успокоил его я. – Со всеми бывает. - Да, со всеми, - повторил Костя. – И все мы порой плачем, - продолжил он; нет, всё-таки Костя успешно справляется с принятием слёз. - Ну, у меня есть все шансы, что он встанет на место, - заявил он, легонечко трогая свой нос. - И даже не будет никаких горбов. - Ты главное не тереби его! – предупредил его я. - Да-да… Ладно, я работаю. - Ты бы хоть поспал, у нас сегодня много работы. - Да не так уж и много, - отмахнулся он, допив остатки своего холодного кофе. - Максимум тренинг после обеда. А на теории я спать буду. - Как скажешь, - сдавшись, ответил я. - А, и ещё, - отвлёкся он вдруг от тетради, обращаясь ко мне.- Можешь мне кое с чем помочь? - В чём дело? – откликнулся я, хлебнув отрезвляющего напитка. - Я поговорил с Гришей… - начал он издалека. - Ты по поводу «Ревности»? – переспросил я. - Да, - ответил он, что-то чиркнув в тетради. - Ну так вот, я с Гришей поговорил – он согласен. - Крутяк! – воскликнул я в удивлении. – Неожиданно даже. - Да… - промямлил он, соглашаясь с моим заявлением. - Но мне надо поговорить с Асей. - А в чём проблема? Она спокойно согласится. - А, ты не знаешь? У нас была в том семестре работа… И ей, в общем-то, не нравятся мои методы. - В плане? – спросил я, подсматривая в его каракули. - Ну, ты меня знаешь, - ответил он, вымаливая снисхождение. - Я – трудоголик. Это большая редкость, что не ношу этюды по три недели. - Ну да. Так и есть, - согласился я. - Вон сколько на актёрское у тебя приносов. - А это, видите ли, мешает Асе, - пояснил он в ироничной манере. - С чего вдруг? – в изумлении спросил я. - У нас тогда было сильно много изнуряющих репетиций допоздна. Ну, дурак я был, - воскликнул он оправдательно. - Не знал многого, оттого и прогонял всё по многу раз. А как сдали работу – она сказала, что больше ко мне не пойдёт. Ей сон важнее. - Интересно. А она как собирается в театре потом работать? - Ну, у неё есть своя правда, я соглашусь с ней. Говорю же, дурак я тогда был. Но может сейчас отказаться. А понимаешь, Фил, никто мне больше в эту работу не подходит. - А я чем могу помочь? – спросил я, не понимая, куда он ведёт. - Поговори с ней, - ответил Костя. - И что от этого поменяется? - Ну как? – воскликнул он, разводя руками, будто это само собой разумеющееся, что я смогу убедить Асю работать с Костей. - Вы старосты – вы ладите. Если ты с ней поговоришь, то, думаю, она согласится. - Ради меня? – переспросил я, удивившись его словам. - Ну-ну… - проговорил я, отрицая, что я смогу повлиять на её решение; однако же Костя состроил вымаливающие глазёнки. - Не смотри так на меня… - приказал ему я, но он меня даже и не хотел слушать; он попытался выдавить детскую слезу, что, конечно, плохо получалось, и выглядело это как издёвка надо мной, поэтому я его быстро остановил: - Ну, хорошо. Поговорю. Только вместе с тобой. Ты же режиссёр. - Спасибо! – сказал он с облегчением, потом посмотрел на меня, на мою кружку… и понял, что ему тоже нужна крепкая клизма с кофе, иначе вырубится в ближайший час. - Компания весёлая собирается, - с улыбкой проговорил я, смотря как Костя бегает по кухне, наливая себе кофе. - Из нас четверых – только мы с тобой сном не дорожим.       Костя нервно посмеялся и встряхнул головой. Видимо, не давая себе уснуть. - Зря мы это, конечно, - сказала он, зевая. - Зря. Ася права, я думаю. Но сейчас по-другому я не могу, понимаешь? - Понимаю, - ответил я зевком на его «мольбы о сне». - Ну и замечательно. Всё! Я работаю, - заявил он, наливая себе новую кружку кофе. - Разрабатываю тут. Я ему лишь пожелал удачи и удалился в свою комнату – ожидать время выхода.       Время: 8:20. Время позднего подъёма. Как тебе уже известно, у нас в квартире контингент разный. Я – встаю сильно рано. Костя – не спит очень часто. Слава с Максом по расписанию – в 7:00 порой с задержкой в минут пятнадцать. Гриша – просыпает всё подряд, хотя пнёшь его, и всё – как огурчик с глазами бисера. У нас проблемы только с Денисом. Нет. Он не ленивый. Он просто слишком влюблён в сон. Для Макса, который спит с ним в одной комнате, это всегда было головной болью. - …Блять, да как эту хуйлушу разбудить!? – крикнул Макс; он уже битые десять минут пытался скинуть Дениса с кровати. - Сам хуйлуша… - ответил ему Денис, уткнувшись в подушку. - Ага, не спишь, чмо ушастое!? А ну вставай! – приказал ему Макс.       Он уже вошёл в азарт, ему даже нравилось кричать на своего соседа, но это состояние граничило с опущенными руками. Денис рисковал вновь пропустить первую, а может даже и вторую пару. - Ещё чуть-чуть… - пробурчал он в ответ. - Это издевательство какое-то… - заявил Максим всем остальным парням, которые почти были одеты. - Так вы идёте!? – крикнул Слава из коридора, вместе с ним, в обнимку обутые, я и Костя. - Да всё! – махнул Макс рукой. - В пизду этот уговор! Не буду тебя будить! Я иду! – демонстративно крикнул он Денису, изображая отдаляющийся шаг, однако он даже и не думал покидать комнату. - Бай-бай… - ответил Денис в подушку. - Ха-ха! Наебал! – крикнул Макс, кинув в него свой ботинок. - Похуй… абсолютно… - пробормотал Денис.       Тут уже подошёл Гриша. Он был не столь азартен, как Макс, но пизды Денису всегда готов был дать. Нужен был лишь повод. - Ну чё вы тут? – спросил он, напяливая на себя свитер. - Он ни в какую, - разъярённо ответил ему Макс. - Сейчас, - сказал Гриша, успокаивая Макса, - папочка покажет как надо…       Он отошёл на пару шажков назад, принял низкий старт и крикнул пискляво Денису: - Эй, сученька! Пора в школу!       Гриша разбежался, прыгнул, выставив локоть вперёд, точно так, чтоб приземлить его к спине Дениса. И… трёхочковый в исполнении Гриши. Зарядил чуть выше почек. Это значит, что со здоровьем Дениса, конечно, всё будет в порядке, но, если сейчас он не встанет с кровати – описается. - Ай, блять! – крикнул Ден, схватившись за спину; морда скривилась, огромные уши навострились – ну вылитый гоблин; он с обидой озарил всю комнату, и, найдя глазами Максима и Гришу, завопил что есть мочи. – Суки! - Беспроигрышный вариант, - сказал Гриша, отходя на метр от Дениса; он был явно доволен собой. - Вот обязательно так? – спросил с обидой Денис. - А по-другому никак, - недовольно пояснил ему Макс, доставая свой телефон. – Время у нас… 8:22. У нас пара в 9:15. Ты божился, что пропускать больше не будешь, идиотина! - Уже так поздно!? – воскликнул Денис, приподнявшись с кровати. – Что ж вы раньше не сказали? - Я это и говорил ровно минуту назад, - холодно ответил ему Макс.       Денис тут же вскочил с кровати, чуть ли не выпрыгнув из своих трусов. Паникуя, начал рыскать по комнате, выискивая свои вещи. - Я пока спущусь вниз, - сказал я Славе с Костей, которые решили всё же дождаться опаздывающего.       Мне надо было открыть дверь в подвал, чтоб выпустить оттуда Больца. И желательно было сделать это без лишних глаз. Я спустился на первый этаж. Открыл дверь в подвал. Выпустил бурма. Вышли на улицу. Я закурил. - «Хорошего утра»? – спросил он у меня. - Правильнее – «доброго», - поправил я его. – Как тебе в подвале спится? - Хорошо, - ответил он, поправляя нижнюю челюсть. - Это гораздо лучше улицы. Тепло… даже почти уютно, если забыть про мою вечную температуру.       Парни вышли из подъезда. Денис какие-то маты себе под нос бубнил. Порыскал по карманам и понял, что у него нет пачки. - Вы, суки, скурили всё что ли? – крикнул он остальным. - На, - сказал я, стреляя ему сигарету, - не горлань.       Все вшестером зажгли по сигаретке и пошли на метро. - Нет, а это хорошо, что я проспал вчера – начал Денис бодро. – Во-первых, какой мне прок идти на русский? Я ей потом просто принесу этот блядский дневник речевого наблюдения. Во-вторых!.. смотрю я на вас, господа Филиппы-Константины, и радуюсь, что не было меня. Не, ну вы рассудите! Был бы пожар – я бы вас там раздавил в панике. А может и так, за милую душу… - Ага! – съязвил Гриша. – Рассказывай! Ходил бы сейчас с поломанными ушами. - Ничего, - ответил Ден, - десять лет на борьбу отходил и всё целёхонькое. Э, Фил, не сильно легко оделся? – спросил он у меня, поёрзав. - Парни, минус десять на улице – жарища невероятная, - сказал я, расстёгивая последнюю пуговицу пальто.       Все посмеялись. Ден закутался в шарф посильнее – ему сильно холодно было на меня смотреть. Больц, следовавший за нами, тактично замедлил шаг. Он сегодня передвигался, однако, быстрее прежнего. Подумал, удивительно, как ему это даётся? Обернулся и понял – ценой своей целостности. Я понимаю, ему сильно интересно, что мы там обсуждаем, и так и хочется подслушать. Но у него от спешки нога к херам вылетела. Упал. Заворчал что-то, размазываясь по льду. Ему только не хватало крикнуть: «Чёртовы коммунальщики» - для бытности момента, пока вставлял свою ногу обратно.       Дорогу можно было и пешком осилить, ведь до «Энергии», в которую перевели всех студентов с «Ревы», от нашего дома было не так далеко. Однако парни при себе не имели невидимого обогревателя, и из соображений комфорта и отсутствия кроссовок без дырок у Дениса, решили добираться автобусом.       Больц там держался от меня на расстоянии. Но не тактичности ради, чтоб не потел я, а из-за интереса. Разглядывал парней поближе. Диву давался. И каждому давал комментарий. Каждый из них, естественно, был обозван «потешным». Но также он добавлял: «Ого, да у него есть какое-то дно». А как до Макс дошёл, так и второе появилось. Ещё спрашивал у меня: «Какое самое глубокое дно у вас?». Не получив от меня ответа, по понятным причинам конфиденциальности, начал придумывать другие зацепки, чтоб хоть как-то обозвать Максима. - Хм… - говорил Больц, собирая улики наподобие известного детектива, - интересный свитер у него. Ну, вы, конечно, люди все в свитерах ходите. Но его свитер!.. Кажется, Максим тот самый человек, который мог бы потянуть за ниточку и оставить нагим любого… А нитку прибрал бы себе, чтоб свитер был ещё больше. Не, ну действительно, для чего ему такой огромный свитер? Он по любому «собирал с миру по нитке».       В общем, бурму было чем развлечься.       Время: 8:55. - Какие нервные лица – быть беде? – спросил у меня бурм, затем, сопоставив напряжённую атмосферу с контекстом, вдруг воскликнул: – А-а-а! Вчерашний пожар обсуждают, да? – я кивнул ему в ответ. – Ничего себе! – продолжил он. – Неужели я артист!? Это же я в центре внимания!? Вон как на меня все смотрят!       Мечты несбыточного болвана. Все в «Энергии», конечно же, смотрели на меня – на человека, который чудом вышел из той коптильни. Да. Взбудоражило это событие весь институт. А может и того больше – город. Дай Бог, чтоб не вылилось нам это боком. Но никто про реальную причину пожара прознать не сможет. Ведь так? Ну да, а как иначе? Только я с этой тайной могу бродить. Хотя распространению теорий и слухов это не мешало.       Встретил Аню. Она поинтересовалась, как я, и надолго ли я сегодня в институте. Получив на оба вопроса мои утвердительные: «Ну, нормально я сегодня», она предложила пообедать вместе. Ох… я был, блин, весь в ожидании.       Итак, пары. Мои первые пары с этим тающим безбилетником. Его на занятия никто не звал, но он, видимо, очень сильно хотел получать знания. Однако уже к тридцатой минуте начал ругаться, паясничать и всячески ребячиться. Что ж, я понимал его негодование. Мы сами на теории занимаемся чем угодно, но только не образованием. Кто в телефоне, кто спал, а кто-то, как Максим, активно отвечал преподавателю по истории русской литературы, что тоже особо к образованию не имело отношения. Почему, спросишь ты? Ну, как сказать?.. Во-первых, Максим с невероятной силой и страстью стремился больше к автомату, нежели к знанию – ведь во-вторых… он всё время ссылался на каких-то постмодернистов. И ладно бы тема была: постмодернизм. Но нет! У нас реализм середины девятнадцатого века. Гоголь! И вот так у Максика было всегда! Предтечи современного театра в древнегреческих театрализованных представлениях? Постмодерн. Дневник речевого наблюдения по русскому языку? Постмодерн. Сценическое движение… ну… ты понял. Везде с ним параллели. Нет, я люблю Максима. Гениальный, подающий надежды артист! Но как он мог при этом всём быть столь занудным на лекциях? Я люблю его… но как бы так выразиться поскромнее? Мошенник он! Променял мою золотую классику на ширпотреб. Всегда менял. И за это его все ненавидели. Не знал бы я его – подумал бы, что он, упаси Господь, смердящий сноб! Но нет. Он просто хотел автомата.       По всей видимости бурм из-за этого и скакал вокруг преподавателя. Потому что не интересны ему были эти охоты за оценками. Не русский он – сразу видно. Вот и ходил он волком. Выискивал в каждом человеке любопытные детали. Конечно, Илья Вадимович был в этой аудитории самым привлекательным – он являлся для Больца ещё одной неразгаданной загадкой. Ходил… ходил вокруг него… а потом заявил: - Алкоголик! Конечно, а какие могут быть сомнения!? – с серьёзным видом говорил Больц. – Видывал я блуждающих душ. У них есть два пути: сон на лавочке и профессорство. Ведь кто ещё, если не алкаш, будет так говорить о вселенских масштабах философии, утверждая, что она везде и повсюду, и даже в самых обычных вещах, как опохмел. Решено! Ещё одна загадка пройдена.       Что ж, Больц был очень даже близок. Только он не учёл одного – Илья Вадимович ухитрился усидеть на обоих стульях. Видали мы его спящим в центральном парке. И неудивительно, его жена – наша русичка.       Я всегда любил историю русской литературы. Очень интересно подан материал. Да что уж тут, сам преподаватель выглядел наподобие русского классика – весь седой, с длинной причёской, с залысинами и бородой. Жаль, что назвали его Ильёй. Как-то не очень православно получилось. Но студенты исправили это недоразумение и назвали его меж собой Святогором.       Интересно, конечно… когда молчит Максим. И я теперь тоже куковал, как и все присутствующие. И даже слова вставить не мог. И ладно я! Старосте всегда будет от Святогора поблажка, но остальные сидели за просто так. Это выглядело как глумление над всеми собравшимися. Гоголь, школа натурализма, Тургенев на лекции от Святогора, а в ответ хрю-хрю. И нет, я не шучу. Во время одной из вставок Максима прозвучало хрю-хрю. Видать, это была цитата Венечки Ерофеева. В его духе, однако.       На последующих парах постмодернистское буйство Максима не утихало, хоть там и временные рамки были ближе. И потому Максиму казалось, как и любому обывательскому слушателю лекции по зарубежному театру, что тема футуристов и сюрреалистов первой половины двадцатого века ещё как-то выдерживала натиск шизофрении конца того же столетия.       Преподаватель, однако, плохо слушала Максима. Она глумилась над ним, отшучивалась, продолжая тему театра жестокости. Максим парировал, мол, это же предтечи современного постного театра, на что ему отвечали фразой Маринетти «Война – это единственная гигиена мира», когда же «продолжатели», как их назвал Максимка, продолжать и вовсе не хотели, а лишь запивали очередное эфемерное горе. И этим Екатерина Васильевна мне приоткрыла глаза. Никакой связи в словах моего друга нет. Точнее есть, но совсем в другом. Вот откуда у Макса страсть к алкоголю. Или же наоборот, к этому литературному течению. Всё просто, он хотел перекрыть грязь претенциозностью… А ещё получить автомат.       Максим сдался под натиском преподавателя. Он заткнул за пояс свои высказывания. И начал с остальными одногруппниками и девочками с первого музыкального, с которыми у нас была сдвоенная пара, бурно обсуждать, отчего был пожар. Он твердил про мистичную балку. Ему в ответ заявляли о сгоревшем блинчике в микроволновке, поджоге и даже, блять, молнии! Во время снегопада! Слышал когда-нибудь о таком? Вот и Максим не слышал, в очередной раз доставая свой телефон, на который записана огненная балка, практикующая левитацию. Ничего, собственно, интересного для меня там не было, но поражало, как быстро слухи распространяются по институту.       Когда Екатерина Васильевна читала цитаты сюрреалистов: «Я хочу, чтобы человек молчал, когда он перестаёт чувствовать» и «Красота должна быть подобна судороге — иначе ей не выжить…», для последующего обсуждения и пояснения сказанного в своей стебущей манере, прозвучало вновь хрю-хрю. «Да он издевается» - подумал я, обвиняя Макса в свинстве… Но как тогда объяснить это хрюканье уже на третьей паре – на английском? Здесь вообще не было контекста для цитат Ерофеева. Какого?...       Я приподнялся со своего мата, что лежал под трибуной. Виноват, спал, ведь знал, что англичанка на сессии будет давать поблажки даже Денису, который у неё появляется дай Бог раз в месяц. Оглянулся вокруг: на людей, сидящих на задней трибуне, на передней, что над моей головой, на англичанку, а, самое главное, на моего надоедливого друга. Но даже и эта, казалось бы, ебучая затычка нашла своё пристанище на плече у Маши Дунай. И он, и Маша мирно спали на задней трибуне, покуда Славик их фотографировал, как он говорил: «На память внукам». А кто тогда это был? Кто свинячит в наше студенческое информационное поле? Или только моё поле загрязняется?       Ну, конечно! А как же ещё? Как только я понял, что далеко не человек хрюкал все три пары, послышался цокот копыт и… взмах крыльев, звук которых становился всё слабее за открытым окном. Да, друг мой, это Апру. Гаспи же не могли меня оставить без слежки. Однако на глаза мне он не попадался. Лишь… давал знать, что мы с бурмом не одни. По тонкой они ходят струнке, скажу я тебе так. По очень тонкой, ведь они пытаются обуздать наш с Больцом нрав. Продиктовать нам, как себя вести, то есть скромно, без всяких эксцессов. Как полагает себя вести школьнику, пока на него смотрит учитель. Но ничего, суки, я найду как избавиться от ваших глаз. И тогда уж я сорву ваш «урок».